Тот, кто обращается к ориентированной на глубинные переживания психологии, вступает в процесс, в котором происходит работа с бессознательным.
Пациент приходит с проблемой, которую, по его мнению, юнгианский аналитик может помочь решить. На первой встрече он описывает свою проблему. Специалист с вниманием и интересом побуждает его как можно полнее высказаться, а также может мягко указать на ресурсы, имеющиеся в распоряжении пациента, или по крайней мере сам их зафиксирует в памяти — например, поинтересуется, как же пациенту удавалось жить или даже выживать до сих пор.
Затем юнгианский аналитик обсудит, как именно имеет смысл работать в данном случае, ведь каждый случай уникален. Существует разница между тем, кто ощущает жизнь бессмысленной; тем, кто, столкнувшись с тяжелой болезнью, боится смерти и не может с ней примириться; и тем, кто страдает, как ему кажется, оттого, что его окружают авторитарные личности, не нашел собственных компетенций или теряет их, когда оказывается среди других людей. В последнем случае работа будет сосредоточена на комплексе; в случае бессмысленности жизни нельзя концентрироваться на импринтных эпизодах, сформировавших комплекс, даже если таковые будут всплывать в ходе терапии. Здесь прежде всего нужно обратиться к работе с бессознательным, чтобы найти импульсы к переменам.
Пациентам объясняют, что с помощью снов, воображения и творческих форм самовыражения мы пытаемся лучше понять жизненную ситуацию и встающие перед человеком задачи. От анализанта ждут открытости в рассказе о том, что его или ее волнует — в том числе и в отношении терапевта, — а также внимания к сновидениям, которые необходимо по возможности записывать.
Если же человек приходит в состоянии эмоционального шока (например, после того, как ему сообщили, что его болезнь неизлечима) или обладает слабой структурой личности и не умеет справляться с эмоциями, ему сначала помогают посредством методик, применяемых в кризисных ситуациях, чтобы он смог преодолеть свое состояние.
Пациентам указывают на значимость терапевтических отношений, поэтому рекомендуют провести первичные беседы с разными терапевтами. Очень важно, чтобы они «подходили друг другу», чтобы «сошлась химия». Со стороны аналитика необходимы интерес к пациенту и уверенность в своей профессиональной компетентности; со стороны анализанта — чувство, что с этим человеком можно быть в безопасности, что он поймет его, даже если поначалу присутствует некоторое недоверие. Люди, неоднократно разочарованные в отношениях, с трудом доверяются незнакомцам. Приходя в терапию, они активируют свое поведение привязанности. Если в жизни у них не было надежных связей (что часто бывает у обращающихся за помощью), они изначально недоверчивы. Но терапевтические отношения дают возможность научиться выстраивать доверительные отношения, создавать надежную привязанность и интериоризировать ее, то есть делать частью себя.
Поскольку в юнгианском анализе бессознательное играет ключевую роль, первым снам после начала процесса терапии уделяется особое внимание.
В моменты поворотных событий в жизни, перед значительными переменами или в период кризиса могут присниться важные сны[161]. Возможно, мы лучше их запоминаем, потому что они дают нам ориентиры. В начале анализа часто снятся особенно значимые сны — их еще называют «инициальными». Юнг придавал им большое значение, поскольку благодаря им мог идентифицировать не только причины психологических трудностей и указания на нечто утраченное, но и намеки на будущее развитие — как способ «нащупать возможности»[162].
Подобно тому как на первых сеансах анализа человек в сжатой форме рассказывает о существенных вехах своей жизни, первые сновидения содержат в себе намеки на события прошлого, на нечто забытое и отсылки к будущему. Такие сны подсвечивают актуальные проблемы и ресурсы; они, с одной стороны, ретроспективны, а с другой — проспективны, то есть указывают направление дальнейшего развития личности пациента.
Особенно интересны сны, в которых есть намеки на то, как жизнь, застопорившаяся на время, может вновь прийти в движение. Сны в начале анализа могут указывать путь или содержать архетипические символы с большим потенциалом для моделирования будущего.
Например, во сне из воды выпрыгивает яркий шар. Этот фрагмент, завороживший женщину, увидевшую такой сон, настолько, что она вновь и вновь зарисовывает его на бумаге, заставляет задаться вопросом: что же с такой энергией пытается выйти на свет?
