Дом на Арсенальной набережной

Нестеров стоял у знакомой двери и прислушивался. Тишина. Он позвонил – никто не открыл. Постучал – тот же результат. Квартира была пуста и давно нежилая: пыль на дверной ручке, потускневший глазок, рекламные листовки, торчащие из-под двери.

Он направился к выходу из дома, но в лифте к нему сел кряжистый дедок. Тот самый. через которого Александр передал Даниилу ключ от тайной комнаты в поместье Волченко.

— Уварова ищешь? — сузив взгляд, спросил дед.

— Вы знаете где он? — вопросом на вопрос ответил тот.

Дед хмыкнул:

— А тебе зачем?

Нестеров мысленно пожал плечами. Он никогда не стеснялся использовать свой дар для достижения своих целей, поэтому властно сказал:

— Приказываю тебе рассказать всё что ты знаешь о местонахождении Уварова.

Дед несколько секунд он стоял молча, а потом поднял взгляд на Нестерова и заговорил с абсолютно ровным выражением лица:

— Уваров уехал в Москву. Живёт теперь на Арбате, в доме номер шестнадцать, квартира семь. Каждый вторник ходит в баню на Пречистенке, а по четвергам играет на балалайке в подземном переходе у Большого театра. Вход свободный, но за “Калинку-малинку” берёт отдельно.

Нестеров нахмурился. Приказ должен был заставить старика выдать местонахождение Уварова, но то, что он слышал, не вязалось ни с каким ментальным воздействием.

Дед выдержал паузу, снял очки и его лицо расплылось в ехидной ухмылке. Он расстегнул верхнюю пуговицу кофты и вытянул из-под неё цепочку с тускло мерцающим камнем.

— Что, менталист хренов? Опять думал мне в мозгах копошиться? А вот тебе кукиш! — он сложил фигу и сунул её Нестерову под нос. — В прошлый раз твои фокусы на мне прокатили, но я, знаешь ли, учусь на своих ошибках. В отличие от некоторых.

Защитный артефакт. Нестеров смотрел на камень и понимал, что старик подготовился. В прошлый раз приказ сработал и дед это запомнил, а теперь обзавёлся защитой. Но откуда у обычного пенсионера боевой защитный артефакт?

— Что вылупился, не ожидал? — Нестор Павлович покачал головой, убирая цепочку обратно под кофту.

Едва двери лифта раскрылись на первом этаже, Александр бросился к выходу. Его раскрыли. Дед знает о приказе, знает что перед ним менталист, а значит через час эта информация может оказаться у кого угодно.

— Куда засобирался? — окликнул его Нестор Павлович.

Нестеров остановился, не оборачиваясь.

— Пошли ко мне, поговорим, — сказал дед совсем другим тоном – спокойным и усталым.

Нестеров обернулся и подозрительно посмотрел на старика.

—Смотри не обделайся со страха. Давай уже заходи, солдат ребёнка не обидит, — проворчал тот и жилистой рукой задержал закрывающуюся дверь лифта..

Квартира Нестора Павловича была небольшой, но каждый квадратный сантиметр стен рассказывал историю, от которой у Нестерова перехватило дыхание. Медали и ордена в застеклённых рамках – не пять и не десять, а десятки, причём некоторые он видел только в музеях. Парадные сюртуки в открытом шкафу – три разных, каждый с нашивками, которые присваивались только высшим чинам тайных служб. И фотографии: Нестор Павлович, моложе на двадцать, тридцать, сорок лет, рядом с людьми, от чьих лиц у Нестерова расширились глаза. Императоры, канцлеры, главы иностранных разведок.

— Кто вы, чёрт побери, такой? — выдохнул Нестеров.

Нестор Павлович прошёл на кухню, поставил чайник и ответил, не оборачиваясь:

— Нестор Павлович Афонин, бывший глава тайной канцелярии Его Императорского Величества. В отставке. Уже давно в отставке, если честно, и очень этому рад.

Он достал две чашки, бросил в каждую по пакетику чая и повернулся к Нестерову:

— Садись. Разговор будет длинный.

Нестеров сел за маленький кухонный стол и некоторое время молчал, пытаясь уложить в голове тот факт, что сумасшедший старик, которого он считал безобидным пенсионером, руководил самой могущественной спецслужбой империи.

— Я знаю, зачем ты ищешь Даниила, — сказал Нестор Павлович, разливая чай. — И знаю, кто ты такой. Менталист, которому кто-то приказал считаться отцом мальчика, хотя ты понятия не имеешь, зачем и почему.

Нестеров напрягся:

— Откуда вы...

