Когда уже выходили колонной на Воскресенск, снова распогодилось. Все смотрели на небо с тревогой, ожидали что скоро прилетят немецкие «стервятники». Но внезапно моторы в небе зазвучали с противоположной стороны.

— Слышите? — сказал Ловец, поднимая голову.

С востока, со стороны своих донесся нарастающий гул. Сначала далекий, едва различимый на фоне стрельбы, продолжающейся по обеим сторонам горловины прорыва. Но потом все более явственный. Бойцы теперь смотрели в ту сторону, на восток. Рекс тоже поднял голову, навострил уши.

— Наши самолеты, — определил Смирнов.

Низко над лесом, едва не задевая верхушки сосен, прошла эскадрилья с красными звездами на крыльях. Штурмовики «Ил-2» летели на северо-запад, направляясь к станции Темкино, туда, где находилась основная коммуникация снабжения немцев, пытавшихся перерезать эвакуационный коридор. За штурмовиками значительно выше пролетели бомбардировщики и даже несколько истребителей «И-16». Когда они исчезли за лесом, гул моторов пропал так же внезапно, как и возник.

— Это они для поддержки, — сказал Смирнов. — Значит, взялись за немцев всерьез.

* * *

Генерала Ефремова Ловец снова встретил примерно в полдень на окраине маленького поселка, расположенного на берегу реки Воря, совсем недавно освобожденного от немцев. Резервные бригады, которые пришли на помощь 33-й армии в месте прорыва, расширили контролируемую территорию вокруг на многие километры. Они освободили от оккупантов к югу от Воскресенска деревни Мамуши, Валухово и Березки, значительно продвинувшись к месту слияния рек Воря и Угра. А к северу им удалось вышибить немцев из населенных пунктов Малое Ивановское, Ивановское и Собакино.

Когда колонна лыжников остановилась на очередной привал, Воскресенск дымился вокруг руинами зданий, но генерал невозмутимо сидел на бревне у костра вместе со штабными. Он грел руки возле огня, продолжая наблюдать, как мимо проходят дальше на восток колонны его армии, вырвавшейся из котла. Сани и лошади для штабных все-таки нашлись. Потому штаб оказался в Воскресенске раньше маршевых пеших колонн.

Лицо генерала казалось очень усталым, но взгляд был спокойным и уверенным.

— Проходи, капитан, — сказал он, увидев Ловца. — Садись с нами.

Ловец сел рядом. Рекс устроился у его ног, положив голову на лапы.

— Доложил своему начальству, что мы уже за линией фронта на нашей стороне? — спросил Ефремов.

Ловец кивнул.

— Так точно, товарищ генерал. Мой радист Ветров только что передал шифровку… Резервные бригады здорово помогли.

— Знаю, — Ефремов кивнул. — Жуков подсобил в последний момент. Даже авиацию прислал нам в помощь. А сами, наверное, не пробились бы. Сил уже не осталось у моих бойцов. Надо отправлять всю армию в тыл на переформирование…

И вдруг генерал неожиданно добавил:

— А вышли то мы этим путем по твоей инициативе. Так получается.

Ловец промолчал. А Ефремов внезапно спросил:

— Ты сам-то откуда такой взялся, Епифанов? На обычного пограничника совсем не похож. Слишком много знаешь. Слишком правильно воюешь. Слишком как-то не по-нашему. Скорее, по-фински, что ли?

Ловец внимательно посмотрел на генерала. Глаза Ефремова блестели интересом — в них читалась не только усталость, но и какое-то странное, почти детское любопытство.

— Учили меня хорошо, товарищ генерал, — уклончиво ответил Ловец. — До войны.

— Ладно, не хочешь — не говори. Понимаю, что секретность… — Ефремов усмехнулся. — А я не особист, чтобы душу вытряхивать. Ты свое дело сделал. Хорошо сделал. Добротно. Это главное.

* * *

После короткого разговора с генералом Ловец направился к своим, а Рекс, как всегда, бежал рядом. Вдруг перед ними возникла знакомая женская фигура. Из-за полуразвалившегося дома вышла Клавдия. Она была в той же старой шинели, с санитарной сумкой через плечо. Лицо в копоти, на скуле — засохшая кровь. Но она улыбалась.

— Капитан, ты не ранен? — спросила женщина, подходя ближе.

— Я в порядке, — ответил Ловец. — А ты?

— А я куда денусь, — Клавдия усмехнулась. — Меня даже осколки не берут. Счастливая я, видно.

Она остановилась в шаге от него. Рекс подошел, ткнулся носом в ее ладонь. Клавдия погладила пса, не сводя глаз с Ловца.

