Утро следующего дня встретило Ловца непривычной тишиной. После недель, проведенных под грохот канонады и треск пулеметных очередей, эта тишина казалась неестественной, почти враждебной. Он проснулся на жесткой койке в отведенной ему комнате отдыха при штабе Угрюмова, и первым движением было потянуться за оружием. Но, оружие он сдал еще вчера перед баней. Впрочем, пока никаких опасностей не наблюдалось. Рекс, накормленный и дремавший у двери, поднял голову, вильнул хвостом и снова положил морду на лапы, посылая мысли, что все спокойно.

За окном морозное солнце пробивалось сквозь заиндевевшие стекла, отбрасывая на дощатый пол причудливые узоры. Где-то достаточно далеко, за два десятка километров отсюда, по-прежнему продолжалась война, но здесь, в Можайске, наступило временное затишье. Ловец поднялся, разминая затекшие мышцы, и подошел к окну. На плацу перед штабом суетились связисты, тянули провода. Чуть дальше проскочили по дороге несколько полуторок с красноармейцами, направляясь, наверное, к линии фронта. Жизнь продолжалась. И утреннее мартовское солнце, встающее на ясном небе, создавало бодрое настроение.

В дверь осторожно постучали.

— Войдите, — сказал Ловец, и умный Рекс отошел в сторону от дверного проема, который он охранял ночью, пока хозяин спал. Значит, явился кто-то свой.

Дверь открылась, и вошел Орлов, помощник Угрюмова. Лицо его озарилось улыбкой при виде Ловца, с которым они вместе воевали на той самой высоте возле деревни Иваники, но держался он подтянуто, по-военному.

— Товарищ майор, — обратился он к Ловцу, и в голосе его прозвучало уважение, которого раньше не было, — вас просят прибыть к товарищу Угрюмову. Срочно.

— Что случилось? — Ловец уже натягивал чистую гимнастерку, выданную после бани, на ходу привыкая к своему новому званию, которое начальники пока еще не успели оформить, как полагается, но уже, похоже, озвучили своим подчиненным.

— Приехали из Москвы… — Орлов замялся, — у нас гости. Из четвертого управления.

Ловец почувствовал, как внутри что-то сжалось. Похоже, Эйтингон приехал за ним. Или другой кто из судоплатовских? Впрочем, попаданец и не рассчитывал, что вчерашний демарш Угрюмова останется незамеченным.

— Идем, — коротко бросил он, торопливо потрепав Рекса по холке.

* * *

В кабинете Угрюмова было накурено до синевы. А сам он стоял у карты, развернутой на столе, но смотрел не на нее, а на двух человек, расположившихся не возле стола, а чуть поодаль, на видавшем виды кожаном диване. Один из них был вчерашний знакомец — Эйтингон, второй — среднего роста, лет тридцати пяти, показался знакомым по фотографиям, но Ловец с ним никогда не встречался. В каждой петлице по два ромба: Ловец сразу опознал в нем старшего майора госбезопасности.

— А вот и наш герой, — сказал незнакомец, когда Ловец переступил порог. Голос у гостя из Москвы был негромкий, но какой-то удивительно весомый, словно каждое слово обладало физической тяжестью. — Капитан Епифанов? Или уже майор? Поздравляю с повышением.

— Товарищ старший майор, — Ловец вытянулся, уже понимая, кто перед ним. Угрюмов едва заметно кивнул, словно подтверждая догадку.

— Павел Анатольевич Судоплатов, — представился незнакомец. — Присаживайтесь, товарищ Епифанов. Разговор у нас серьезный.

Рекс, вошедший следом, настороженно покосился на чужаков, но все-таки вошел и улегся у ног хозяина, не зарычав, но и не расслабляясь. Судоплатов с интересом посмотрел на пса.

— Это тот самый ваш «десантный пес», о котором мне докладывали? — спросил он.

— Так точно, — ответил Ловец. — Рекс. Служебная немецкая овчарка.

— Хороший пес. Такие на дороге не валяются, — Судоплатов перевел взгляд на Угрюмова. — Петр Николаевич, вы вчера, кажется, проявили поспешность, забрав своего подчиненного с места дислокации, не дождавшись нашего связного. Это может быть истолковано неоднозначно.

Угрюмов, к удивлению Ловца, не смутился и не стал оправдываться. Он спокойно достал папиросу, прикурил, выпустил клуб дыма и только потом ответил:

— Павел Анатольевич, мои люди после недель в немецком тылу нуждались в немедленном отдыхе и санобработке. Николай Епифанов двое суток не спал, ведя бой и организуя выход армии. Я принял решение, исходя из состояния личного состава. Если бы я оставил его ждать связного в Износках, к утру он мог просто свалиться с ног от истощения. А больной командир — это потеря боеспособности всего отряда. Да и все его бойцы, как я уже сказал, тоже находились не в лучшем состоянии. Потому я действовал, как ответственный командир, встретив их лично и доставив сюда под мою ответственность. В конце концов, Павел Анатольевич, они пока мои подчиненные, а не ваши.