— Я был главой тайной канцелярии, — перебил старик. — Знать вещи, которые не положено знать – это была моя работа. А теперь скажи мне: ты ведь приехал сюда потому, что до тебя дошли слухи о том, что происходит в империи, и ты хочешь наконец понять, кто такой Даниил Уваров и почему тебя заставили изображать его отца?

Нестеров медленно кивнул:

— Я столько лет жил с этим приказом, не понимая ни причин, ни смысла. Я знаю лишь одно: Даниил не мой сын, но кто-то очень хотел, чтобы мир думал иначе. Кто-то достаточно могущественный, чтобы заставить менталиста подчиниться без объяснений.

— Тогда слушай внимательно, — Нестор Павлович сел напротив, обхватил чашку ладонями и заговорил тем тоном, каким рассказывают вещи, которые меняют всё. — То, что я сейчас скажу, ты не найдёшь ни в одном архиве, ни в одной книге и ни в одном досье.

Он отпил чай и начал:

— Три века назад теракт уничтожил действующего Императора и его старшего сына. Власть перешла к младшей ветви Романовых, которая правит по сей день. Но невеста погибшего наследника была беременна. Она выжила, скрылась и родила ребёнка, которого спрятала под чужой фамилией. Горшков.

— Горшков? — переспросил Нестеров.

— Потомки старшей ветви жили под этой фамилией поколениями, скрывая своё происхождение и свой дар. А дар у них был тот же, что у действующей императорской семьи – ментальный приказ через рукописный текст. Правящая ветвь несколько веков считала, что старшая линия оборвалась, пока отец нынешнего Императора не узнал правду.

Нестор Павлович замолчал и посмотрел на Нестерова:

— Последнего из Горшковых звали Александр. Он был пилотом, служил в армии, влюбился в девушку из рода Юсуповых. И когда прошлый Император узнал о нём, мне приказали его устранить.

—Вы убили отца Даниила, — тихо произнёс Нестеров, и в его голосе не было вопроса.

— Мои люди выполнили приказ, — кивнул старик. — А потом мне приказали проверить, не осталось ли потомства.

Его лицо стало неподвижным.

— Я нашёл его девушку. Она была беременна на тот момен .

— Вера, — прошептал Нестеров, и всё начало складываться.

— И вы... — начал Нестеров.

— Не смог, — оборвал его Нестор Павлович. — Я пришёл туда с приказом и ушёл без его выполнения. Не нужно быть гением чтобы понять, что бы сделал Император, узнай он о ребёнке. Я не смог убить беременную девушку, которая понятия не имела, какую тайну носит в себе.

Он отпил чай и продолжил:

— Я доложил Императору, что Горшков был последним из старшей ветви и что вместе с ним умерла вся линия. Он принял это и успокоился, а я вышел в отставку через полгода и поселился здесь, подальше от дворцов и приказов.

— А потом в соседнюю квартиру въехал Даниил, — сказал Нестеров.

Нестор Павлович тяжело кивнул:

— Когда я увидел его впервые, у меня ноги подкосились. Он был как призрак из прошлой жизни. Те же черты, та же осанка, тот же взгляд, что и у Горшкова. Я двадцать лет жил спокойно, убедив себя, что прошлое осталось позади, а оно поселилось за стенкой и каждое утро здоровалось со мной на лестнице.

Он помолчал и добавил:

— Я наблюдал за ним. За тем, каким он становится, что делает, как живёт. И с каждым месяцем понимал всё отчётливее: рано или поздно правда выплывет наружу. Потому что таких людей невозможно спрятать, они слишком яркие для того, чтобы оставаться в тени.

— Вы понимаете, что всё происходящее сейчас – во многом ваша ответственность? — осторожно спросил Нестеров.

— Моя вина, — поправил его Нестор Павлович без тени оправданий. — Если бы я не расклеился тогда, не пожалел девушку, сейчас бы стране ничего не угрожало. Не было бы Даниила, не было бы раскола, не было бы этих газет с его физиономией, — он кивнул на лежащий на краю стола “Голос улиц” с мозаичным портретом на обложке. — Была бы тишина и покой.

Он помолчал и добавил тише:

— Но тогда я каждое утро просыпался бы с мыслью, что убил невинную беременную женщину и её ребёнка. И не уверен, что это лучше.

Нестеров допил чай и поставил чашку на стол. Он получил ответы, за которыми приехал в Петербург. Теперь он понимал всё: и приказ изображать отца, и стёртую память Веры, и дар Даниила. Всё это было частью одной истории, начавшейся три века назад с теракта и фальшивой гибели старшей ветви.

— Я здесь ещё по одной причине, — задумчиво произнёс Александр. Откровенность старика вызвала у него чувство, что ему можно рассказать всё. Возможно, это было профессиональный навык, а может и дар, но Нестерову было всё равно.

— Англичане? — устало спросил Нестор Павлович, чем заставил Александра удивиться:

— Вы и это знаете?

