Ловца разбудил лейтенант Горностаев. Он сообщил, что командарм ждет. Горностаев вызвался проводить. И вскоре Ловец уже вошел в Желтовку, где разместился штаб 33-й армии. Вот только, штабные расположились не в самой деревне, а за околицей, на краю леса. Сама же деревня оказалась наполовину разрушенной. Многие дома сгорели, а поперек улиц виднелись воронки.

Горностаев объяснил:

— Бомбят немцы почти постоянно, да еще и обстреливают из гаубиц. Фронт со стороны Вязьмы приблизился. Сейчас уже всего в четырех километрах отсюда. Потому командующий собирается вскоре переносить штаб армии. А пока что он переехал в блиндаж ближе к лесу.

О Ловце доложили. Начальник караула проводил. И попаданец спустился в замаскированный среди молодого ельника блиндаж, пригнувшись в низком проеме. На мгновение он замер, давая глазам привыкнуть к свету керосиновой лампы. Внутри было натоплено, пахло махоркой, сухарями и той особой сыростью, которая бывает в земляных укрытиях, где люди живут неделями.

За грубо сколоченным столом сидел мужчина средних лет в шинели, накинутой на плечи поверх формы. Ловец узнал его сразу даже не по знакам различия, а по фотографиям из прочитанных когда-то статей. Генерал-лейтенант Михаил Григорьевич Ефремов находился в помещении один. Ждал встречи с посланцем Большой земли, каким для него был Ловец.

Ефремову исполнилось сорок четыре года, но выглядел он старше — глубокие морщины прорезали лоб, седина густо тронула виски и усы, а глаза, внимательные и усталые, смотрели с той спокойной мудростью, которая дается только большими испытаниями. Он сидел, слегка сутулясь над картой, разложенной на столе, и при появлении Ловца поднял голову, окинув его быстрым, цепким взглядом.

— Капитан Епифанов? — голос у генерала был негромкий, но твердый, с хрипотцой от постоянного напряжения. — Проходи, садись. Докладывай.

Ловец шагнул к столу, четко представился, но Ефремов махнул рукой:

— Без чинов. Тут у нас все просто. Садись, говорю.

Ловец присел на табурет, положил на колени свою шапку-ушанку. Ефремов некоторое время молчал, рассматривая его, потом неожиданно усмехнулся и рассказал:

— А мне про тебя уже много раз доложили. И не только из Москвы сообщили, а и майор Жабо связывался. И генерал Белов радировал. И вот комбат Майоров совсем недавно отбил радиограмму, мол, капитан Епифанов из особого отдела, а воюет, яростно, как черт. Немецкую батарею захватил, пушки развернул, танки подбил… Остальные тоже нахваливали, что десантников собрал, немецкую операцию сорвал, военнопленных отбил, Угру взял… А сейчас еще доложили перед твоим появлением, что немецкую овчарку приручил и с собой привел… Не знаю даже, как поверить? Но и не верить нет оснований…

— Так точно, товарищ генерал, — ответил Ловец, чуть расслабляясь. — Все верно. Даже про собаку. Пожалел псину. Молодая совсем, глупая. Теперь за мной ходит.

— Это хорошо, — неожиданно тепло сказал Ефремов. — Кто животных жалеет, тот и людей не бросит. Я сам деревенский, из-под Тарусы, из деревни Жары. У нас там скотину всегда любили. А немцы… — он поморщился, — они наших крестьян как скот резали… Мерзавцы…

Ловец слушал и вспоминал все, что знал об этом человеке. Сын батрака, призванный в царскую армию в 1915 году, окончил школу прапорщиков, участвовал в знаменитом Брусиловском прорыве. В 1918-м добровольно пошел служить к красным, командовал бронепоездами, водил их на Баку, помогал устанавливать советскую власть в Азербайджане. Потом учился. Две академии за плечами. И при этом — «белая ворона» среди генералов, потому что не умел прогибаться, не хотел врать и своих солдат берег, как мог.

— А ты, капитан, наверное, тоже слышал про меня всякое, — продолжал Ефремов, откидываясь на спинку самодельного стула. — Что самолюбивый, что упрямый, что с Жуковым не лажу. Может, и так. Но я одно знаю: если приказ отдан — его выполнять надо. А если приказ глупый — надо делать так, чтобы людей сберечь. Вот мы и сберегаем, как можем. Круговую оборону организовали…

Он встал, прошелся по землянке, хрустнув пальцами. Ловец заметил, что генерал чуть прихрамывает — старая рана, видно, давала о себе знать.

