Зимний дворец

Император был в ярости. Он ходил по кабинету быстрыми, рублеными шагами, как человек, который уже десять раз мысленно казнил всех вокруг, но всё ещё не определился, с кого именно начать.

— Человек года! — зло повторил он. — Нет, вы только подумайте. Это же открытый демарш против меня. И кто? Юсупов? Да он всем обязан Романовым.

Только что до Императора дошли слухи, что в ежегоднике журнала “Времена”, который должен выйти в следующем месяце, собираются объявить Уварова человеком года.

— Да что Павел вообще себе позволяет? Если бы не мой род, то он бы влачил жалкое существование. Издай я закон, запрещающий монополию на информацию, как это сделано во многих странах, его бумажная империя бы пала быстрее Карфагена!

У стены, чуть в тени, стоял его старый доверенный слуга. Он был из тех людей, что при дворе переживают поколения фаворитов, министров и интриганов просто потому, что умеют говорить ровно тогда, когда это действительно нужно.

— Карфаген осаждали три года, Ваше Величество, — почтительно заметил он.

Император резко посмотрел на него:

— Благодарю. Это именно та деталь, без которой я бы не смог пережить сегодняшний день.

Слуга склонил голову, не меняясь в лице:

— Я хотел сказать, Ваше Величество, что империи и императоры куда более стойкие, чем мы привыкли считать. Возможно, вся эта шумиха через время покажется лишь комариным писком.

Александр раздражённо отмахнулся и вновь заходил по кабинету. На самом деле он прекрасно понимал, что никакого закона о демонополизации прессы издавать не станет. В конце концов, монополия Юсупова была выгодна власти. Гораздо проще контролировать одного человека, чем сотни. Этот негласный договор между троном и прессой работал десятилетиями: мы не трогаем его бизнес и закрываем глаза на то, какими методами он давит конкурентов, а он, в свою очередь, не публикует того, чего нам бы не хотелось видеть на страницах газет.

Идеальная схема: удобная, надёжная, выгодная для обеих сторон. Но…

Юсупов решил поставить на ней крест. Более того, он начал выпускать материалы, которые хоть и не содержали прямых обвинений, но по сути били ровно в одно место: Император глуп, предвзят и ошибается.

Конечно, открыто подобного никто не писал. Настолько самоубийц в столице не водилось. Но общий посыл читался слишком ясно. Уваров обвинён ошибочно. Уваров — герой Империи. Благороднейший и честнейший аристократ новой эпохи, которого любит простой народ.

Просто кошмар. Это были уже не статьи. Это были прямые угрозы власти.

— Сегодня “человек года”, а завтра что? — тихо процедил Александр. — Спаситель Отечества? Надежда Империи? Новый голос эпохи?

— Формулировки и правда становятся смелее, — осторожно заметил слуга.

— Смелее? — Император резко остановился. — Они становятся преступными.

В этот момент дверь открылась, и в кабинет вошёл Меньшиков.

Без доклада. Без согласованного визита. Просто вошёл. Впрочем, он делал так не впервые. Вот только отношение Императора к нему уже не было прежним.

— Я надеюсь, у вас есть очень веская причина для подобной дерзости, — ледяным голосом сказал он.

Меньшиков, как всегда, выглядел невозмутимым. Это спокойствие в последнее время бесило Александра чуть ли не сильнее, чем всё остальное.

— Есть, Ваше Величество, — сухо ответил князь. — Я вновь вынужден обратить ваше внимание на то, что Анастасия манипулирует вами.

Император медленно выпрямился.

— Мне плевать, что ты считаешь, — отрезал он. — Она – моя кровь. А нет ничего важнее императорской крови. И если она говорит, что так было, значит так и было.

Меньшиков молчал.

— Ты уже не впервые поднимаешь эту тему, — продолжил Александр, чувствуя, как внутри начинает закипать ярость. — И я хочу, чтобы ты уяснил раз и навсегда: это был наш последний разговор на этот счёт.

Но князь оставался всё таким же спокойным. Ни страха, ни возмущения, ни попытки оправдаться. Словно разговаривал не с Императором, а с равным себе. Это спокойствие было почти вызывающим.

— А я, в свою очередь, знаю о том, что ты без моего одобрения вернул Уварову статус аристократа, — резко сказал Александр.

Меньшиков чуть склонил голову:

— Я действовал в соответствии с законом. Статуса аристократа Уваров был лишён безосновательно. Я всего лишь исправил допущенную ошибку.