— Мне известно, что они ищут Уварова. И ищут очень настойчиво. Полагаю, это всё отголоски истории с Долгопрудным, — пожал плечами дедок.

Но менталист покачал головой и возразил:

— Я вышел на одного из англичан и, скажем так, попросил рассказать что за чертовщина творится. И могу с уверенностью сказать, что они не собираются похищать или устранять Даниила.

— Тебе необходимо предупредить парня, — строго сказал старик, отпивая чай с малиновым вареньем. — Когда англичане набиваются в друзья или предлагают помощь – это куда опаснее, чем когда они объявляют тебя своим врагом.

***

Неделю спустя

Третий день я наблюдал за домом Никитина и третий день ничего не происходило. Граф приезжал, уезжал, принимал гостей, отправлял адъютантов – обычная жизнь военного чиновника. Единственное, что было необычным – это то, что он последовательно игнорировал все мои попытки связаться с ним.

Четыре записки через доставщиков. Два звонка через Распутина. Одно сообщение через Меньшикова. Ни на одно из них Никитин не ответил. Для человека, в чьей лояльности я ещё недавно не сомневался, это было тревожным знаком.

Я сидел в неприметной машине, смотрел на тёмные окна дома Никитина и пытался понять, что делать дальше, когда в пассажирскую дверь постучали. Я вздрогнул и машинально потянулся к блокноту.

Но повернув голову, я увидел Мечникова, стоящего на тротуаре рядом с машиной.

— Ты теряешь осторожность, — сказал он, садясь рядом. — Не повторяй ошибку всех, кто потерпел поражение: не думай, что ты умнее остальных.

— Вы приехали к Никитину? — спросил я.

— Я приехал поговорить с тобой и ещё раз попытаться убедить тебя остановиться, — холодно сказал он.

— Всеволод Игоревич, вы прекрасно знаете, что я не остановлюсь, — устало ответил я.

— Знаю, — кивнул он. — Именно поэтому приехал, а не позвонил. Потому что то, что я хочу предложить, не говорят по телефону.

Я посмотрел на него. Его лицо было серьёзным, без тени той мягкости, которую я привык видеть.

— У меня есть возможность подстроить твою смерть, — тихо произнёс он. — Несчастный случай, авария, что угодно. Документы, новое имя, новая внешность. Ты исчезнешь, тебя перестанут искать, а через полгода ты будешь жить в другой стране под другой фамилией. Спокойно, безопасно, без оглядки.

Я молчал, глядя на тёмные окна дома Никитина.

— Я могу всё организовать за две недели, — продолжил Мечников. — Твоя мать поедет с тобой, я прослежу за этим лично. Вера даже не заметит переезда, для неё это будет просто новый город и новая жизнь.

— А Алиса? — спросил я.

— Алиса тебя не помнит, — Мечников произнёс это без жестокости, просто констатируя факт. — Для неё ты деловой партнёр, не более. Она переживёт.

— А я? — тихо спросил я.

Мечников не ответил.

— Всеволод Игоревич, — я повернулся к нему. — Я не отдам своё имя. Не отдам людей, которые поверили в меня. Не отдам поместье, которое почти достроено. Не отдам газету, агентство и всё, что создал. И я не отдам Алису.

— Она тебя не помнит, — повторил он.

— Потому что я сам забрал у неё эти воспоминания. И в моей власти их вернуть. Но для этого мне нужно закончить то, что начал.

Мечников долго смотрел на меня, а потом тяжело вздохнул:

— Слишком многие недовольны происходящим. Слишком многие из них имеют реальную силу и власть. Тебе двадцать лет, Даниил, а ты идёшь против половины империи.

— Не против половины, — возразил я. — Против тех, кто привык решать всё за других. А другая половина, та которая устала молчать, идёт со мной.

— Ты так уверен? — поднял он одну бровь. — Многие устали от этих интриг и расприй. Многие, кого ты ещё вчера называл своими друзьями. Никитин уже боится встречаться с тобой, потому что ты стал опасен для окружающих. Все эти статьи…

Статьи, ох уж эти чёртовы статьи. Роман Юсупов, которого явно кто-то направлял, начал публиковать материалы, бывшие с неожиданной точностью. “Если за поставку пары пистолетов Австрии объявляли государственным изменником, то чего заслуживает человек, рассоривший нас с англичанами и втянувший империю в чужую войну на стороне вчерашнего врага?”. Они били наугад, не зная деталей, но попадали настолько точно, что у меня холодело внутри. Потому что именно я спровоцировал конфликт между Австрией и Англией, и если кто-то начнёт копать в этом направлении всерьёз, то обвинения в государственной измене перестанут быть пустыми словами.