— Ты, капитан, с Большой земли. И я знаю, что не просто так тебя прислали, — сказал Ефремов, останавливаясь. — Скажи мне прямо: там понимают, что у нас тут творится? Или как всегда — карты в штабах, а мы тут кровью умываться должны дальше без подмоги?

Ловец помолчал, собираясь с мыслями. Потом ответил:

— Понимают, товарищ генерал. Не все, но понимают. Майор Угрюмов, мой непосредственный начальник, он ваш план поддержал перед Жуковым. И перед Ставкой. Выходить надо, товарищ генерал. Пока не поздно. Угрюмов уведомил меня шифровкой, что Жуков должен подписать приказ вашей армии на выход из окружения в самое ближайшее время.

— Выходить обратно? — переспросил Ефремов. — Легко сказать. Двенадцать тысяч человек. Раненые, больные, тиф тоже косит людей не хуже немецких пулеметов. Патронов — на полтора часа боя. Снарядов — вообще нет. А кругом — немцы. Три армии: четвертая полевая, четвертая танковая, девятая полевая. Хейнрици, Руофф, Модель. Все против одной моей армии войска собрали. Я уже понял, что эти гады Вязьму ни за что не отдадут. Сил у них еще очень много. А у моей армии сил нету. Кончились. Все силы на рывок к Вязьме мы потратили. Когда в декабре мы под Москвой немцев отогнали, подумали — конец оккупантам. Ан нет, оклемались, сволочи!

Он снова сел, устало потер глаза, потом продолжил говорить:

— Жуков гнал нас вперед. «На Вязьму! На Вязьму!» А соседи не поддержали. Голубев со своей сорок третьей армией на Угре остановился, дальше не пошел. Сказал, что сил нет. Жуков не выделил резервы. А у меня силы были? У меня ополченцы и мальчишки из призыва в лаптях по снегу шли. И дошли. До самой Вязьмы дошли. А там — танки, эсэсовцы, свежие дивизии немцы из Франции перебросили, чтобы встретить нас. Потому и пришлось отступить от города…

Ловец слушал и понимал: генерал не жалуется. Он просто констатирует факты, горькие, тяжелые, но факты.

— А теперь вот, — Ефремов развел руками, — сидим в окружении. Ждем, когда нас или добьют, или чудо случится, и придет помощь. Ты, капитан, может, и есть наше чудо?

— Не чудо я, товарищ генерал, — твердо ответил Ловец. — Просто приказ выполняю. Я для того и послан, чтобы помочь вам выйти. Мне поручено скоординировать усилия, чтобы организовать коридор для выхода вашей армии. И я выведу. Если, конечно, вы мне доверитесь.

Ефремов посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Потом кивнул:

— Доверюсь. А что делать будешь?

— Маршрут выхода разведаю. Связь налажу, — начал Ловец. — У меня радист хороший, Ветров, с Большой землей связь держит постоянно, а еще с партизанами, с Угрой и с кавгруппой Белова. А вы людей подбодрите, что помощь пришла — это тоже важно. Боец должен знать, что про него помнят, что его не бросили.

— Про то, что не бросили, — усмехнулся Ефремов. — Врать не хочу, капитан. Красноармейцы в моей армии понимают: их уже бросили. Когда нашу 9-ю стрелковую дивизию Жуков Голубеву отдал, тогда и бросили, считай. А нынче положение и вовсе плохое. Раньше хоть самолеты прилетали, грузы какие-то сбрасывали. И мы на этом как-то держались. Но сейчас погоды стоят нелетные. Немцы не бомбят, но и наши не летают. Третьи сутки уже есть почти нечего, патроны на исходе, а настоящей помощи нет. И не будет, наверное. Только мы сами. Да вот тебя еще прислали. С ротой. Что может одна рота? Даже такая героическая, как у тебя, капитан. Это несерьезно. Какая уж помощь…

— Будет помощь, — упрямо сказал Ловец. — Я обещаю. Коридор найдем…

Ефремов встал, махнул рукой, проговорил:

— Ну, давай, капитан. Попробуй. Поищи этот свой коридор… Я тебе дам людей, проводников, все, что нужно. Но немного позже. Ты пока осматривайся. А я сейчас пойду к бойцам на позиции. Там меня ждут штабные…

Он надел шапку, запахнул шинель и вышел из землянки. Ловец пошел следом.

Снаружи начинался новый морозный день. Серое стылое небо низко нависало облаками над полуразрушенной Желтовкой. Вокруг землянок копошились люди — кто-то чистил оружие, кто-то таскал дрова, кто-то просто ходил в карауле, вглядываясь в даль. При появлении генерала все зашевелились, заулыбались, вытянулись, отдали честь.

