Но главной медицинской победой недели стал Афанасий.

Толокнянка, добытая у Ефима в ту безумную вылазку, оправдала каждую каплю пота, пролитого во время сумасшедшего забега через весь Петербург. Я приготовил настой по классической рецептуре: столовая ложка сухих листьев на стакан горячей, но не кипящей воды, томить на слабом жару полчаса, процедить, пить по трети стакана три раза в день. Просто. Эффективно. Проверено многолетней практикой.

Когда настоятель получил первую порцию настоя для Афанасия, то, к его чести, не стал задавать лишних вопросов, а просто передал запечатанную склянку и инструкцию Анне Дмитриевне через посыльного.

Спустя три дня пришёл лаконичный ответ. «Афанасию значительно лучше. Боли отступили.»

Когда я отправил через настоятеля вторую порцию — свежую, на этот раз с добавлением полевого хвоща для усиления мочегонного эффекта, — произошло нечто, чего я не планировал. Вернее, планировал, но не ожидал так скоро.

Анна Дмитриевна лично поблагодарила настоятеля за попечение о верном слуге. Поблагодарила в письме, которое настоятель, не удержавшись, показал мне. Всё-таки это была благодарность от графини и мою причастность к ее получению никто особо не оспаривал.

Мне же графиня передала отдельно, через настоятеля, на словах: «Ты сделал доброе дело, Алексей. Спасибо тебе».

Настоятель произнёс их буднично, мимоходом, словно речь шла об очередной рутинной канцелярской работенке. Но я услышал в них другое. Не формальность, и даже не вежливость знатной дамы, обращённую к приютскому сироте, а самую настоящую искренность.

Анна Дмитриевна помнила. Я был абсолютно уверен, что она помнила не только имя мальчишки, который спас её кучера от приступа, но помнила и связанное с этим ощущение. Тот мгновенный, необъяснимый укол узнавания, который она, вероятно, списала на нервы, на потрясение, на жару. Но который не давал ей покоя. Я видел это тогда, во дворе, видел, как она искала в моём лице что-то, чему не могла дать определения. Словно мелодию, услышанную во сне.

Её интерес ко мне не угас. Он тлел, как уголь под пеплом. И каждая порция лекарства для Афанасия была щепкой, брошенной на эти разгорающиеся угольки.

Хорошо это или, учитывая, что сделал с Радомирским Император, слишком опасно?

Кто знает… Время покажет.

Остальные итоги недели я мог бы перечислить кратким списком, как заносил когда-то в лабораторный журнал результаты экспериментов: сухо, точно, по пунктам. Но все-таки сделаю это несколько подробнее, чтобы раскрыть некоторые интересные моменты.

Итак, начнем с Костыля.

Мой агент внешних связей — весьма громкое название для хромого мальчишки с воровским прошлым, но, чёрт возьми, какое же оно точное! Так вот, мой агент использовал свою относительную свободу перемещения на полную катушку. Официально он выполнял мои поручения: относил записки, забирал заказы у Фроси, ходил на рынок за мелочами, которые я не мог достать сам. Неофициально — работал, как разведчик и добытчик за линией фронта.

За неделю он раздобыл через своих знакомых старьёвщиков несколько вещей, ценность которых для нашего дела было трудно переоценить. Два медных ковшика, мятых, с налетом патины, но целых и пригодных для нагрева. Набор деревянных ложек разного размера: от крошечной, годной для отмеривания порошков, до широкой, которой можно было помешивать отвары в котелке. Моток пеньковой бечёвки. Три глиняных горшочка с крышками, все в идеальном состоянии. И жемчужина его добычи — маленькие аптекарские весы. Латунные, потемневшие от времени, с одной чуть погнутой чашкой, но рабочие.

Когда он выложил свою добычу передо мной на верстак, бережно, одну вещь за другой, как ребёнок раскладывает найденные на берегу ракушки, я даже не сразу нашёлся, что сказать. Весы. Настоящие аптекарские весы. Да еще и полный набор гирек к ним. С ними точность дозировки переставала зависеть от отмеривания на глазок и становилась вполне понятной наукой.

— Где ты все это откопал? — только и смог удивленно спросить я.

Костыль с нарочитой небрежностью пожал плечами, но глаза его заблестели.

— Старик Прохор, что на Сенной старьём торгует. У него жена померла в прошлом месяце, аптекарша бывшая. Он и сбывает её вещи потихоньку. Я ему за весы табуретку починил и ножи наточил.

