Когда Ловец вернулся в палату, уладив все формальности, Баягиров уже стоял на ногах уверенно, ни на что не опираясь. Он успел натянуть гимнастерку и форменные брюки-галифе, обуться в валенки и надеть шинель, перебросить через плечо вещмешок и нахлобучить на голову шапку-ушанку со звездочкой.

— Я подписал документы, выписали тебя, — сказал Ловец. — Смотрю, ты уже успел собраться?

— Да мне быстро собираться. Ничего почти у меня нету, — ответил эвенк, и на его лице появилось подобие улыбки. — Ждал тебя. Знал, что придешь.

Ловец протянул ему бумагу о выписке.

— Я и не надеялся так быстро, товарищ командир, думал, что еще долго промурыжат, — сказал эвенк, вдохнув полной грудью свежий морозный воздух, когда они вышли на крыльцо. Голос его звучал глухо, но в глазах блестело что-то, похожее на слезы. — Там, в лесу… я отдам долг. Ты меня спас тогда, вынес на себе, когда меня ранили. Я не забыл.

— Ты меня тоже спас, — напомнил Ловец. — Помнишь, пулеметчика снял, когда он уже в меня целился?

— То другое дело было, — Баягиров усмехнулся. — А теперь я твой должник, командир.

— Будем снова друг друга прикрывать, — сказал Ловец, глядя ему в глаза. — Работать вместе снайперской парой, как тогда, возле той высоты.

Эвенк кивнул, перевел взгляд на Рекса, который подошел, обнюхал его ноги, признавая своим. Пес вильнул хвостом, и Баягиров присел, погладил его по голове, почесал за ухом. Жест у таежного охотника вышел ловкий, отработанный, было видно, что он давно привык к собакам у себя на таежных промыслах. И Рекс принял ласку, сразу признал за своего, тихо вздохнул и лизнул ему руку.

— Хороший зверь, — сказал эвенк. — Чует людей. С ним мы не пропадем.

Рекс посмотрел на хозяина и передал мысль: «Хороший человек».

— Не пропадем, — подтвердил Ловец. — Пошли. Нас ждут.

Они зашагали через улицу, потом через плац, и Ловец чувствовал, как тяжело дышит с непривычки эвенк после ранения, оказавшись на свежем воздухе, как слегка прихрамывает, стараясь не показывать боли. Но он не предлагал помощи — знал, что гордый охотник не примет. Просто шел рядом, чуть замедляя шаг. А Рекс держался с другой стороны, поглядывая на Баягирова.

Когда вышли за ворота медицинского учреждения, таежник повернул голову в сторону Ловца. В его глазах уже не было той отчаянной тоски, что мучила его в госпитале. Кажется, он оставил свою хандру там, за этими стенами, которые остались позади. И теперь в карих глазах Чодо светилась уверенность человека, который возвращался туда, где ему положено быть.

— Спасибо, — сказал Баягиров, и слово это прозвучало как выстрел — коротко, но со всей весомостью того, что он не умел выражать длинными фразами. — Что не забыл меня, командир. Что пришел за мной.

— Я всегда прихожу за своими, — ответил Ловец. — А ты свой, Чодо. С того самого дня на высоте у деревни Иваники. Помнишь, тогда мы впервые прикрывали друг друга огнем?

Эвенк кивнул, помолчал, потом спросил:

— А как там было, в тех лесах, куда вы ходили, пока я болел? Немцев много?

Ловец ответил:

— Много. И будет еще больше. Они подкрепления тащат. Нам снова предстоит тяжелый бой.

— Ничего, — Баягиров усмехнулся. — Мы их перестреляем. Как куропаток. Ты меня прикроешь, я тебя прикрою. Мы же охотники.

— Охотники, — согласился Ловец.

* * *

Когда они подошли к группе, Смирнов уже построил бойцов, увидев Баягирова, он еще издали заулыбался, спросил громко:

— А Чодо здесь откуда? От докторов сбежал?

— Доктор отпустил, — коротко ответил Ловец. — Чодо снова с нами. Таких снайперов много не бывает.

— Много не бывает, — согласился Смирнов, рассматривая эвенка оценивающим взглядом. — Только он еле ковыляет. Сможет ли на лыжах идти?