Император вскинул голову:

— Хочешь сказать, что это моя ошибка?!

И вот тут он действительно почувствовал это мерзкое, липкое ощущение. То самое, от которого хотелось крушить мебель и отправлять людей в ссылку. Ощущение, будто абсолютная власть перестаёт быть абсолютной. Будто его слово — уже не последний закон, а повод для обсуждения. Для споров. Для чьих-то “исправлений”.

Меньшиков и теперь не дрогнул:

— Я лишь служу на благо Империи. И мой долг – делать это честно и справедливо. Именно этот долг обязывает меня вновь обратить ваше внимание на поведение вашей племянницы.

— Вон, — тихо сказал Император.

Меньшиков не двинулся.

— Вон! — рявкнул Александр так, что даже стёкла в оконных рамах дрогнули.

На этот раз князь молча поклонился и вышел. Дверь закрылась и на несколько бесконечных секунд в кабинете было слышно лишь тяжёлое дыхание Императора.

— Он больше мне не верен, — тихо произнёс Александр.

— Он всегда был верен Империи, Ваше Величество, — осторожно заметил слуга.

Император резко повернулся к нему:

— Именно это меня сейчас и беспокоит.

Он подошёл к телефону и снял трубку:

— Соедините меня со ставкой. Немедленно.

Император барабанил пальцами по столу, чувствуя, как в голове одна за другой складываются неприятные мысли. Меньшикову больше нельзя доверять. За ним нужно следить. Тщательно. И желательно чужими глазами. Самыми надёжными. Генерал-командующий подойдёт идеально. Он достаточно зол на Уварова, достаточно амбициозен и ещё не настолько умен, чтобы начать играть в собственную игру. И самое главное – он бесконечно предан лично мне, особенно, после того скандала, что устроил Никитин в связи с задержанием его сына на катере. Лишь моё слово смогло спасти его от гнева аристократии, возмущённой таким поведением.

Наконец в трубке ответили.

— Генерала-командующего ко мне. Срочно, — сухо приказал Император.

На том конце повисла короткая пауза, а затем вежливый голос ответил:

— Ваше Величество, генерал-командующий более не может прибыть.

— Это ещё почему? — возмутился Император, привыкший, что его приказы выполняются беспрекословно.

— Он отправлен в отставку в связи со служебным расследованием его деятельности, — прозвучали слова, заставившие Императора бросить трубку.

— Как? — тихо спросил он у пустоты. — Я ведь дал понять, что генерал пользуется моим полным доверием и покровительством.

Фраза “полное доверие” при дворе значила очень многое. Это была не просто любезность. Это была почти индульгенция. Чёткий, понятный всем намёк: этот человек находится под защитой Императора, и трогать его не следует. И вот теперь выясняется, что Никитин сумел продавить увольнение с позором “его” человека.

Что это, как не своеволие? Что это, как не демонстративное действие наперекор его ясно выраженной воле? Император медленно положил трубку и повернулся к слуге.

— Они что, совсем перестали меня бояться?

Слуга невозмутимо ответил:

— Никитин давно известен как сторонник Уварова, Ваше Величество. Один из первых, кто был замечен в явном фаворитизме к этому юноше.

Александр посмотрел на газету с заголовком, посвящённым Уварову, потом на закрытую дверь, за которой только что исчез Меньшиков, потом на телефон, который ещё недавно казался ему орудием власти, а теперь всё чаще приносил одни лишь дурные вести.

Слишком много людей вокруг вдруг начали действовать так, будто у них есть право на собственную волю.

Это раздражало. Это пугало. И самое страшное — это заставляло задуматься, не утрачивает ли он контроль уже не над отдельными людьми, а над самой Империей.

— Вызовите ко мне министра печати, — тихо сказал он.

— Немедленно, Ваше Величество.

Император вновь взял газету в руки и уставился на заголовок так, будто мог прожечь его взглядом.

— Если все они решили, что я ослаб, — произнёс он почти шёпотом, — то очень скоро узнают, как сильно ошибались.

***

Сегодня, как обычно, вместе со свежими газетами мне принесли целую пачку писем, записок и внутренних докладов от моих сотрудников. Часть была рабочей, часть, в основном от Стаса – привычно панической, а одна записка оказалась непривычно эмоциональной, тем более, что писала Аня.

Я развернул лист и уже после первых строк чуть нахмурился и стал читать внимательнее. Девушка негодовала. Причём не как сотрудница фирмы, а как женщина, у которой уже которую ночь не высыпается её мужчина. И она к этому не имеет ни малейшего отношения.