Впрочем, я уже занимался этим вопросом и не без оснований рассчитывал, что Роман Юсупов скоро перестанет быть проблемой. Совсем.

— Это всё ложь и люди это прекрасно понимают, — возразил я.

— Люди читают об этом в газетах с утра, видят это по телевизору, слышат обсуждения вокруг, — покачал он головой. — Не мне объяснять как это работает. Вода камень точит и твой камень уменьшается с каждым днём.

Он был прав и я это понимал. Из-за этих статей настроения изменились. Многие высшие чины в армии стали сторониться Никитина и Меньшикова. Генералы, с которыми тот вёл переговоры, замолчали. Даже некоторые преображенцы, убеждённые мной в казарме, вновь начали сомневаться. Одно дело – поддерживать несправедливо преследуемого человека, и совсем другое – вставать на сторону того, кого обвиняют в развязывании войны, пусть это и была война двух чуждых тебе государств.

И вот теперь я даже не был уверен, что сам Никитин всё ещё лоялен мне.

— Ты заигрался, Даниил, то, что ты планируешь – слишком опасно даже для тебя, — тихо сказал Мечников, а потом открыл дверь машины и вышел. Уже стоя на тротуаре, он наклонился к окну: — Даниил, я знал твоего отца. Он тоже был уверен, что справится. Что всё просчитал, всё предусмотрел, что контролирует ситуацию. Но ты видел, где он теперь. Не заставляй Веру вновь пережить подобное.

— Не переживайте, я подготовил тексты с приказами, — холодно ответил я, а затем строго посмотрел на него. — Мы не имеем права отступить, Всеволод Игоревич. Ставки слишком высоки и назад пути нет.

Он выпрямился и добавил:

— Подумай над моим предложением. У тебя есть несколько дней.

Я смотрел как он уходит по улице, и думал о том, что Мечников был прав. По крайней мере в одном: я действительно чувствовал себя слишком уверенно в последние дни. Преображенцы на моей стороне, Распутин помогает, народ любит, слежка ослабла. Всё складывалось слишком хорошо. А когда всё складывается слишком хорошо, значит ты не видишь чего-то важного. Вопрос в том, чего именно.

Ответ пришёл через три минуты.

Дверь машины рванули одновременно с обеих сторон. Чёрные мундиры, руны на нашивках, жёсткие руки, вцепившиеся в мою куртку. Следователи особого отдела.

Меня выволокли наружу и бросили на асфальт. Я перекатился, вскочил на ноги и ударил воздухом. Поток швырнул ближайшего следователя в стену дома, второй отлетел на капот машины. Но третий и четвёртый даже не пошатнулись — защитные артефакты погасили удар, и я увидел тусклое мерцание рун на их нагрудниках.

Я ударил снова, целясь не в людей, а в мусорные баки, фонарный столб, я бил во всё что было вокруг. Поток подхватил металлический бак и швырнул его в группу следователей, заставив их рассыпаться. Я оттолкнулся от земли воздушной подушкой и взмыл вверх, пытаясь уйти по крышам.

Не вышло. Кто-то из следователей, судя по всему опытный воздушник, смог развеять мою технику. Подлетев буквально на метр, я упал обратно на асфальт, но тут же откатился в сторону. А затем краем глаза уловил, как один из следователей потянулся за спину и я мгновенно понял – рунические наручники.

Дальше я бился не поднимая головы, практически вслепую, отбиваясь потоками воздуха от всего, что двигалось вокруг. Кто-то навалился сверху, но я сбросил его ударом локтя в грудь. Кто-то схватил за руку – я крутанулся и вырвался.

Я дрался изо всех сил, словно загнанный зверь. И вот спустя пару минут я услышал заветный звук – лязг металла об асфальт. Мне удалось выбить рунические наручники. Это был мой шанс и я, собрав всё что оставалось, направил поток в собственную машину. Она перевернулась с оглушительным грохотом, отрезав преследователей стеной из металла и разбитого стекла. Создав стену воздуха, которая подняла вверх взвесь из острых осколков и грязи, я бросился бежать.

Но вместо того, чтобы уходить самым очевидным образом – в сторону от следователей, я побежал вперёд и нырнул в небольшой проулок сбоку. Мой манёвр остался незамеченным для следователей, поскольку созданная мной завеса ещё не осела.

Сидя в узком переулке я слышал удаляющиеся шаги и крики. А затем наступила тишина. Опасный манёвр сработал. Я стоял, упёршись руками в колени и восстанавливая пульс, а затем медленно вышел из своего укрытия. Осмотревшись по сторонам, я выдохнул. Следователи ушли.

И тут из-за угла вышел Мечников. Он стоял в трёх метрах от меня и молча смотрел мне в глаза, а потом медленно достал из-за спины рунические наручники.