«Еще три года войны. Но, может быть, сейчас уже немного поменьше будет?» — задумался попаданец, продолжая смотреть на выходящие из окружения войска. Три года. Цифра, от которой у него холодело под ложечкой. Слишком долго. Слишком много крови еще прольется. И слишком высокая вероятность, что убьют…
Несмотря на то, что и с юга, и с севера от горловины прорыва раздавались звуки канонады, десантники занимались своими делами. Они были сосредоточенные и молчаливые. Каждый использовал короткую передышку на отдых по-своему.
— Товарищ капитан! — внезапно раздался звонкий голос какого-то бойца. — Разрешите обратиться?
Ловец оглянулся. К нему подходил молодой десантник, тот самый, с обмороженным ухом, которого он приметил еще в Прудках. Парень смущенно улыбался, поглядывая на Рекса, который чуть в стороне делал свои собачьи дела.
— Слушаю, — кивнул Ловец.
— Разрешите пса покормить? — выпалил десантник, кивая на овчарку. — У меня с собой краюха хлеба осталась, я ее за пазухой грел, мягкая еще. И кусочек сала трофейного есть. А собака-то вон как намаялась. Всю ночь с нами, а теперь даже не жалуется. Но голодная небось… Нехорошо получается, товарищ капитан.
Ловец улыбнулся. Сзади от деревенских развалин уже подтягивались другие бойцы, слышавшие разговор.
— Рекс, ко мне! — позвал он негромко.
Пес тут же оказался рядом. Он сел, поднял голову и с достоинством посмотрел на собравшихся, словно понимал, что речь идет о нем.
— Ну, угощай, — разрешил Ловец десантнику.
Парень осторожно приблизился, вытягивая из-за пазухи заветный сверток. Рекс не двинулся с места, только уши его насторожились, а ноздри жадно втянули запах еды. Десантник развернул тряпицу — там лежал приличный ломоть сала, накрытый хлебным мякишем.
— На, ешь, умница, — сказал парень, протягивая угощение на раскрытой ладони.
Рекс аккуратно, стараясь даже не касаться зубами пальцев, взял хлеб, отступил на шаг и с видимым удовольствием проглотил почти половину. Остаток положил перед собой на снег и посмотрел на Ловца, словно спрашивая разрешения доесть.
— Ешь, ешь, дружище, — усмехнулся попаданец, ругая себя, что сам не догадался вовремя покормить умного пса.
Рекс доел, тщательно вылизал снег, где лежала краюха, и снова посмотрел на десантника, который все еще стоял рядом, разглядывая овчарку. Вдруг пес подошел к парню, ткнулся носом в его валенок, а потом лизнул руку.
— Ой! — выдохнул десантник, и лицо его расплылось в счастливой улыбке. — Слышь, ребята, наш десантный пес меня лизнул! Благодарит!
Это стало сигналом. Вся рота, казалось, ожила. Десантники, забыв об усталости, потянулись к собаке. Они не толпились, не шумели — подходили к делу дисциплинированно, по-военному, соблюдая очередь. Каждому хотелось прикоснуться к живому существу, которое этой ночью делило с ними смертельную опасность и которое, в отличие от многих, не только вышло из боя целым, но и вывело их сквозь смертельную опасность минного поля.
Комвзвода старшина Панасюк подозвал своего помощника:
— Митрохин! У тебя ж в вещмешке банка тушенки была? Немецкая, еще из тех трофеев, что в Прудках взяли?
— Так точно, товарищ старшина, — Митрохин замялся. — Я ее к празднику выхода из окружения берег…
— Ну и дожили уже до этого праздника, так что доставай, нечего жадничать, — отрезал Панасюк. — Псу отдадим. Он заслужил. Спас всех нас от мин и от немецких пулеметов.
Митрохин, хоть и с сожалением, но без возражений полез в вещмешок. Банка трофейной тушенки пошла по рукам, пока не оказалась у Смирнова. Тот ловко вскрыл ее штык-ножом и, подойдя к Рексу, вывалил содержимое прямо в снег.
— Угощайся, братишка, — сказал он серьезно.
Рекс, который уже, казалось, насытился, тем не менее с достоинством принял угощение. Пока он ел, бойцы стояли вокруг, негромко переговариваясь.