По её словам, Евгений последние дни “воюет с беспринципным скотом, лишённым совести, стыда и, вероятно, части головного мозга”. И этим скотом был не кто иной, как наш крупный клиент – владелец нового бренда корма для животных.

В соответствии с обозначенными мной условиями, в случае успеха моей затеи рекламы его нового бренда через конкурс красоты для животных, он должен был открыть приют для животных под патронажем его фирмы. И само собой я включил это в договор. На самом деле это было потрясающим рекламным ходом и он бы лишь выиграл от этого, но…

Аня писала, что едва шум вокруг конкурса улёгся и продажи пошли вверх, как наш предприимчивый друг внезапно решил, что благотворительность – это, оказывается, слишком дорого, невыгодно и вообще “не было предметом его искреннего делового интереса”.

Мало того, оказалось он ещё и начал откровенно хамить.

“Представляешь, он заявил Жене, что который пытается истребовать выполнение обязательств по вашему договору, что не ведёт переговоров с изменниками родины! Он раз за разом возвращал наши претензии и документы. Позволял себе оскорбительные комментарии в адрес тебя и Жени!” — писала Аня.

Да уж. Не ожидал я подобного поведения от настолько богатого и уважаемого человека. Видимо нет предела человеческой скупости и жадности.

“Из-за всего этого Женя уже несколько ночей подряд плохо спит, злится… Он начал курить, Даня! А ещё постоянно грозится, что если получит ещё хоть одну отписку, то приедет к тому в офис и засунет напечатавшему её юристу прямо… туда!”

— Вот же гнида, — искренне сказал один из людей Пса, когда я рассказал чем недовольна моя сотрудница.

— И не говори, — мрачно кивнул второй. — Да если бы не Уваров, о его корме вообще бы никто не знал.

— Предатель, — добавил третий с такой убеждённостью, будто того уже официально лишили чести, фамилии и права трогать котиков.

Сам Чёрный Пёс, сидевший в кресле у окна, раздражённо цыкнул языком:

— Да ещё и нет бы просто деньги зажал. Это, конечно, тоже свинство, но хотя бы привычное. Так нет же – приют для животных делать не хочет.

Он посмотрел на меня с искренним осуждением, будто лично я выбрал такого заказчика и добавил:

— Котики – это святое.

— Ауф! Истину глаголишь, — поддержал кто-то из его людей.

— Я могу с ним поговорить, — задумчиво сказал Пёс. — По душам. Очень доходчиво. Так, что он не только приют откроет, но ещё и сам начнёт в нём волонтёрить по выходным.

Я отрицательно покачал головой:

— Не надо. Приют он всё равно откроет. Но позже.

— И что, ты просто так это оставишь? Это же плевок в лицо тебе, твоим людям и всем любителям животных, — возмутился репер.

— О нет, — кровожадно улыбнулся я. — Я поступлю с ним куда жёстче.

— Как? — сразу оживился Пёс.

Я посмотрел на лежащие передо мной газеты, письма, записки и отчёты. На весь этот бумажный организм, который работал даже тогда, когда я сам был вынужден сидеть в тени.

— Я лишу его новый бренд лидерства на рынке, лишу его успеха и денег, — ответил я. — Он навсегда перестанет быть первым. Станет одним из многих.

В комнате стало тихо.

— И как же? — с интересом спросил кто-то.

— Элементарно, — пожал я плечами. — Мы поможем его конкурентам.

На лицах людей вокруг появилось то особенное выражение, которое всегда возникает, когда кто-то предлагает не просто отомстить, а сделать это красиво, системно и с особым цинизмом и жестокостью.

— Такая месть – как искусство, — уважительно заметил Пёс.

Я кивнул, но тут же задумался. Надо было быстрее связаться с Евгением и Алисой. Объяснить суть моей задумки и план её реализации. Но каждая такая связь сейчас была риском. Каждый выход из укрытия, звонок, встреча – всё это было чертовски опасным. И самое главное, что это было опасно не только для меня, но и для этих людей.

Я слишком хорошо понимал, что за моими приближёнными вполне могут следить. Более того, было бы странно, если бы не следили. А значит, любая встреча с Алисой, любой личный контакт с Евгением или кем-то из агентства мог привести хвост прямо сюда. Телефон тоже не давал ощущения безопасности. Если против меня уже задействовали такие ресурсы, то ждать можно было чего угодно, и прослушка – самое простое из этого.