Но бывают и первые сны, где решения не видно: можно лишь связать увиденную во сне проблему с какой-то проблемой из жизни пациента, но ни ресурсов, ни направления развития не просматривается — только чистое эмоциональное страдание, требующее немедленного принятия.
Инициальные сны могут повлиять на решение прибегнуть к тому или иному подходу в работе: они помогают аналитику определить, нужна ли в данном случае глубинная психотерапия, или можно переходить к анализу, способствующему процессу индивидуации. В ориентированной на глубинные переживания психотерапии фокусом становятся один или несколько взаимодействующих комплексов и связанные с ними дисфункциональные модели отношений. Сны, повседневный опыт и перенос / контрперенос рассматриваются в связи с комплексами и паттернами поведения. Аналитическая работа в рамках процесса индивидуации фокусируется на содержании бессознательного, прежде всего на архетипических символах и эмоциях, которые они вызывают; перенос и контрперенос играют здесь более значимую роль, чем в глубинной психотерапии.
Первые сны также исследуются на предмет скрытых ожиданий от терапии или терапевта, они могут дать понять, какие паттерны отношений проявлены и констеллировано ли определенное архетипическое поле.
Особое значение инициальных снов обусловлено и тем, что у аналитика возникает контрперенос: сон захватывает внимание, вызывает страх, отвращение или безразличие. То, насколько аналитик эмоционально задет, затронут в собственной символической вселенной, будет влиять на отклик и определит перспективу интерпретации сна. Это будет не ошибочное, а глубоко осмысленное толкование: терапевтическая работа — совместное творчество. Реакция на первые сновидения соответствует глобальному контрпереносу на анализанта, указывает на то психическое поле, которое является общим для обоих участников процесса и в котором будет происходить работа, и вообще на возможность сотрудничества.
Юнг писал в одном из писем, что в ходе психотерапии сны снятся между пациентом и аналитиком. Это касается и первых снов в психотерапии и анализе. Бывает так, что оба уже предчувствовали существование друг друга, хотя еще не были знакомы. Так, Юнг писал: «Глубинный смысл сновидений заключается в том, что мы сновидим не о себе, а о том, что возникает между людьми»[163].
Иногда первый сон ясен сразу и сновидцу, и аналитику.
Сорокалетний мужчина, испытывающий стресс, усталость, страдающий забывчивостью и мучащийся от страха и тяжелой депрессии (как и его дед когда-то), видит в начале терапии такой сон: «Мне нужно на электричку. Уже опаздываю. Мой ноутбук еще открыт, я решаю, что доработаю текст по пути на станцию и потом сохраню его. (У меня на животе как будто какая-то подставка, на которой стоит ноутбук.) Вдруг пошел дождь, и мне приходится раскрыть над ноутбуком зонт. К тому же по земле ползает куча слизней, и люди вокруг двигаются так же медленно. “Я опаздываю на поезд!” — кричу я. Какой-то молодой человек, сильно потрепанный жизнью, говорит мне: “Сядешь на следующий”. Я вне себя от ярости, что он не входит в мое положение».
Пока он рассказывал свой сон, у меня самой появилась одышка, и у него тоже. Он прокомментировал: «В жизни я, конечно, не такой сумасшедший, как во сне! Еще бы одновременно с этим галстук завязывал. Ведь и правда можно спокойно сесть на следующую электричку — они же ходят каждые полчаса!»
Мы поняли: пациент находится под сильным прессингом под названием «многозадачность», что, по его словам, «обычное дело» — из-за нее он постоянно что-то упускает. Но есть и другая сторона — потрепанный молодой человек, от которого пользы больше, чем может показаться на первый взгляд.
Этот бродяга напоминает одного молодого человека, которого мужчина постоянно видит на вокзале и который интересуется у всех, нет ли для него монетки. Анализант не испытывает к нему антипатии и иногда дает деньги, но считает его неудачником. Это и есть его страх: если поддаться этому голосу («можно сесть на следующий»), сойдешь с пути успеха. Но почему вообще так важно успеть именно на этот поезд? Убедительных причин не находилось. Следующий поезд был бы таким же. Мужчина и сам признавал, что перед ним редко стоят четкие сроки, но он все равно «должен успеть».
