В его взгляде промелькнула целая гамма чувств. Вначале проступило недоверие, острое и холодное, как лезвие ножа. Затем паника, животная, инстинктивная, паника человека, чей самый тщательно охраняемый секрет вдруг произнесен вслух посторонним. И за паникой надежда. Такая хрупкая и такая яростная, что на нее было больно смотреть.

Но Павел не выдал себя.

Вот что значит работа в подполье. Там, где одно неосторожное слово — это не выговор и не штраф, а кандалы, этап и рудник. Павел едва заметно дернулся и замер. Потом медленно выпрямился. Когда он повернулся к владельцу лавки, его голос звучал относительно ровно:

— Иван Кузьмич, я, пожалуй, прервусь. Помогу мальчику выбрать материал для переплета. Покажу, что у нас есть из кожи.

Старик за прилавком даже головы не поднял.

— Угу, — буркнул он, не отрываясь от гроссбуха. — Только в долг ничего не давай. С приютских спросу нет.

— Разумеется.

Павел шагнул ко мне, и я увидел, чего ему стоило это движение. Ноги слушались плохо. Он слегка покачнулся, как человек, вставший после долгой болезни. Потом положил мне руку на плечо и развернул в сторону дальних стеллажей, в самый темный угол лавки.

Хватка на моем плече была железной. Павел вел меня мимо стеллажей, мимо стопок неразобранных книг, мимо рулонов кожи и холста, и каждый его шаг был подчинен единственной цели: увести меня как можно дальше от чужих ушей.

Мы остановились у самой стены, между двумя шкафами, набитыми ветхими фолиантами. Павел снял руку с моего плеча, повернулся и уставился мне в лицо с таким выражением, которое я за всю свою прежнюю жизнь видел, может быть, дважды. Так смотрят, когда мир, казавшийся таким устойчивым, вдруг начинает рушиться.

— А чтобы рассчитать этот вес, — прошептал Павел, и голос его уже не дрожал, а скрипел, как несмазанная петля, — какой брали коэффициент перехода от фантазии к формуле?

Контрольный вопрос. Вторая часть кода, которую знали только мы с ним.

— Ноль целых, триста тридцать три в периоде, — ответил я без колебаний. — Число, которое напоминает, что любая точность — лишь приближение к истине.

Одна треть. Бесконечная периодическая дробь. Ответ, который выглядит простым, пока не начинаешь его записывать в десятичном виде. И тогда он тянется в бесконечность, никогда не достигая точного значения. Я выбрал его как символ всей нашей работы: вечное стремление к идеалу, который по определению недостижим, но от этого не менее реален.

Павел прикрыл глаза. Мягко и медленно, как человек, принимающий удар, к которому готовился очень долго, но все равно пропустил. Его губы беззвучно шевельнулись. Эта странная задумчивость длилась всего несколько секунд.

Спохватившись, он резко, почти грубо, схватил меня за локоть и потянул еще глубже, к самой дальней полке, где стояли толстые тома энциклопедий, которые явно не брали в руки годами.

— Это… невозможно, — выдохнул он. Шепот был едва слышен. — Как?

Я посмотрел на него снизу вверх, а потом произнес тихо, быстро и деловито:

— Детали позже. Лавка под наблюдением?

Переключение было мгновенным. Я видел, как эмоции, бушевавшие в глазах Павла всего секунду назад, ушли, придавленные чем-то более тяжелым и привычным: инстинктом самосохранения.

— Возможно, — ответил он, и голос его звучал теперь жестко и собранно. — Да, здесь нельзя. Не сейчас.

— У меня есть место. Незасвеченное и защищенное.

Павел посмотрел на меня с той настороженностью, которая свойственна людям, слишком долго жившим в мире, где каждое предложение помощи может быть ловушкой. Его брови сошлись к переносице, скулы нервно сжались.

— Где?

— Васильевский остров. Тучкова набережная, дом пятнадцать. Сгоревший полуразрушенный склад. Западная стена, третий слева от угла гранитный блок. Он на шарнирах. Чтобы открыть, надо нажать вниз и на себя.

Павел замер. Я чувствовал, как работает его мысль, быстро и лихорадочно перебирая варианты. Тучкова набережная. Сгоревший склад. Гранитный блок на шарнирах. А вдруг это ловушка?

Паранойя опытного конспиратора взяла верх.

— То есть ты хочешь, чтобы я вот так просто отправился в какие-то развалины⁈ — прошипел он, и в его шепоте промелькнули нотки подозрения. — Не знаю, кто ты такой, но…

Я перебил его. Мягко, но непреклонно. Тем самым тоном, которым когда-то останавливал паникующих перед экзаменами студентов и бунтующих коллег на ученых советах.