— Видали, как он на пулеметчика у реки кинулся? — говорил один. — Прям в горло вцепился, аж брызги в стороны!
— А как мины находил? — подхватил другой. — Я сам видел: идет зигзагом, а там, где он шаг в сторону сделал — мина. Чистое колдовство.
— Не колдовство, — поправил Кузьмич, тот самый усатый сержант, что все время вспоминал обучение десантников в Кубинке. — Нюх у него. И дрессировка. Пес-то натасканный. Его же немцы на это и натаскивали, чтобы взрывчатку чуял. А теперь он на нас работает. Вот что значит — правильную сторону выбрал!
Подошел и немолодой партизан с седой бородой, тот самый, которого все звали Дед. Он держал в руках отощавший вещмешок.
— А ну, пропустите, хлопцы, — сказал он, пробираясь к собаке. — У меня для зверя гостинец особый.
Он вытащил из мешка краюху черного хлеба с ломтем вареного мяса и, присев на корточки, протянул Рексу. Потом сказал, вроде бы собаке, но глядя на Ловца:
— На, брат, угощайся. У нас в деревне сказывали: если собака сама к тебе пришла — это к добру. А если она еще и умная, да в бою помогает — такая собака свыше дается. Для спасения.
Рекс, проглотивший уже изрядную долю угощений, тем не менее деликатно взял и эту краюху. Дед погладил его по голове, почесал за ухом, а пес довольно прикрыл глаза. Между тем, вокруг Рекса образовалось настоящее столпотворение. Бойцы передавали друг другу кто краюху хлеба, кто кусок сала, кто горсть сухарей. Каждый хотел поблагодарить собаку за спасение своей жизни. Кто-то достал трофейный шоколад, кто-то — кусок консервированного мяса.
— Рекс, Рекс! — шепотом звали его десантники, и пес, чувствуя всеобщее внимание, понимал, что он здесь свой.
Он важно переходил от одного бойца к другому, давая себя погладить, почесать, потрепать по жесткой шерсти. Он никого не облаял, не оскалился, только иногда поглядывал на Ловца, словно ища поддержки — все ли правильно делает. И в его мыслях, доступных попаданцу, промелькнуло удивление: «Эти люди кормят меня. Они хорошие. Они — моя стая».
Штаб 1-го гвардейского кавалерийского корпуса размещался в обычной лесной партизанской землянке, где пахло хвоей, махоркой, затхлой сыростью и дымом от печки. Генерал-лейтенант Павел Алексеевич Белов, невысокий, коренастый, с седеющими усами и цепким взглядом кавалериста старой закалки, начинавшего службу еще в гусарском полку, склонился над картой, разложенной на сколоченном из досок столе. Рядом стоял начальник штаба, штабные помощники и командиры дивизий.
Обстановка была тяжелой. Корпус уже два месяца действовал в глубоком тылу врага, прорвавшись через линию фронта еще в январе, двигаясь к Вязьме навстречу 11-му кавкорпусу. Вот только, соединиться у Вязьмы с кавалеристами Калининского фронта не удалось. Немцы отразили штурм города и оба корпуса от Вязьмы отбросили. Но и отступив в леса, конники Белова наводили ужас на немецкие гарнизоны, помогали партизанам, громили обозы, взрывали мосты.
Правда, и силы кавалеристов таяли. Боеприпасы подходили к концу, люди и лошади выбивались из сил в глубоком снегу, страдали от недоедания и болезней холодной зимой. Связь с Большой землей держалась через радиосвязь и партизанских связных. Иногда прилетали и редкие самолеты У-2, привозившие самое необходимое. Но авиационное сообщение работало только в летную погоду и в лунные ночи, когда не было немецких налетов. А в последние двое суток снова шел снег, и низкая облачность не только не позволяла посылать самолеты на лесной аэродром, расположенный глубоко в тылу противника, но и создавала помехи для радиосвязи.
Внезапно в штабную землянку вошел начальник связи кавкорпуса майор Панков и доложил с порога:
— Товарищ генерал, радиосвязь заработала! Получена шифровка из штаба Западного фронта с новыми сообщениями и указаниями!
Белов поднял голову, воскликнул:
— Ну, наконец-то! Давай сюда!