Разумеется, такой стиль поведения был перенесен и на терапию. Когда мужчина это осознал, всплыли и другие страхи: проблемы с женой, с партнером по бизнесу, потеря смысла жизни. Он надеялся «разобраться со всеми трудностями за один присест». Вопрос «Вы опять опаздываете на поезд?» вызвал у него смех облегчения. И я была благодарна его сну, так как легче смогла убедить мужчину, что некоторые вещи можно быстро изменить, например посмеявшись над тем, что опять хочешь излишне напрячь себя. При этом для того, чтобы «вырасти», требуется время, и спешка здесь бессмысленна. Смысл этого инициального сна мы оба разгадали довольно быстро.
Бывают и такие первые сны, которые удается понять лишь частично и вначале можно лишь неявно связать их с повседневностью.
Толкование сновидений — всегда совместное творчество, зависящее от желаний, страхов и надежд обоих. Иногда позже удивляешься, как пришел к такой интерпретации, ведь в ней явно не хватало чего-то важного. Но в тот момент достаточно было и этого. Если смысл сна понял лишь один из участников анализа, то это значит, что сон непонят. В связи с этим Юнг писал: «…если понимание одностороннее, то можно утверждать, что смысл сна не разгадан, ведь на самом деле маловажно, понимает ли его врач; все зависит от того, понимает ли пациент. Понимание должно быть скорее согласием, согласием в его толковании — плодом совместных размышлений»[164].
Крайне важно, чтобы сновидец оставался экспертом в деле толкования своих снов, иначе он навсегда останется зависимым от аналитика в понимании своего бессознательного.
В ходе процесса индивидуации можно неоднократно возвращаться к первому сну или ряду инициальных снов — особенно когда в новых снах появляются схожие символы.
Пациентка (сорок восемь лет) с депрессией средней тяжести рассказала следующий сон в начале терапии: «Я смотрю на часы — но это не часы. Это пустой круг. Я спрашиваю людей вокруг, что с часами. Никто, кажется, даже не понимает моего вопроса. “Я должна сама найти ответ”, — думаю я. Но ничего не приходит в голову».
Пациентка в растерянности. Ей нужны нормальные часы, ведь в ее жизни время имеет большое значение — все чаще возникает ощущение, что «время уходит». Поэтому она и решилась на психотерапию. Однако, по ее мнению, и я, вероятно, не смогу сказать ей, почему ей снятся неправильные часы. Она произнесла это почти с упреком. Я попросила ее еще раз мысленно воспроизвести сон. Это был довольно бедный по образам сон — просто какой-то круг. Людей вокруг она не могла разглядеть — просто «люди, с которыми у нее какие-то дела». Мысль «Я должна сама найти ответ» вызывала у нее гнев: «Мне постоянно твердят: “Ты сама должна найти ответ”. Никто не дает мне никаких ориентиров!»
Эта проблема типична для людей в депрессивном состоянии. Они слишком сильно приспосабливаются к другим людям, стремятся угодить чужим ожиданиям и поэтому с трудом понимают, чего хотят сами, что чувствуют и что есть их реальность. На это, возможно, и указывает круг, который должен был бы быть часами. Все же круг уже есть — некий центр, из которого, быть может, со временем и вырисуются часы. Но пациентка решительно отвергла эту мысль: ей нужны часы, у нее их нет, и никто — даже я — не дает их ей.
Примерно через шесть месяцев после начала терапии ей приснились часы на вокзале: «На них были цифры 11, 12, 1 и 2, остальных не было, и стрелок тоже не было. Никто, кроме меня, этого не замечал. Остальные спокойно ориентировались по этим часам, что меня удивило. Но я не стала никого об этом спрашивать».