— Павел, кто научил тебя проверять резонанс контура не приборами, а кончиками пальцев?

Он вздрогнул. Я продолжил, не давая ему времени на новые сомнения.

— Кто сказал, что лучший тестер неисправностей — это не бездушный инструмент ремесленника, а верно направленное любопытство ученого?

Еще один удар. Еще одна деталь, которую невозможно выудить из учебников или доносов. Потому что этих слов не было ни в одной лекции, ни в одной записи. Они были сказаны мной в мастерской, вечером, за чашкой остывшего чая, когда Павел после двенадцати часов работы наконец нашел неисправность в эфирном контуре, которую четверо опытных инженеров искали неделю. Нашел просто проведя кончиками пальцев по обмотке и почувствовав, где нить вибрирует неправильно. Я тогда удовлетворенно поставил чашку на стол и произнес эти слова.

— Там, внутри, моя старая лаборатория, — продолжил я, и теперь мой голос стал тяжелее и весомее. — Место, где ты сможешь работать, не опасаясь, что за тобой придут.

Пауза.

— Или ты хочешь и дальше прятаться по норам, как загнанная мышь?

Последнюю фразу я произнес без жестокости и без презрения, но с усталой, бесконечной печалью человека, который видит, во что превращается его лучший ученик. Загнанная мышь. Так долго нести в себе знания, способные изменить мир, и в итоге клеить чужие книжные корешки в полутемной лавке на Сенной.

Павел ничего не ответил, лишь вновь впился в меня долгим и пристальным взглядом. Его глаза метались по моему лицу и искали то, что нельзя подделать. И я почему-то был уверен, что он обязательно это найдет.

Потому что есть вещи, которые не зависят ни от тела, ни от возраста, ни от голоса. Есть нечто, назовите это волей, характером, сущностью, что проступает сквозь любую оболочку, как чернила сквозь промокашку. Стальная, терпеливая, непреклонная воля. Усталая мудрость, которой не бывает у детей.

Не прошло и минуты, как я понял, что он наконец-то это заметил. Заметил неутомимую энергию, которая лежала поверх всего остального. Энергию человека, который пережил собственную смерть и обнаружил, что по ту сторону нет покоя, а есть только новая работа.

Это невозможно подделать. Никакой актер, никакой провокатор из Третьего отделения не смог бы вложить в глаза ребенка этот огонь неутомимой деятельности. Для этого нужно было прожить жизнь Константина Радомирского.

Павел сдался.

Я видел, как это произошло: плечи, стянутые узлом напряжения, чуть опустились. Нервно сжатая челюсть расслабилась. Он коротко и резко кивнул.

— Дом пятнадцать. Гранитный блок. Хорошо.

— Завтра, — сказал я. — В это же время. Приходи один. Если почувствуешь слежку — отбой. Попробуем ровно через неделю.

Павел кивнул снова. На этот раз гораздо уже увереннее.

— Завтра. Шестнадцать часов. Один.

Он секунду помолчал, и добавил:

— Если не получится или сорвется, — голос Павла приобрел ту холодную деловитость, которая приходит, когда эмоции окончательно загнаны в клетку и за дело берется профессионал, — сигналом будет белый платок в руке нищего у Поцелуева моста.

Я поднял бровь. Не потому что метод был плохим. Напротив. Нищие у Поцелуева моста сидели всегда, в любую погоду, как часовые на бессменном посту. Но вот белый платок в грязной руке — это необычно. Бросающаяся в глаза деталь, которая ничего не значит для постороннего глаза и абсолютно однозначна для того, кто знает, что искать. Классика конспирации.

— Договорились, — кивнул я. — Теперь вернемся к книгам.

И вот тут предстояло сделать самое трудное.

Надо было вновь стать мальчиком, обычным приютским сиротой.

Я видел, как Павел борется с той же непростой метаморфозой. Как он выпрямляется, одергивает фартук, проводит ладонью по лицу — жест, стирающий все, что было секунду назад, возвращающий на место маску переплетчика Елагина, тихого, усталого, ничем не примечательного мастерового. Он сделал полшага назад, взял с полки первый попавшийся томик, повертел в руках и заговорил — громко, нарочито буднично, чтобы Иван Кузьмич за прилавком слышал каждое слово:

— Вот, гляди. Если хочешь помимо переплетных работ что-то еще, то это как раз то, что надо. Для приюта тебе ничего дорогого не нужно. Вот этот сборничек, басни Крылова позапрошлогоднего издания, вполне подойдет. Переплет простой, картон с холстом, но сделан крепко. Десять копеек медью, и книга будет еще долго служить приюту.