— Вот, товарищ генерал, — майор вытянулся, протягивая листки с расшифровкой. — От самого Жукова!
Белов читал долго, вдумчиво, иногда переспрашивая начальника связи и что-то разглядывая на карте. Потом поднял глаза на присутствующих в своем штабе.
— Товарищи командиры, — голос его звучал спокойно, но в нем чувствовалась радость. — Операция завершилась успешно: 33-я армия Ефремова прорвалась из окружения и соединилась с войсками Западного фронта!
Все в штабе заулыбались, радостно загалдели. Но Белов оставался невозмутимым, он ткнул в карту пальцем, показывая место прорыва, и штабные снова затихли, а генерал продолжал говорить:
— Это хорошие новости, но еще не все! Немцы сейчас бросили много сил на штурм горловины, по которой выходит 33-я армия. А для этого им пришлось ослабить оборону в других местах. И еще. Они сбавили нажим на десантников полковника Казанкина в районе западнее Юхнова. А эти десантники, между тем, не прекращают усилий с целью прорыва обороны противника с тыла. Пока севернее пробивали коридор на Воскресенск для выхода Ефремова с армией, эта группа десантников действовала южнее и ей ставилась задача идти на прорыв в сторону Юхнова, чтобы немцы думали, будто главная угроза там, стянув резервы к югу. И Казанкин своими атаками действительно отвлек на себя значительные силы противника. Но, в результате прорыва армии Ефремова севернее, немцам нечем было усилить противодействие нашим десантникам на южном направлении. Все силы фрицев юго-восточнее Вязьмы оказались распылены на недопущение прорыва 33-й армии. В результате, сейчас десантники Казанкина уже вышли к Варшавскому шоссе и пытаются соединиться с 50-й армией генерала Болдина! Армию Болдина Жуков усилил и нам приказывает поднажать!
В землянке повисла тишина. Комдивы и штабные переглянулись. Только устроились «на зимние квартиры» в партизанском крае, как снова скакать десятки километров по заснеженным лесам на голодных лошадях, с боями, без снабжения, с ранеными и обмороженными… Это казалось невозможным.
— А при чем тут мы, Павел Алексеевич? — осторожно спросил командир 2-й гвардейской кавалерийской дивизии полковник Осликовский.
— При том, — Белов обвел взглядом подчиненных, — что Жуков требует от нас поддержки. Он направит к нам для координации взаимодействия порученца от особого отдела фронта с позывным «Ловец». Того самого, что только что помог вывести из окружения 33-ю армию. И наша задача — активными действиями в полосе между Вязьмой и Юхновом сковать как можно больше сил противника. Не дать фрицам перебросить силы на перехват десантников Казанкина. Все вы знаете, что во время высадки десанта 23 февраля погиб командир 4-го воздушно-десантного корпуса генерал-майор Левашев, после чего Казанкин назначен на должность комкора. И, кажется, он неплохо справляется.
— Да, он успешно действует, обозначает штурм Юхнова с тыла, как и было задумано планом операции по деблокированию 33-й армии, — заметил подполковник Гребенников, заместитель начальника штаба кавкорпуса. — Потому, если нам сейчас нанести удар к Юхнову, то немецкая оборона в этом месте рухнет до самой станции Угра, которую удерживает майор Жабо со своим партизанским полком вместе с теми десантниками, что оказались в стороне от группы Казанкина, приземлились в лесах и все еще подходят к Жабо на подмогу со стороны деревни Поречной, где у них база сбора.
— Но у нас самих сил едва хватает, чтобы удержаться в этих лесах, — возразил комдив Осликовский.
— Значит, будем драться активнее, так, чтобы немец думал, что нас тут втрое больше, — жестко ответил Белов. — Этот приказ не с потолка взялся. Ставка уже приняла решение о какой-то новой операции, раз Жуков шлет нам приказ оказать помощь прорыву возле Юхнова.
Майор фон Браухвиц стоял у окна своего кабинета в Вязьме, глядя на серое мартовское небо. Его левая рука, по обыкновению, теребила правый рукав мундира — жест, приобретенный после контузии, который в последние дни стал почти непроизвольным. На столе позади него лежала свежая сводка, и ее содержание заставляло желваки на скулах у немецкого майора ходить ходуном.