Судоплатов слушал, не перебивая, и на губах его заиграла едва заметная усмешка. Он повернулся к Эйтингону.

— Наум, ты слышишь? Начальник особого отдела Западного фронта заботится о своих людях. Это похвально.

— Да, я забочусь о людях, Павел Анатольевич, — без тени смущения продолжал Угрюмов. — И я забочусь о том, чтобы кадры, прошедшие такую серьезную проверку, не сгорали на корню от перегрузок. Их надо беречь.

— Согласен, — неожиданно мягко сказал Судоплатов. — Именно поэтому я здесь. Чтобы договориться, как мы будем беречь майора Епифанова, чтобы использовать его способности с максимальной эффективностью.

Судоплатов встал, прошелся по кабинету, разглядывая портреты на стенах — Дзержинского, Сталина, Ленина, карту Западного фронта. Остановился перед фотографией в рамке, где Угрюмов был запечатлен вместе с группой других оперативников, среди которых был и сам Судоплатов. Потом проговорил:

— Я не собираюсь отнимать у вас вашего сотрудника, Петр Николаевич. Он прошел хорошую школу под вашим началом. Но нам нужны его навыки на более широком фронте. Не в кабинетах — в полях. В лесах под Вязьмой и Ржевом. На просторах рельсовой войны.

— Я и не предлагаю держать его в кабинетах, — возразил Угрюмов. — Мои планы по активизации диверсионной работы в ближних тылах противника на Западном фронте как раз предполагают использование таких специалистов, как майор Епифанов. Он может пересекать линию фронта с нашей стороны там, где это необходимо. Например, где готовится наш удар. Он может проникать со своими диверсантами в тыл к немцам с баз прикрытия, получая необходимое снабжение от нас в течение нескольких часов, а не дней, как если бы он ушел слишком глубоко в тыл с партизанами. И товарищ Жуков собирается задействовать его группу именно таким образом. А для взаимодействия с партизанами у командующего фронтом уже есть майор Жабо.

Судоплатов задумался, услышав про Жукова и Жабо. Эйтингон, до сих пор молчавший, подал голос:

— А что скажет сам майор Епифанов?

Все взгляды обратились к Ловцу. Он чувствовал, что сейчас решается не только его судьба, но и будущее того самого плана, который вчера излагал ему Угрюмов в бане. План, который казался ему безумным и одновременно невероятно заманчивым.

— Товарищ старший майор, — начал он, старательно подбирая слова, — я человек военный. Куда прикажут — туда и пойду. У меня есть опыт действий и в глубоком тылу противника, и в ближней полосе его обороны. Если позволите высказать соображение…

— Говорите, — разрешил Судоплатов.

— Операции в глубоком тылу требуют времени на подготовку, на переброску, на установление связи с местными отрядами. А ситуация на Ржевско-Вяземском выступе, как мне представляется, меняется очень быстро. Немцы перебрасывают резервы, готовят новые удары. Если мы создадим мобильную группу, которая будет действовать в ближнем тылу сразу за линией фронта, мы сможем реагировать на изменения обстановки в течение часов, а не недель. Удары по коммуникациям, по штабам, по артиллерийским позициям немцев перед подготовкой прорывов наших войск позволят теснить врага с высокой оперативностью. К тому же, имея надежное прикрытие и возможность быстрой смены позиций, мы сможем быстро заходить на неожиданных для неприятеля участках к нему в тыл. И также быстро выходить обратно на нашу сторону после проведения диверсий, заранее определяя пути отхода.

Он замолчал, видя, как изменилось лицо Судоплатова. Тот посмотрел на него с интересом, смешанным с уважением, потом спросил:

— И вы полагаете, что сможете организовать работу такой мобильной группы?

— У меня уже есть костяк, — кивнул Ловец. — Люди, с которыми я прошел от Поречной до Лушихино: Смирнов, Панасюк, Ковалев, Ветров. Эти сотрудники уже проверены в деле. Как и десантники, которые прибились к нашей сводной диверсионной роте. Конечно, мы понесли потери, но, если добавить к нам еще два-три десятка подготовленных бойцов, обеспечить надежную связь, оперативную медпомощь и прикрытие с воздуха, то моя группа сможет действовать автономно до двух недель, нанося удары по тылам противника в полосе до пятидесяти километров от линии фронта.

Судоплатов переглянулся с Эйтингоном. Тот едва заметно кивнул.