— Расходится, — отрезал Ловец. — А если будет падать — поднимем и понесем. Вопросы есть?

— Никак нет, — Смирнов козырнул, повернулся к строю. — Вольно! Приготовиться к маршу на полигон! Надеть лыжи.

Старшина Панасюк, стоявший в первой шеренге уже на лыжах, хлопнул эвенка по спине, чуть не сбив его с ног:

— Чодо! А мы думали, ты там совсем закис! А тут, гляди-ка, сам пришел! Наш человек!

Баягиров кивнул, чуть улыбнулся, не отвечая. Он переводил взгляд с одного лица на другое — Смирнов, Панасюк, Ветров, Ковалев. С ними он познакомился еще перед госпиталем. Но остальные в отряде, который за это время сильно разросся, оказались десантниками, которых он совсем не знал. Между тем, все они смотрели на таежного охотника по-доброму. И в этом он видел хороший знак.

* * *

Полигон, куда Угрюмов приказал доставить отряд на грузовиках от места сбора, находился в нескольких километрах от Можайска, в густом ельнике, где снег лежал нетронутый, а воздух казался прозрачным и звонким. Сюда не доносился гул фронта — только редкие вороньи крики да поскрипывание деревьев на морозе. Место было выбрано не случайно: со всех сторон прикрыто лесом, от дороги — ни одного просвета, а единственная просека, ведущая к полигону, охранялась часовыми в белых маскхалатах с автоматами «ППШ».

Как только выгрузились, Ловец оглядывался по сторонам, оценивая обстановку. Рекс бегал рядом, временами зарываясь мордой в снег под деревьями от любопытства — там, где чувствовалась мышь или землеройка. Пес был оживлен, ощущая, что хозяин и вся его стая двуногих готовятся к чему-то важному.

— Товарищ майор, — раздался сзади голос Смирнова. — Что за спешка? Нас даже не покормили обедом, сразу на полигон повезли. Лыжи то надевали, то снимали…

— Увидишь, — коротко ответил Ловец. — Угрюмов сказал, сегодня будут сюрпризы.

— Сюрпризы от особистов — они разные бывают, — проворчал Панасюк из-за спины Смирнова. — То ли наградят, то ли расстреляют.

— Заткнись, старшина, — одернул его Смирнов, но беззлобно. — Не на фронте, чай.

Колонна вышла на поляну. Посредине, присыпанные снегом, стояли три грузовика с брезентовыми тентами и знакомый броневик. Возле них, попыхивая папиросой, уже прохаживался Угрюмов в длинной шинели. Увидев Ловца, он махнул рукой:

— Отойдем на пару слов, майор! Время не ждет.

Пока бойцы ожидали распоряжений, Угрюмов отвел попаданца в сторону за машины, чтобы никто не слышал. Пес последовал за ними. Он бегал неподалеку, пока они говорили, но уши Рекса оставались повернутыми в противоположную сторону. Охранял.

— Слушай, Николай, — сказал Угрюмов, глядя на умного пса. — У меня к тебе два срочных дела. Первое — про Смирнова.

— Что с ним? — насторожился Ловец.

— Ничего плохого, — Угрюмов достал из внутреннего кармана полушубка сложенный лист бумаги. — Приказ о присвоении звания Владимиру Смирнову — младший лейтенант госбезопасности. За боевые заслуги при выводе 33-й армии из окружения.

Ловец взял бумагу, пробежал глазами. Все по форме — подписи, печати.

— Он заслужил, — сказал попаданец. — Смирнов — лучший заместитель в походе, о каком можно мечтать.

— Знаю, — кивнул Угрюмов. — И понимаю, что тебе сейчас некогда заниматься наградами. Потому похлопотал я, написал представление. Он давно у меня служит. Опытный оперативник. Но объявишь приказ ты — прилюдно, в строю. Ему будет приятнее от непосредственного командира услышать о повышении.

— Хорошо, — Ловец спрятал бумагу в карман. — А второе дело?