Что? Починил табуретку и наточил ножи? За аптекарские весы, которые в лавке стоили бы рубль серебром, если не больше? Серьезно⁈

Я посмотрел на Костыля, на его худое, острое лицо, на руки, испещрённые старыми шрамами, на ногу, которую он привычно отставлял в сторону, чтобы сильно не нагружать, и подумал: этот мальчишка стоит десятерых. Он не умел готовить отвары, как Мышь. Не умел часами сидеть у огня, как Тим. Но он был способен на то, чего не мог никто из нас: находить, выменивать, договариваться. Превращать мусор в ресурс, а случайное знакомство — в полезную связь.

В моей прошлой жизни таких людей называли снабженцами от бога. И без них не работала ни одна фабрика.

Теперь пару слов о лаборатории, сердце нашей империи.

Наша тайная база за неделю преобразилась. Не до неузнаваемости, конечно. Снаружи это по-прежнему был закуток за полуразрушенным амбаром в дальнем углу приютского двора. Закуток, заросший лопухами и крапивой, мимо которого все посторонние торопливо проходили, не поднимая головы. Но вот внутри…

Тим и Костыль, работая в свободные часы, соорудили вдоль амбарной стены полки. Грубые, из обломков досок и деревянных брусков, но прочные. На них теперь стояли в ряд глиняные горшочки с ингредиентами. Каждый был подписан угольком на стенке. Ромашка. Мята. Липа. Валериана. Пустырник. Хмель. Толокнянка. Мёд. Мука. Отдельная полка для готовой продукции: мыло слева, пилюли в горшочках справа. Каждая партия мыла завёрнута в чистую тряпицу и перевязана бечёвкой.

Крышу лаборатории тоже подлатали. Не заново перекрыли — на это не было ни материалов, ни времени, — но надежно заделали пару образовавшихся прорех новыми обрезками парусины.

Теперь пару слов о печи. Она была моей особой гордостью. По сути это была та же самодельная конструкция из кирпичей, которую мы соорудили ещё в первую неделю работы. Но теперь Тим расширил конструкцию и обложил её дополнительным слоем глины, замешанной с конским волосом — старый приём, усвоенный мной еще в прошлой жизни во время наблюдения за процессом изготовления деревенских печей. Теплоотдача выросла, расход дров снизился. А самое главное — вытяжка. Костыль с виртуозной изобретательностью заправского инженера соорудил из жестяных обрезков и куска водосточной трубы, найденного на свалке, подобие дымохода, выведенного в щель под крышей. Дым теперь не скапливался внутри, а уходил наружу, рассеиваясь в зарослях бузины, росшей у задней стены.

Запах, конечно, никуда не делся. Но запах трав — это не запах гари. Если кто и учуял бы его, списал бы на полынь и мяту, росшую на пустыре по другую сторону приютского забора.

С недавних пор Сердце перестало быть просто укрытием и штучной лабораторией. Теперь оно стало мастерской. Маленьким, тайным, но уже вполне оформившимся производственным цехом.

Авторитет.

Скользкое слово, как по мне. Да еще и опасное. В приюте, где иерархия строилась на кулаках и страхе, авторитет означал одно: тебя боятся. Боятся — значит, слушаются. Слушаются — значит, ты главный.

Но мой авторитет был совсем другого сорта. И именно поэтому он оказался прочнее.

За две недели я прошёл путь от бесправного новичка через подпольного знахаря к помощнику настоятеля. Каждая ступень меняла не только мой статус, но и то, как на меня смотрели. Бесправного новичка можно было побить. Знахаря побаивались, но втайне презирали: травки-муравки, бабье дело. А вот помощник настоятеля это уже был человек системы. Человек при власти. Пусть при чужой, пусть при заёмной, но при власти.

Ко мне теперь приходили не только за лечением. Ко мне приходили за советом.

Двое мальчишек из барака для самых старших, Жила и Копейка, оба на голову выше меня и вдвое шире, явились ко мне с вопросами, от которых я чуть не поперхнулся чаем. Жила хотел написать письмо матери, которую не видел три года и не знал, жива ли она. Он не умел писать и пришёл спросить, не напишу ли я за него.

Конечно же я написал. Вот только адреса он не знал. Помнил лишь, что деревня называется Горки, и находится где-то под Тверью, а мать зовут Марфа Жилина. Письмо, скорее всего, никогда не дойдёт. Но Жила ушёл от меня с таким видом, словно я вернул ему веру во что-то утраченное. Что-то, чему нет цены ни в медных копейках, ни даже в серебре.

Копейка спросил, правда ли, что от чесотки можно помереть. Я объяснил, что от чесотки — нет, но от расчёсов может пойти заражение, и вот от него — да, можно. И показал, как правильно мыть руки и места расчесов. Он слушал с такой серьёзностью, будто я открывал ему тайны мироздания.