Голос его звучал ровно, деловито, с легкой покровительственной ноткой мастерового, снисходящего до малолетнего клиента. Ни одной фальшивой ноты.

Я принял подачу.

— Десять копеек? — переспросил я чуть неуверенно с просительными интонациями. — А за восемь не отдадите? У нас каждая копейка на счету…

Я увидел, как дрогнул уголок его губ. Легкая, едва заметная усмешка. Он узнал и это. Я всегда торговался. Даже когда мог заплатить полную цену, торговался из принципа, потому что считал умение вести переговоры таким же инструментом, как паяльник или логарифмическая линейка.

— Девять, — сказал Павел. — И это мое последнее слово.

— Хорошо.

Мы вышли из-за стеллажей. Я впереди, он на полшага сзади. Мальчик и мастеровой, обсудившие несложный заказ. Иван Кузьмич оторвался от гроссбуха ровно настолько, чтобы принять у меня девять медных копеек, пересчитать их с ленивой тщательностью и бросить в ящик прилавка.

— Квитанцию выписывать? — рассеянно спросил он.

— Не нужно, — ответил я. — Спасибо, Иван Кузьмич.

Старик хмыкнул, что могло означать как «пожалуйста», так и «проваливай», и вернулся к своим цифрам.

Я взял книгу — тоненький, потрепанный томик басен с выцветшей обложкой, на которой едва угадывался силуэт вороны с сыром, — и направился к двери. Уже взявшись за латунную ручку, я обернулся.

Павел сидел на своем рабочем месте. Взяв в руки резак, он склонился над недоделанной книгой. Со стороны он выглядел, как мастеровой, вернувшийся к работе после минутного перерыва. Ничего необычного, что привлекло бы внимание непосвященного обывателя. Но я знал куда смотреть и видел, что руки Павла едва заметно дрожали.

Наши взгляды еще раз встретились. В глазах Павла проглядывала все еще тонкая, но при этом уже прочная решимость. И в этот момент я окончательно понял, что он точно завтра придет, не передумает.

Толкнув дверь, я вышел из лавки под хриплый звон колокольчика. Влажная свежесть Сенной площади ударила мне в лицо, смывая запах старой бумаги и кожи. Я шагнул на мостовую и, не оглядываясь, двинулся прочь.

Шел я неторопливо и размеренно, держась правой стороны тротуара, огибая лужи и мусорные кучи, пропуская извозчиков на перекрестках. Спешить было некуда. Дело сделано, а времени — хоть отбавляй.

Когда тело движется привычным маршрутом, голова освобождается. Это правило я понял еще в прошлой жизни, когда лучшие идеи приходили ко мне не за рабочим столом, а во время вечерних прогулок по набережной. Сейчас мысли были совсем другого сорта, но принцип оставался тем же.

Павел работает. Он долгое время адаптировал мои формулы для кустарного производства. Это следовало из тех чертежей, что достались мне через Кирпича. Значит, вокруг Павла есть сеть. Люди, которые умеют работать руками, которые имеют доступ к материалам и инструментам, которые знают, что такое эфирный контур и с какого конца держать паяльник.

Мне нужна эта сеть.

И мне нужен Павел. Но не как исполнитель, не как еще одна пара рабочих рук. Мне нужен его уникальный ум.

Мой эфирный стабилизатор в руках Павла превратился в нечто иное. Он упростил схему. Убрал из нее все, что требовало дорогих материалов и промышленных мощностей. Свел четырнадцать контуров к семи. Заменил серебряную обмотку медной, компенсировав потерю проводимости хитрой системой резонансных перемычек. Он сделал мою идею доступной. Превратил лабораторный прибор в инструмент, который можно собрать в подвале.

И это ли не доказательство его блестящего ума?

Через четверть часа я свернул в знакомый переулок. Впереди показались ворота приюта. Я замедлил шаг, деактивировал Око, поправил книгу под мышкой и придал лицу выражение усталого, но довольного мальчишки, выполнившего поручение.

— Книжку вот для приюта купил, — сказал я, показывая Григорию обложку. — По благословению отца настоятеля. Басни Крылова. Для младших.

Григорий покосился на книгу, потом перевел взгляд на меня.

— Недосуг им читать. Пусть лучше руками учатся работать, — недовольно буркнул он. — Зря только деньги перевел, лекарь.

— А это мы еще посмотрим, Григорий Степаныч, — иронично улыбнулся я и бодрым шагом направился к своему бараку.