Угрюмов замялся, что было на него не похоже, потер шрам на щеке, потом сказал:

— Второе — подобрал я тебе в отряд штатного медика. Непросто, знаешь ли, было найти лыжника с боевым опытом среди этой братии. Но главный врач госпиталя подсказал мне одну женщину, которая с ранеными из 33-й армии к нам сюда прибыла вчера вечером. Она лыжами занималась серьезно до войны. Вот я и решил определить к тебе в отряд эту Клавдию Иванову…

— Клавдию Иванову? — Ловец напрягся. — Ту самую, из 33-й армии?

— А, так ты с ней пересекался! — Угрюмов хитро усмехнулся. — То-то я смотрю, сразу забеспокоился. Не о том думаешь, майор. На войне людям не до романов.

— Я и не думаю ничего такого, — ответил Ловец, чувствуя, что краснеет, как мальчишка. — Просто человек она хороший, боевой.

— Вот именно — боевой, — Угрюмов прикурил новую папиросу. — Я проверил ее дело. Клавдия Сергеевна Иванова, 1920 года рождения, из рабочих со Смоленщины. Все детство провела в лыжной секции при доме пионеров. На соревнованиях по лыжным гонкам среди женщин занимала призовые места. В выпускном классе вступила в комсомол. Окончила курсы медсестер при госпитале в Смоленске. До войны работала в районной больнице. Добровольцем ушла на фронт в июле сорок первого. Была под Вязьмой в окружении еще в октябре, выходила из него с бойцами группы Болдина, которые прибились сначала к партизанам, а потом влились в армию Ефремова. За время боев Иванова вынесла на себе почти три десятка раненых. Имеет благодарности от командования. Награждена медалью «За отвагу», сейчас представлена к награждению орденом «Красной Звезды» за вынос с поля боя более 25 раненых с их личным оружием и документами.

— И все равно, я думаю, что ей не место в нашем отряде, она же женщина, — пробормотал Ловец.

— Но, она так не думает. Сразу загорелась, как только узнала, что подходит, — Угрюмов посмотрел ему прямо в глаза. — Я назначил ее старшим санинструктором твоей группы. Приказ уже подписан.

Ловец опешил, пробормотал:

— Но, товарищ майор… Как же она будет в немецком тылу, в холодном лесу, среди мужиков…

— Она — лучшая, Николай, — перебил Угрюмов. — Другую такую трудно найти. И ты это знаешь. Так что не спорь с начальством.

— Я и не спорю, — Ловец вздохнул. — Просто… я за нее волнуюсь. Не место женщине на войне.

— Ей место там, где она нужна, — жестко сказал Угрюмов. — И твоей группе очень нужен свой медик. Не приданный, не временный, а свой. Который умеет на лыжах ходить и будет знать болячки каждого бойца. Который пойдет вместе с вами и под огонь, и в окружение. А Иванова — именно такая. Так что приказ вступает в силу сегодня же. Она получила форму, оружие, медикаменты. Скоро будет в твоем распоряжении.

Ловец молчал. Он понимал, что Угрюмов прав. Но внутри что-то сопротивлялось — не служебное, а личное, человеческое. Боязнь за нее, за то, что может случиться там, в лесах, под немецкими пулями.

— Слушай, — Угрюмов положил руку ему на плечо. — Я тоже не хотел отправлять женщину в немецкий тыл. Но посмотрел ей в глаза, когда она сказала, что очень хочет получить это назначение, что хочет пойти с твоим отрядом, — и передумал. Такие храбрые женщины, как она, на вес золота. А твои бойцы будут спокойнее, зная, что свой медик рядом. Свой, отрядный, а не чужой. Понял?

— Понял, — глухо ответил Ловец.

— Вот и хорошо, — Угрюмов убрал руку с плеча Ловца. — А теперь иди, Николай, командуй. У тебя дел много. И Смирнова моего не забудь поздравить. И сам готовься, как следует, не забывай, что скоро боевой выход.

Он развернулся и пошел к административным постройкам, оставив Ловца одного. Попаданец стоял, глядя на заснеженные деревья, и в голове его смешались мысли. Смирнов — теперь младший лейтенант госбезопасности. То есть, если сравнивать с армейскими чинами, то старший лейтенант! Это хороший карьерный рост, но вполне заслуженный. А Клавдия неожиданно назначена в их отряд. Хочет он того или нет. Прямо какой-то знак судьбы!