— Ты это… — начала она и запнулась. — Ты надолго теперь в тыл? Или опять воевать уйдешь?

— Уйду, — честно сказал Ловец. — Как только поступит приказ.

— Знаю, — Клавдия вздохнула. — У тебя всегда приказ.

Она вдруг шагнула вперед, обняла его, прижалась на мгновение, потом отстранилась.

— Возвращайся только, капитан. Слышишь? Возвращайся. Я буду ждать.

Ловец смотрел на нее, и в этот момент все вокруг, — дымящиеся развалины, стоны раненых на санях и волокушах, гул отдалившейся канонады, — словно отступило на второй план. Остались только ее глаза, в которых плескалась отчаянная радость встречи, и легкая усмешка на потрескавшихся губах.

— Клава, — сказал он, и это имя прозвучало как-то особенно тепло, почти интимно, хотя вокруг было полно людей.

— Что, Коля, — она снова шагнула ближе, не обращая внимания на то, что шинель ее прожжена, а волосы растрепаны и покрыты копотью, — думал, избавишься от меня? Думал, уйдешь вперед со своим отрядом, а я тут где-то в обозе с ранеными затеряюсь?

— Ничего я не думал, — ответил он, чувствуя, как внутри поднимается что-то давно забытое, от чего перехватывает дыхание. — Я знал, что снова встретимся.

— Знал? — Она подняла бровь, и в этом жесте было столько вызова, что Ловец невольно улыбнулся. — Или надеялся?

Он нашелся:

— И то, и другое.

Она вдруг рассмеялась — тем самым звонким смехом, который так напоминал ему Лену из прошлой жизни, но сейчас это сходство не пугало, а, наоборот, придавало сил. Потому что эта женщина, стоявшая перед ним в прожженной шинели, с ссадинами на лице и с окровавленными руками, была другой. Такая не предаст, будет рядом, пока бьется ее сердце. Да еще и спину прикроет в драке.

— Эх, капитан, капитан, — сказала Клавдия, качая головой. — Ты на войне, как у себя дома. А воевать с тобой рядом — одно удовольствие. Только вот…

Она вдруг осеклась, и в глазах ее мелькнуло что-то такое, от чего Ловец напрягся.

— Что?

— Полина твоя, — тихо сказала Клавдия, и в голосе ее прозвучала странная нотка — не ревность, скорее, что-то вроде обреченного смирения. — Та, что в Поречной осталась. Ты о ней думаешь?

Ловец замер. Вопрос застал его врасплох. Он действительно иногда думал о Полине — тихой, спокойной, с задумчивыми глазами, в которых читалась глубокая, выстраданная мудрость. Она осталась там, на лесной партизанской базе в тылу у немцев при лазарете. И он ей тоже обещал вернуться… Вот только, откуда узнала про нее Клава?

Он так и спросил:

— Откуда ты про Полину знаешь?

Санитарка усмехнулась:

— Так ведь слухами земля полнится. Расспросила я твоих же раненых бойцов, есть ли у тебя другая женщина…

— Я пока никого еще не выбрал. Не до того, когда воевать надо, — честно ответил он. — А Полина… она просто хороший человек.

— Хороший, — эхом отозвалась Клавдия. — Я знаю. Мне рассказали. Она тебя ждет и верит, что ты вернешься к ней.

Ловец молчал, не зная, что ответить. Война — страшное время для выбора. Она не дает размышлять спокойно, не позволяет прислушаться к собственному сердцу. Она берет жизни вокруг и отнимает все силы… Но сейчас, глядя на Клавдию, которая стояла перед ним, сжимая в руках грязные бинты, с рассеченной бровью и страстными глазами, он вдруг понял: выбор уже сделан. Не им. Самим временем, самой судьбой, которая свела их здесь, в этом грохочущем аду, который назывался войной.

— Клава, — начал он, но она перебила его, шагнув вперед и прижав палец к его губам.

— Не надо, Коля. Не надо сейчас слов. Война не терпит обещаний. Она все равно все перечеркнет. Но я… — Она посмотрела ему прямо в глаза, и в этом взгляде было столько решимости, что Ловец невольно затаил дыхание. — Я не отступлю. Не думай, что я позволю тебе уйти к другой, когда все кончится. Если я решила, что ты мой, — значит, мой. И Полина твоя… она хорошая, но я лучше.

Ловец не нашел, что ответить. Он просто стоял, глядя, как Клавдия разворачивается и идет к раненым, не оглядываясь, словно боясь, что если обернется, то не сможет уйти. А в ушах его все еще звучали ее слова: «Я не отступлю».