Этот сон напомнил ей начальный: «Теперь у меня хотя бы появилось несколько цифр на часах!» Цифры 11 и 12 она связала со временем «без пяти минут двенадцать» — «самое время, чтобы в мою жизнь наконец вошло ощущение времени». Цифры 1 и 2 означали, что она уже сделала первые два шага. То, что другие ничего не замечают, она истолковала как указание на поверхностность большинства людей. Здесь стало ясно, насколько сильно она обесценивает других, считая их поверхностными. Если рассматривать этот сон на субъектном уровне, «большинство людей» — это «обыкновенные, ничем не выдающиеся люди», которые тем не менее как-то ориентируются в жизни, но которых она отвергает и не уважает.
Примерно через год терапии ей снова приснились часы: «Я смотрю на церковные часы с римскими цифрами — те самые, что в церкви из моего детства. Я хочу знать, который час, и вдруг понимаю: у часов нет стрелок. Я хочу заявить об этом; кто-то, наверное, их украл. Но тут вспоминаю: стрелки на церковных часах огромные и тяжелые — их так просто не украдешь». Пациентке сразу бросилось в глаза, что она снова видит часы во сне. Сон вызвал у нее множество ассоциаций с детством и юностью, с церковью, с заповедями, которые ей приходилось исполнять. «Родители и церковь, кажется, тянули за одну веревку, — сказала она. — И мне всегда казалось, это никогда не кончится. Всегда будет кто-то, кто скажет, как должно быть». Фраза «это никогда не кончится» стала для нее ключом к отсутствующим стрелкам, ведь стрелки как раз указывают на то, что время когда-то заканчивается.
Сны редко освещают только прошлое; даже если они касаются прошлого, в них почти всегда содержится и указание на будущее. В данном случае все еще нет стрелок, нет ощущения проходящего времени, нет ощущения конечности — все когда-нибудь заканчивается — в ее печальном, но и утешительном аспекте. Без этого ощущения невозможна и связь между центром и периферией психики: то, что развивается в ходе психотерапии, пока не может быть реализовано в повседневной жизни.
Примерно через два года терапии ей приснилось следующее: «Я стою на горе, она хорошо знакома мне. Осень, и мне приятно смотреть на туман в долине. Я рада, что нахожусь здесь, наверху. Рядом стоит незнакомый мужчина и вдруг кричит: “Без пяти шесть — последний поезд уходит!” Я думаю: “Не может быть!” Смотрю на свои часы — действительно без пяти шесть. Не помню, успела ли я на поезд».
Проснувшись, пациентка было расстроилась: «Наконец-то у меня появились настоящие часы — со всеми деталями! — но это оказались просто обычные наручные часы». Психическое здоровье, в сущности, довольно банально, обыденно и непримечательно. Но для нее символически важным было время: не «без пяти двенадцать», а «без пяти шесть». Впереди еще целый цикл — но уже не на вершине, над другими, а внизу, вместе с другими, возможно, пока еще в тумане.
Я привела лишь некоторые ассоциации пациентки, но надеюсь, что стало ясно: ведущий символ инициального сна — часы — вновь и вновь появлялся в новых контекстах, обрастал новыми смыслами и каждый раз открывал дополнительные уровни понимания.
В юнгианской психотерапии развитие творческого начала и, как следствие, ощущение собственной эффективности являются одной из центральных задач. В процессе визуализации и во время творчества особую роль играют рассказы, нарративы — как личные истории, связанные с комплексами, так и архетипические повествования, подобные сказкам и мифам.
Мифы — это ориентиры, помогающие нам жить. Они отсылают нас к событиям прошлого, но обладают структурой, актуальной для прошлого, настоящего и будущего, — как и любая фантазия. Если мы позволяем мифам влиять на нас, мы попадаем в пространство рассказа, которое одновременно является и пространством воображения. Образы всегда многомерны: они затрагивают все органы чувств и связаны с эмоциями. Работая с древними символами, мы пробуждаем в себе собственные представления, образы и чувства — и через них по-новому ощущаем мир. Особенно явно это проявляется при работе со сказками[165].
Многие сказки, например, рассказывают о потере и обретении «живой воды». Если мы включаемся в эту тему — даже в воображении, — в нашем сознании возникают образы воды, метафоры воды, связанные с ней эмоции. И уже вскоре мы задаемся вопросом: что в моей жизни является «живой водой»?