— А как же план создания объединенного штаба диверсионных сил в тылу? — спросил Судоплатов, испытующе глядя на Ловца. — Вы отказываетесь?

Ловец ответил:

— Нет, товарищ старший майор. Я предлагаю совместить. Моя группа может стать связующим звеном с быстрым реагированием на переднем крае и координацией действий более крупных сил в глубине. Я уже знаком с майором Жабо, знаю, как организована связь с партизанами. Мы можем наладить систему, при которой информация от разведчиков из глубокого тыла будет поступать ко мне, а я буду наносить удары по целям, которые нельзя поразить авиацией или артиллерией. И наоборот — мои данные о передвижениях немцев в прифронтовой полосе помогут партизанам выбирать момент для ударов по коммуникациям в те моменты, когда наш фронт будет наступать.

Судоплатов слушал, и на лице его постепенно проступало удовлетворение. Наконец он повернулся к Угрюмову и сказал:

— А ведь толковый кадр у вас, Петр Николаевич! Вы не зря за Епифанова держитесь.

— Я же говорил, — Угрюмов позволил себе легкую улыбку, но глаза оставались напряженными.

— Предложение принимается, — решился Судоплатов. — Майор Епифанов отныне возглавляет диверсионно-разведывательную рейдовую мобильную группу при особом отделе штаба Западного фронта. Формально он остается в подчинении майора Угрюмова. Но, — он поднял палец, — взаимодействие и согласование операций с нами обязательно. Четвертое управление обеспечивает связь с партизанскими отрядами, координацию ударов, снабжение группы через нашу авиацию. Раз в неделю — отчеты. Раз в месяц — личный доклад мне или Эйтингону.

— Принимаю, — кивнул Угрюмов, понимая, что это лучший компромисс, на который можно было рассчитывать в этих обстоятельствах.

— Тогда с формальностями решим, — Судоплатов достал из папки лист бумаги. — Вот приказ о присвоении внеочередного звания майора НКВД товарищу Епифанову за боевые заслуги. Подписан и наградной лист на орден Ленина. Его вручат позже, в торжественной обстановке. Но, майор, можете считать себя орденоносцем уже сейчас.

Он протянул бумагу Ловцу. Попаданец мельком глянул на подписи — Сталина, Жукова, еще кого-то из высоких чинов, вспоминая, что же следовало отвечать в подобных случаях.

— Служу Советскому Союзу, — произнес он наконец, чувствуя странную торжественность момента.

Судоплатов подошел к нему, положил руку на плечо, заглянул в глаза.

— Служите, майор. Служите так же хорошо, как служили до сих пор. И помните: за вами стоит не только ваша группа. За вами — все те, кто остался в немецком тылу и ждет помощи. Жабо, Белов, партизаны, окруженцы. Им нужно знать, что их не бросили. Вы будете для них связью с Большой землей. Живой связью. Вы сможете пробираться к ним и уходить обратно. Я в вас верю.

* * *

После ухода судоплатовских в кабинете воцарилась тишина. Угрюмов стоял у окна, глядя на заснеженную улицу, и молча курил. Ловец ждал, усевшись на диван. Рекс устроился у его ног, время от времени поглядывая на хозяина.

— Неплохо мы их обставили, — наконец произнес Угрюмов, не оборачиваясь. — И волки сыты, и овцы целы. Как я и хотел.

— Вы думаете, они поверили в то, что мы будем плясать под их дудку? — спросил Ловец. — Судоплатов — не дурак.

— Поверили? — Угрюмов усмехнулся. — Конечно, нет. Но они получили то, что хотели — доступ к твоей деятельности. А я тоже получил то, что хотел — ты остаешься под моим формальным командованием. Сейчас для нас, для нашего плана, — это главное.

Он повернулся, и Ловец увидел в его глазах ту самую решимость, которая так поразила его в бане накануне.

— Теперь к делу, майор. Отдых закончился. У нас есть информация, которую нужно отработать немедленно, — Угрюмов подошел к карте, разложенной на столе, сдвинул в сторону оставленные Судоплатовым бумаги. — Немцы после прорыва 33-й армии не успокоились. Вальтер Модель лихорадочно перебрасывает резервы. 19-я танковая дивизия, которую они стягивали к Темкино, сейчас разворачивается там. Наши разведчики докладывают о сосредоточении крупных сил для удара по левому флангу Западного фронта. Цель — срезать тот самый коридор, через который мы вывели Ефремова, и выйти в тылы наших армий под Юхновом. Этот план противника необходимо сорвать.

Ловец подошел к карте. Обстановка вырисовывалась тревожная. Немцы не собирались просто так отдавать инициативу. Они предпринимали новые тактические действия, которых не было в прежней истории.

— Что от меня требуется? — спросил он.