Рекс подошел, ткнулся носом в ладонь. Ловец машинально погладил пса.

— Ну что, дружище, — сказал он тихо, глядя в глаза овчарке. — Будет теперь у нас своя санитарка. Ты ее знаешь, Клавой зовут.

Пес вильнул хвостом, и в его сознании промелькнуло: «Она хорошая. Она лечила раненых. Она заботится о слабых. Она — своя».

«Наверное, своя», — мысленно повторил Ловец.

Потом он вышел из-за грузовиков и приказал:

— Стройся!

Бойцы, услышав команду, быстро выстроились. Ловец прошел вдоль строя, вглядываясь в их выбритые и вымытые лица. Смирнов, Панасюк, Ковалев, Ветров, Баягиров — все смотрели на него с ожиданием. Новые белые маскировочные куртки с капюшонами, которые выдали на складе перед поездкой, сидели на них ладно. Вид у всех был решительный.

— Товарищи бойцы! — сказал Ловец. — У нас сегодня два знаменательных события. Первое: товарищ Смирнов, выйти из строя!

Смирнов сделал шаг вперед, вытянулся. Ловец достал приказ, развернул его.

— Приказом Народного комиссариата государственной безопасности от 10 марта 1942 года, за боевые заслуги при выводе 33-й армии из окружения вам присвоено специальное звание младшего лейтенанта государственной безопасности. Поздравляю!

Смирнов замер, не веря своим ушам. Потом лицо его расплылось в улыбке, и он четко произнес:

— Служу Советскому Союзу!

Ловец вручил ему копию приказа, пожал руку. Панасюк, не удержавшись, хлопнул Смирнова по спине:

— Ай да Володька! Уже настоящий командир! А мы тут все старшины да сержанты…

— Вольно, — сказал Ловец, подавляя улыбку. — Второе: в нашу группу наконец-то официально назначен медицинский персонал. Старший санинструктор, кандидат в мастера спорта по лыжам.

И тут из-за грузовиков вышла Клавдия в сопровождении Угрюмова. Она была в новом маскировочном костюме, с санитарной сумкой через плечо на широком ремне. Лицо ее было серьезным, но в глазах светилась радость. Она встала в строй, рядом с Баягировым, оказавшись одного роста с ним, и вытянулась, как положено.

Угрюмов объявил:

— Старший санинструктор Клавдия Иванова будет отвечать за медицинское обеспечение группы. Приказываю всем беспрекословно выполнять ее распоряжения в вопросах санитарии, гигиены и первой помощи. Вопросы?

— Никак нет! — рявкнул строй.

Клавдия чуть заметно улыбнулась уголками губ, но смолчала. Она знала, что в строю не место эмоциям.

— Вольно! — скомандовал Ловец. — Готовиться к обеду! Потом — стрельбы из нового оружия.

Бойцы потянулись в сторону деревянного здания кухни-столовой, возбужденно переговариваясь. Угрюмов поздравлял Смирнова с повышением, пожимая ему руку. А Клавдия подошла к Ловцу.

— Ну что, майор, — тихо сказала она, — не ждал?

— Не ждал, — честно ответил Ловец. — Но рад. Ты хороший медик, обстрелянный.

— А еще я хороший боец. И по лыжам у меня норматив КМС выполнен, — напомнила Клавдия. — И стрелять умею. Даже гранаты метать. Так что не думай, что я только бинты мотать буду в походе.

— Я и не думаю, — Ловец посмотрел ей в глаза. — Просто… береги себя, Клава.

— А ты — себя, — ответила она и, развернувшись, пошла к бойцам — проверять укладку медицинских сумок, пересчитывать бинты, жгуты, ампулы, таблетки, порошки и прочие медицинские принадлежности.

Рекс, сидевший до этого у ног Ловца, вдруг поднялся и побежал за Клавдией. Он ткнулся носом в ее сумку с красным крестом, потом лизнул руку. И женщина, обернувшись, погладила овчарку по голове.

«Пожалуй, Клава уже тоже своя», — снова подумал Ловец, глядя на довольного Рекса.