Моя команда пользовалась негласными привилегиями. Мышь больше никто не трогал. Вообще никто. Даже те, кто раньше ради забавы просто дёргали её за косу, теперь обходили стороной. Не из страха перед мной, а из понимания, что Мышь — это часть чего-то большего. Часть механизма, который производит то, что нужно всем. Тронешь шестерёнку — остановится весь часовой механизм. А значит не будет горошин Крепкого сна. А значит снова ночи без сна, снова кошмары, снова боль.

Это была неписанная логика рынка. Жестокая, но эффективная.

Тим теперь ходил по приюту с расправленными плечами. Это было незаметное, почти неуловимое изменение, но от меня оно не укрылось. Мальчишка, который две недели назад вжимал голову в плечи при каждом окрике старшего, теперь смотрел прямо. Не дерзко, а просто прямо. Как человек, знающий своё место и свою цену.

Костыль… Костыль оставался Костылём. Тихий, наблюдательный, с ироничной усмешкой, которая появлялась на его лице всякий раз, когда он замечал что-то забавное или глупое в поведении окружающих. Но теперь к этой усмешке прибавилось кое-что новое, какое-то внутреннее непоколебимое спокойствие. Спокойствие человека, у которого есть дело, есть люди, которым он нужен, и есть будущее, пусть и туманное, но не безысходное.

И наконец — я сам.

Тело Лиса менялось. Медленно и неохотно, как земля, которая оттаивает после долгой зимы.

В первую очередь этому способствовало улучшенное питание. Спасибо Фросе и нашей негласной договорённости: я лечил её больную спину травяными компрессами, она «не замечала», что часть каши и хлеба уходит не в общий котёл, а в миски нашей команды. Я больше не ощущал того постоянного, глубинного голода, который в первые дни сводил с ума. Не то чтобы я ел досыта, до этого было еще далеко. Но граница между «голодаю» и «могу думать о чём-то, кроме еды» была пройдена. И это многое значило.

Рёбра всё ещё проступали под кожей, когда я поднимал руки. Запястья оставались тонкими, как у девчонки. Но мышцы — те крохотные, жалкие мышцы, которые достались мне в наследство от прежнего хозяина этого тела, — начали уплотняться. Не расти, а именно уплотняться. Разница тонкая, но для человека, разбирающегося в физиологии, существенная. Волокна, которые раньше были рыхлыми и слабыми от хронического недоедания, получили наконец строительный материал и начали восстанавливаться.

Немалую роль в этом играли пробежки. Два-три раза в неделю я выходил за ворота якобы на сбор трав и бежал. Не так, как в ту первую, безумную вылазку на Васильевский остров, когда я едва не потерял сознание на обратном пути. Нет. Теперь я бежал размеренно, в ровном темпе, контролируя дыхание. Двадцать минут туда, двадцать обратно. Собирал по дороге то, что попадалось — подорожник, мать-и-мачеху, крапиву, — чтобы вернуться не с пустыми руками и не вызвать подозрений.

Выносливость росла. Не скачками, постепенно, но, тем не менее, росла. Если в первый день я задыхался после пяти минут бега, то теперь выдерживал пятнадцать, прежде чем лёгкие начинали гореть. Через месяц, если темп и регулярность сохранятся, смогу бежать двадцать пять-тридцать минут без остановки. Через два добегу до Васильевского острова и обратно без риска свалиться в придорожную канаву.

А ещё — сон. Удивительно, как много значит сон для тела, которое отчаянно пытается восстановиться. Мои собственные пилюли — я принимал по одной детской горошине перед сном — давали мне шесть-семь часов ровного, глубокого отдыха. Без кошмаров. Без тех мучительных пробуждений посреди ночи, когда сознание Лиса и память Константина сталкивались, как два встречных поезда, оставляя после себя только звон в ушах и мокрую от пота рубаху.

Уровень стресса снизился. Не до нуля, конечно. В приюте, где каждый день может принести новую угрозу, полностью стресс не исчезает никогда. Но он перешел с терпимого на управляемый уровень. Я перестал просыпаться с ощущением, что мир вот-вот рухнет. Перестал вздрагивать от каждого шороха за дверью. Перестал считать каждый вдох, каждый шаг, каждый взгляд в свою сторону.

Я начал жить. Не выживать, а именно жить.

И теперь мне пора было приступать к следующему пункту своего долгосрочного плана по возвращению Константина Радомирского.

Загвоздка состояла только в одном: этот пункт был весьма и весьма рискованным.