— Твоя группа выдвигается в район западнее Юхнова, — Угрюмов ткнул пальцем в точку на карте. — Там, в лесах, до сих пор действуют остатки 4-го воздушно-десантного корпуса. Они закрепились на нескольких плацдармах, связь с ними неустойчивая, но они пытаются прорываться из немецкого тыла в сторону Юхнова. Твоя задача — установить личный контакт, оценить их состояние, организовать снабжение и координацию ударов. Кроме того, — он выдержал паузу, — по нашим данным, в том же районе находится группа полковника Казанкина. Он потерял связь со штабом фронта после того, как немцы разбомбили его радиостанцию. Его нужно найти. И вывести оттуда парашютистов.

— Вывести? — переспросил Ловец. — Полностью?

— Если получится — да. Если нет — хотя бы наладить с ним связь и передать, что мы готовим общее наступление на этом направлении. Жуков собирается ударить по выступу с двух сторон сходящимися ударами. Воспользовавшись замешательством немцев после успешного прорыва 33-й армии из котла, он хочет отрезать значительный кусок выступа. Но без координации с теми, кто в тылу, удар может захлебнуться.

Ловец всмотрелся в карту. Леса, болота, редкие деревни. И почти везде немцы поставили свои опорные пункты. Он спросил:

— Сколько у меня времени?

Угрюмов ответил:

— Сутки на подготовку точно есть. Потом — начало операции. Авиация будет обрабатывать немецкие позиции, артиллерия — подавлять огневые точки. А для десантников Казанкина это будет сигналом — пора выходить из лесов и наносить новый удар по коммуникациям немцев с тыла. Если они не получат подтверждения, что мы их поддержим, они могут остаться в лесах до лучших времен. А лучшие времена, как ты сам понимаешь, могут не наступить, поскольку скоро начнется распутица.

Ловец кивнул. Он знал из истории, что десантники Казанкина продержались в тылу до лета, но так и не смогли соединиться с основными силами. Многие погибли, остальные выходили отдельными группами, с большими потерями. Может быть, сейчас все сложится иначе?

— Мои люди готовы, — сказал он. — Нужно только дать им немного отдохнуть, пополнить боеприпасы, обеспечить сухой паек на две недели и свежие карты.

— Все получишь к вечеру, — пообещал Угрюмов. — И еще…

Он подошел к сейфу, повозился с замком, достал небольшую кожаную сумку.

— Возьми. Может пригодиться.

Ловец заглянул внутрь. Там лежал смартфон. Тот самый. Его собственный.

— Петр Николаевич, я не…

— Возьми, говорю, — перебил Угрюмов. — Я все, что нужно, уже изучил. А тебе информация может понадобиться перед рейдом. Проштудируй еще раз карты и данные из архивов по боям в этой местности. Мало ли, вдруг всплывет в твоей памяти что-то важное. Только, сам понимаешь, береги смартфон. Это наше главное сокровище. Сдашь мне обратно перед выходом на задание.

Ловец взял «приблуду», чувствуя себя непривычно. Угрюмов явно демонстрировал ему свое доверие. Значит, особист в бане не играл с ним, а проявлял искренность? Что же получается? Выходит, он действительно стал соучастником в заговоре с целью государственного переворота? Смартфон оказался заряжен и тщательно вытерт. Похоже, Угрюмов основательно берег его, используя весьма бережливо.

— Что насчет Абакумова? — спросил Ловец, осторожно принимая ценный аппарат. — Вы сказали, он тоже вмешается.

Угрюмов усмехнулся.

— Абакумов — это моя забота. Я ему доложу, что ты уходишь в тыл на очередное задание, потому что так решили Судоплатов и Жуков. Абакумов любит, когда операции дают результат, который можно показать Сталину. А результат зависит от тебя. Но я верю, что он будет. Должен быть.

— Будет, — твердо сказал Ловец. — Я не подведу, Петр Николаевич.

Угрюмов посмотрел на него долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то, что заставило Ловца замереть.

— Знаю, — тихо сказал особист. — Потому и держусь за тебя. Не только из-за твоего прибытия из будущего. Ты — настоящий боец, который не отступает. А таких мало.

Он протянул руку, и Ловец пожал ее. Ладонь у Угрюмова была сухая и твердая. Но в пожатии чувствовалось что-то новое — доверие? Или обреченность человека, который уже зашел слишком далеко, чтобы не имело смысла оглядываться назад?

— Иди, готовь своих людей. Через два дня выходите.

Ловец козырнул и направился к двери. Рекс поднялся и пошел следом.

— Николай, — окликнул его Угрюмов уже на пороге. — Береги себя. Ты мне нужен живым.

— Постараюсь, товарищ майор, — ответил Ловец и вышел в коридор.