Рекс посмотрел на хозяина, вильнул хвостом.

«Она заботится о слабых, вожак, — пришла мысль. — Настоящая подруга».

«Да, — мысленно ответил Ловец. — Настоящая».

Он постоял еще немного, глядя в ту сторону, где скрылась Клавдия, потом повернулся и пошел к своим. Рекс трусил рядом, и Ловец чувствовал, как от собаки исходит спокойствие и уверенность. Вместе они уже прошли через многое. Значит, смогут пройти и через те испытания, что ждут впереди.

* * *

Из-за поворота дороги, где на окраине поселка уже вовсю работали полевые кухни свежей стрелковой бригады, пришедшей на помощь окруженцам так вовремя, донесся громкий, чуть хрипловатый голос.

— Это что за безобразие⁈ — Панасюк гремел на всю округу. — Я кому сказал — стволы прочистить, механизмы смазать и ленты подготовить! Спать потом будете! А ну, подъем, сонное царство! А то нажрались каши и сразу дрыхнуть! Не годится! Пулеметы приготовьте сначала, а то, гляди, как немцы снова прорвутся…

Ловец обернулся. Могучий старшина, опираясь на трофейный «МГ», как на тяжелый посох, ходил между спящими десантниками своего пулеметного взвода и легонько поддавал спящих на привале валенками.

— Отставить, старшина! Пусть бойцы немного отдохнут, — крикнул ему Ловец. — Смена есть. Две бригады уже развернулись вдоль коридора. Да еще и всадники генерала Белова там.

— Виноват, товарищ капитан! — Панасюк, услышав голос командира, прекратил орать, но по лицу его было видно, что он не согласен. — Привычка такая… Красноармеец, который вовремя оружие не готовит, — труп при внезапной вражеской атаке. Мои ребята знают, что я прав. Я сам их научил…

В это время десантники, задремавшие в развалинах, вскакивали, вытягивались перед командирами, виновато потупив взор. Ловец только рукой махнул, давая понять, что выговоры устраивать никому не намерен. Да и в действиях старшины, действительно, имелся смысл. В подобных «разборках», в этой железной дисциплине и состояла особенность их отряда. И Панасюк был одним из тех, кто эту особую силу ковал. Да и сам Ловец учил их, что в «оркестре» важна каждая «скрипка», а пулеметы — это и вовсе солидные инструменты в мелодии боя, вроде каких-нибудь виолончелей.

Рядом с группой десантников, которые все-таки поднялись и, тихонько ворча, начали разбирать оружие, появился Ковалев. Его разведчики, пропахшие дымом и потом, только что вернулись из горловины прорыва. И Ковалев, сняв лыжи, сразу направился к Ловцу.

— Товарищ капитан, — доложил он, стараясь говорить негромко, но в голосе все же слышалась тревога. — Севернее наши из стрелковой бригады взяли деревни Гряды, Ломы и Вязищи, а немцы окопались вдоль железной дороги на Темкино. Сейчас стоят по линии Карпищево — Коровино — Шибкино. Не наступают, но и не отходят. Укрепляются. Подтягивают свежие части. Мы видели колонны солдат на дороге из Темкино. По нашим прикидкам, там будет еще не меньше двух батальонов пехоты и с десяток танков. На южной стороне эскадроны Белова загнали немцев на высоты возле русла Угры, но немцы огрызаются.

Ловец нахмурился. Радость от встречи со своими и успешного выхода армии генерала Ефремова не затмевала для него реального положения. Коридор, который они пробили, был все еще узок и хлипок. Он держался только на свежих силах резерва. Если немцы ударят сейчас, когда основные силы 33-й армии только начали выходить к своим, эвакуация все еще может обернуться катастрофой.

* * *

В это же утро в нескольких десятках километров от передовой, в подмосковном особняке, где разместилась спецгруппа Судоплатова, тоже не спали. Сам Павел Анатольевич, старший майор государственной безопасности, начальник 4-го управления НКВД, курировавший зафронтовую агентурную и диверсионную работу в немецком тылу, сидел в кожаном кресле, читая пространную докладную записку, составленную майором Угрюмовым для начальства. Напротив него на диване расположился заместитель, полноватый брюнет, майор госбезопасности Эйтингон.

— Ну что скажешь, Наум? — Судоплатов отложил бумаги и устало потер глаза. — Майор Угрюмов отличился, провел блестящую операцию.