***

Алиса, как и почти каждое утро, зашла в свою любимую кофейню Жан-Жак, что находилась неподалёку от офиса. Не задерживаясь у входа, она сразу подошла к стойке, заказала карамельно-ореховый капучино и, не поднимая глаз от папки с документами, взяла протянутый стакан.

Сев за барной стойкой, она машинально сделала глоток.

— Фу, это что за мерзость? — воскликнула она и, подняв взгляд, тут же потеряла дар речи.

Я стоял за стойкой в переднике, кепке и с выражением лица человека, который абсолютно счастлив варить кофе за копейки и никак не связан с беглым аристократом, которого сейчас ищет половина империи.

— Тс-с-с-с, — приложил я палец к губам.

Алиса уставилась на меня сияющими глазами.

— Божечки, я просто обязана сфотографировать тебя в этом переднике и шапочке, — шёпотом произнесла она.

— Только помни, что у меня тоже есть парочка твоих фотографий, — с угрозой ответил я.

— Уваров, ты такой скучный, — фыркнула Алиса, убирая телефон. — Да и кофе ужасно готовишь. Не то что Дима, который тут работает по утрам.

Я снова приложил палец к губам, намекая, что лучше не произносить мою фамилию вслух. Она тут же закрыла рот руками и виновато округлила глаза.

Если за Алисой и вели слежку, то сейчас она не делала ничего подозрительного. Просто зашла в кафе, куда заходила почти каждый день, чтобы выпить свой до безобразия сладкий кофе. А я всего лишь подменял местного баристу, который благодаря щедрому авансу и внезапно нахлынувшему желанию съездить к тётушке на дачу сегодня получил внеплановый выходной.

Я быстро и без лишних подробностей пересказал ей ситуацию с владельцем нового бренда кормов для животных. По мере рассказа лицо Алисы становилось всё мрачнее. Было видно, что она и без меня прекрасно ориентируется в происходящем.

— Я уже поговорила с отцом, — прошипела она, едва я закончил. — Он готов предоставить своих лучших юристов. Они разорвут этого наглеца в клочья…

Она резко осеклась, потому что к нам подошёл посетитель.

— Лавандовый раф, как обычно, — небрежно сказал он, а затем удивлённо посмотрел на меня:

— А где Дима?

— Временно отсутствует, — вежливо ответил я, уже готовя его раф.

Алиса всё это время с интересом наблюдала за моими умелыми действиями. Спустя минуту я уже поставил перед ним кофе с узором в форме листика на пенке. Мужчина сделал глоток, на секунду замер, а затем с искренним одобрением сказал:

— Бесподобно! Давно надо было взашей гнать этого Дмитрия, что тут работал до вас.

— Благодарю вас, — с достоинством кивнул я, не сводя при этом торжествующего взгляда с Алисы. — Приятно услышать мнение истинного ценителя.

Уходя, посетитель оставил щедрые чаевые и ушёл, насвистывая что-то себе под нос.

Алиса сузила глаза:

— Ты что, ему денег заплатил за этот спектакль?

— Так вот про приют для животных, — как ни в чём не бывало вернулся я к теме, одновременно бросив взгляд на часы. Пора было заканчивать. Если Алиса задержится здесь слишком надолго, это уже может вызвать лишние вопросы.

— Мы не будем с ним судиться, — продолжил я, изображая максимально поглощённого работой баристу. — Вот как мы поступим…

Рассказав Алисе что ей нужно будет сделать, я едва заметно кивнул в сторону двери, намекая, что наша встреча закончена.

Она потянулась через стойку, явно собираясь меня поцеловать, но я ловко отстранился и потряс баночкой с чаевыми.

— Вы можете отблагодарить меня за великолепный кофе.

Алиса с выражением глубочайшего оскорбления полезла в кошелёк, нашла там две монеты самого мелкого номинала и со звоном бросила их в банку.

— Щедро, — заметил я.

— Заслужил, — фыркнула она.

После чего, виляя бёдрами в шёлковых штанах и явно прекрасно осознавая, как это выглядит со стороны, направилась к выходу.

У самой двери она всё же обернулась, улыбнулась мне так, будто только что получила лучший кофе в своей жизни, и вышла на улицу.

Я проводил её взглядом, выждал пару секунд и только потом тихо выдохнул.

Ну что ж. Теперь осталось надеяться, что война за рынок кормов для животных будет не менее эффективной, чем моя карьера баристы.