Осознанно вступая в связь с мифами, сказками или подобными историями, мы можем временно «взять напрокат» их структуру — сюжет и эмоциональный фон — и применить к собственной жизни. Символические процессы в мифах и сказках функционируют подобно переходным объектам: символы общечеловеческой культурной сокровищницы (а к ним нас отсылают наши жизненные ситуации и связанные с ними эмоции) могут стать импульсом для решения наших личных задач. Символ пробуждает другие символы в нашей психике — и их уже нужно переводить на язык повседневной жизни. Мы сами берем на себя ответственность за собственную жизнь, но при этом получаем вдохновение, внутреннюю энергию, и символы становятся формой выражения наших чувств. Связь с истоками, например, устанавливается с помощью мифов о сотворении мира. Благодаря им мы возвращаемся к тому, что дает ощущение дома, корней, источника, где возможен новый старт. Мы вновь прикасаемся к тем образам, которые напоминают: из первоначального хаоса может возникнуть порядок — как это и показано в мифах о сотворении мира.
Когда в психотерапии мы говорим о символическом содержании, то находимся в общечеловеческом пространстве воображения, в одной со всеми истории, где может быть высказано что-то, о чем раньше молчали, и где возможно превращение. На это пространство — а не только на терапевта — может делаться перенос, и именно в этом пространстве возможно эти переносы прорабатывать[166].
С культурной точки зрения архетипические истории и образы — это общая для всех людей история, которую мы наследуем и развиваем дальше. Они противопоставляются символической и эмоциональной бедности, характерной для западного человека, и в этом их ценность.
Любая психотерапия предполагает рассказ о собственной жизни. Через сны, воображение, перенос и контрперенос, а также через возможность рассказать что-то заинтересованному слушателю человек вспоминает те аспекты своей биографии, которые ранее вытеснял, например из-за стыда. Их необходимо вспомнить, чтобы позднее была возможность снова забыть либо примириться с ними[167].
Люди учатся не просто делиться информацией, а вести повествование, рассказывать истории. В ситуациях сильного стресса мы «лишаемся дара речи». Обрести речь — значит восстановить то, что отщепилось. Луи Козолино[168] различает социальный язык (язык информирования), внутренний диалог (в значительной мере сформированный родителями) и язык саморефлексии, который делает возможными изменения в личности. Особенно важной он считает способность рассказывать значимые истории из собственной жизни и в конечном счете историю всей своей жизни. Образы, звуки, запахи, находя выражение в словах, оживляют воспоминания. Эпизодическая, нарративная, автобиографическая память — база для таких рассказов. Когда мы рассказываем историю, мозг одновременно выполняет множество задач: чувствование, восприятие, поведенческое реагирование и рефлексирование. Кроме того, один человек делится историей с другим в условиях эмоциональной безопасности и возможности к самоанализу, без опасения быть отвергнутым. Именно это, по мнению Козолино, происходит в психотерапии и способствует максимальной интеграции различных нейронных сетей. Язык в контексте значимых эмоциональных отношений, коими являются отношения между психоаналитиком и пациентом, — ключ к изменению нейронных сетей.
То же, вероятно, относится и к воображению, которое с точки зрения юнгианской психотерапии играет центральную роль. Терапия без подключения воображения — например, в форме воспоминаний — невозможна. Недавние эмпирические исследования Майер[169] подтвердили, что воображение — мощный ресурс: в воображаемых сценах чаще возникают позитивные эмоции и новые модели отношений, а не исключительно старые дисфункциональные паттерны. Это особенно важно для терапии: через воображение можно работать с комплексами и связанными с ними эмоциями[170].
Сегодня ценность воображения признается во многих психотерапевтических подходах. В юнгианской психологии у нас есть для этого теоретическая основа — теория комплексов и архетипов, объясняющая связь между психологическими расстройствами и возможностями развития личности, а также показывающая взаимосвязь культуры и индивида и значение культуры для формирования идентичности. Личные проблемы могут быть помещены в пространство архетипических историй и образов, где всегда присутствует возможность трансформации. И — что особенно важно в сегодняшней социальной ситуации — таким образом сохраняется культурная память человечества, свидетельствующая, что человек всегда стремился обрести ясность в понимании себя и что эти попытки вдохновляют других делать то же самое, передавать свой опыт и порождать новые идеи.