Эйтингон, невозмутимый, с вечно сонным лицом, которое так обманывало его врагов, пожал плечами:

— Угрюмов — хороший оперативник. А этот его капитан… Николай Епифанов… Темная лошадка, — он взял со стола другую папку, с фотографией Ловца. — Я проверил его личное дело. Но там нет ничего особенного. Как многие сотрудники, не более того. Родился в январе 1915 года. Из семьи ленинградских служащих. Мать преподавала литературу и русский язык в средней школе, отец работал бухгалтером в строительном управлении. В 1933 году призван в пограничные войска. Как комсомольский активист и отличник боевой и политической подготовки направлен в Ново-Петергофское военно-политическое училище войск НКВД имени Ворошилова. После окончания служил в центральном аппарате НКВД, с началом войны переведен в контрразведку. За боевые заслуги в начале января этого года повышен в звании до капитана, а затем направлен в тыл к немцам для организации диверсий. Семья — родители и младшая сестра умерли в блокадном Ленинграде этой зимой. Жены не было. Бабушки, дедушки и остальные близкие родственники тоже мертвы. Вот и вся биография. В деле не написано, но я выяснил, что во время выполнения задания он прикрывал отход своей группы и считался пропавшим без вести пару недель. Потом внезапно объявился почему-то возле Васильковского узла немецкой обороны в окрестностях деревни Иваники…

— Да, что-то не сходится. Слишком хорошо, чтобы быть правдой, — заметил Судоплатов. — Слишком удивительно появился, назвавшись парашютистом, хотя никаким парашютистом никогда не был. Снайперские способности тоже в личном деле до этого нигде не отмечены. Очень странно.

— Вы думаете, он — подставной? — Эйтингон поднял бровь. — Немецкий агент, внедренный к нам? Но тогда зачем он выводил 33-ю армию из окружения? Это не в интересах немцев. Абвер так не работает. Даже если не брать в расчет, сколько фрицев этот капитан лично уничтожил…

— Я не знаю, где он всему научился, — Судоплатов встал, прошелся по кабинету. — Но я хочу этого специалиста использовать. Угрюмов — его начальник. И он за этого Епифанова ручается. Абакумов тоже проведенной операцией доволен. Так что сейчас под Епифанова копать не имеет смысла. Нам нужно другое. Необходимо, чтобы этот капитан продолжил работать в немецком тылу. В наших интересах. Его отряд, его методы — это то, что нам нужно для масштабной диверсионной войны. И если он так хорош, как о нем говорят, я хочу использовать его по-настоящему.

— Вы хотите включить его в план «Рельсовая война»? — догадался Эйтингон.

— Пока нет. Сначала нужно ликвидировать Ржевский выступ. — Судоплатов вернулся к столу, развернул карту. — Нашей агентурой выявлены планы немцев. Они собираются готовить новый мощный удар на Москву с этого направления. А Ржевско-Вяземская операция, которую продвигали Жуков и Конев, провалилась. Выступ срезать не смогли, а потери понесли большие. Хорошо еще, что 33-ю армию удалось из котла вытащить. Ефремов только что вышел. Но все остальные в тылу у немцев остались. А там, в немецких тылах под Вязьмой, скопилось много разрозненных партизанских отрядов, десантных групп и прочих окруженцев. Некоторые еще с прошлого года в окружении воюют. Поэтому нам очень нужен человек, который сможет объединить их, наладить взаимодействие, создать единый центр управления. Не в штабах, а прямо там, в лесах, в тылу врага. И этот Епифанов уже имеет успешный опыт.

— Угрюмов будет настаивать на том, чтобы Епифанов оставался в его подчинении, — напомнил Эйтингон. — Он не отдаст такого ценного сотрудника просто так.

— Угрюмов получит то, что захочет. Я поговорю с Абакумовым о совместных действиях. — Судоплатов посмотрел на часы. — А пока… свяжитесь с майором Жабо. Пусть передадут: Центр ждет от него подробный отчет о состоянии партизанского движения в районе Ржевско-Вяземского выступа после выхода из окружения 33-й армии. И пусть… побережет себя. Такие люди, как он, на дороге не валяются. Епифанов тоже вроде него, того же поля ягода. Только более талантливый, что ли? И потому этого капитана нужно срочно привлечь к работе с нами.

Эйтингон кивнул, делая пометку в блокноте. Он знал, что Судоплатов не тот человек, который разбрасывается талантами определенного рода. Наоборот, он их словно бы коллекционирует, переманивая к себе. И если Епифанов попал в его поле зрения, — это надолго. Ведь ради ценных кадров Судоплатов даже добился от Берии освобождения из тюрем бывших сотрудников разведки и госбезопасности, в которых остро нуждался с началом войны.