Прорыв 33-й армии из котла стал не просто тактической неудачей. Это был удар по самолюбию. Причем удар, нанесенный с той самой стороны, откуда его меньше всего ждали. Русские не просто вырвались — они вырвались очень организованно, с арьергардными боями, сохранив структуру армии, ее штаб и знамена. И в этом фон Браухвиц, скрежеща зубами, вынужден был признать свою личную вину.
Его тонкая, выверенная схема изоляции 33-й армии дала трещину именно там, где он гарантировал командованию полную непроницаемость. Он предсказывал прорыв на Темкино, подготовил там западню. По его рекомендации туда стянули силы 19-й танковой дивизии… А русские, словно издеваясь, ударили на Воскресенск, через стык 189-й и 20-й дивизий — место, которое фон Браухвиц в своих докладах именовал «второстепенным направлением». И теперь положение его самого выглядело весьма шатким.
В дверь постучали.
— Герр майор, генералы ожидают вас, — адъютант выглядел встревоженным.
Фон Браухвиц дернул плечом, поправляя китель, и направился в зал совещаний. Он знал, что этот разговор будет тяжелее предыдущего. Если в прошлый раз он докладывал об угрозе, то теперь должен был объяснить безрадостный результат. И объяснить его тем людям, чье честолюбие было уязвлено не меньше его собственного.
В бетонном бункере штаба, где электрические лампы отбрасывали резкие тени, его уже ждали. Обстановка была иной, чем в прошлый раз. Исчезла та снисходительная терпимость, с которой генералы выслушивали доклад о партизанах и русских десантниках. Теперь в воздухе висело холодное, тяжелое напряжение.
Генерал-лейтенант Вальтер Модель, командующий 9-й армией, восседал во главе стола, поигрывая своим моноклем. Рядом с ним, сложив руки на груди, сидели Готхард Хейнрици и Рихард Руофф. Все трое смотрели на вошедшего майора с выражениями лиц, которые не предвещали ничего хорошего.
— Майор, — голос Моделя был сух, как хороший порох, — мы только что получили известие: авангарды Ефремова соединились с частями из резерва Жукова в районе Воскресенска. Из 19-й танковой дивизии, которую именно вы, — он выделил последние два слова, — предложили перебросить для встречи русских на подступах к железнодорожной станции Темкино, докладывают о том, что противник ускользнул из-под удара. Возможно, у вас есть объяснение, каким образом такое стало возможным?
Фон Браухвиц вытянулся. Он ожидал этого вопроса и приготовил ответ:
— Герр генерал, противник изменил направление прорыва в последний момент. Анализ трофейных документов, захваченных моей абвергруппой в районе Желтовки при отступлении оттуда русских, показывает, что в штабе 33-й армии произошли радикальные изменения в управлении. Появился новый оператор, чей почерк не похож на стиль генерала Ефремова или Белова. Действия русских стали… нелинейными. Они отказались от лобового прорыва по кратчайшему пути к своим, потом отказались от идеи прорыва, совмещенного со штурмом станции Темкино, избрав сложный и опосредованный маршрут через стыки наших соединений.
— Стыки, которые вы же рекомендовали прикрыть, — вставил Руофф, не скрывая сарказма.
— Я гарантированно прикрыл их на карте и в бумагах, — парировал фон Браухвиц, понимая, что играет ва-банк. — Но на местности, как выяснилось, 20-я танковая дивизия не получила обещанного подкрепления и бензина для танков, а в 189-ю пехотную не доставили вовремя боеприпасы.
Он сделал паузу, давая генералам время осознать горькую иронию. Его предложение усилить, в том числе и этот участок, обернулось из-за нерасторопности на местах ослаблением фронта именно там, где это было нужно русским. Но майор пошел дальше, переходя от защиты к нападению — единственной стратегии, которая могла спасти его карьеру в разговоре с Моделем.
— Но главная проблема, господа, не в этом… — фон Браухвиц запнулся, подбирая слова, — Проблема в другом. Мы до сих пор не знаем, кто именно подсказал русским маршрут этого прорыва. Потому я по-прежнему настаиваю, что у нас в штабе имеет место утечка информации…