— Товарищ генерал! — окликнул его пожилой сержант с перевязанной рукой. — А правда, что нам подмога пришла? Говорят, капитан какой-то с отрядом пробился, пушки у немцев отбил?

— Правда, — ответил Ефремов, останавливаясь. — Вот он, капитан с позывным «Ловец».

Ловец смутился, но виду не подал. Красноармейцы смотрели на него с надеждой и уважением. А недалеко, чуть позади от входа в землянку, сидел Рекс и ждал своего нового хозяина. Ефремов уже собрался идти дальше, к позициям, но тут его взгляд упал на собаку. Рекс сидел у входа в землянку, навострив уши, и внимательно следил за вышедшим генералом. Увидев Ловца, пес встал, вильнул хвостом и подошел, ткнувшись носом в руку хозяина.

— Это он? — спросил Ефремов, останавливаясь. — Тот самый немецкий пес?

— Он самый, — ответил Ловец, поглаживая Рекса по голове. — Рекс его кличка. Немецкая, конечно, но переучивать не стал. Он так лучше понимает, раз привык уже к этой кличке.

— Иди ко мне, Рекс, — позвал Ефремов, протягивая руку.

Собака на мгновение замерла, взглянула на Ловца, словно спрашивая разрешения. Тот чуть кивнул, и Рекс, подойдя к генералу, осторожно обнюхал его ладонь, а потом ткнулся в нее носом, позволяя себя погладить.

— Ну надо же, — удивленно протянул Ефремов. — Чисто немецкая овчарка, а русского хозяина слушается беспрекословно. И ни к кому, смотрю, не кидается. Хорошо воспитана.

— Собака не столько воспитана, сколько напугана, — пояснил Ловец. — Хозяина пса убили, он остался один в лесу среди трупов. Я пожалел, позвал — он и пошел. Теперь за мной как привязанный ходит. Видимо, решил, что я лучше, чем прежний хозяин. Немец пса плеткой лупил. Вон, какие следы полос запекшейся крови у Рекса на шкуре.

Ефремов присел на корточки, осмотрел на собаке следы побоев, заглянул животному в глаза. Рекс смотрел на генерала спокойно, без страха и агрессии, лишь слегка наклонив голову, словно изучая нового знакомого.

— Умные глаза у этого пса, — сказал генерал. — Очень умные. И преданные. Собаки, они ведь не знают, за кого воевать. Они знают только тех, кого любят. И если ты его выручил, пес оценит, до конца своей жизни служить будет.

Он встал, потом проговорил:

— Знаешь, капитан, а ведь это добрый знак. Немецкая собака — и слушается русского командира. Может, и немцы когда-нибудь поймут, что зря с нами воюют. Но это потом, после войны до них дойдет. Когда мы их победим. А сейчас — спасибо тебе, что все-таки добрался к нам. А с прорывом из окружения подумаем еще. Вместе.

Он собрался уходить, но снова посмотрел на собаку и сказал:

— Ты пса береги. Это хороший пес. Я в собаках разбираюсь.

— Буду беречь Рекса, товарищ генерал, — ответил Ловец.

Ефремов еще раз погладил пса, кивнул Ловцу и пошел дальше, к другим блиндажам, где его уже ждали штабные. А Рекс проводил генерала взглядом, потом повернулся к Ловцу и тихо заскулил, словно спрашивая: «Ну что, идем дальше?»

— Идем, — сказал Ловец. — Идем, Рекс. У нас еще много дел.

Собака вильнула хвостом и побежала рядом, то и дело поглядывая на хозяина преданными глазами. А Ловец думал о том, что в этом мире, где все очень сложно и запутанно, немецкая овчарка может неожиданно стать другом. И, кажется, генерал Ефремов, этот суровый, уставший человек, тоже это понял и оценил.

Ловец проводил взглядом генерала, прищурился на свет, потянулся, разминая затекшие после тяжелой ночи плечи. Рекс тут же оказался рядом, ткнулся носом в ладонь, снова требуя внимания.

— И тебе доброе утро, — усмехнулся Ловец, почесывая пса за ухом.

Вокруг уже кипела жизнь. Штабная деревня просыпалась: дымили трубы землянок, где-то стучали топоры — заготавливали дрова, пахло свежеиспеченным хлебом и махоркой. Припасов у окруженцев оставалось мало, но при штабе они все-таки еще были. Местные жители подкармливали бойцов и командиров окруженной армии. Мимо пробежал связной с пачкой бумаг, следом прошагали двое бойцов с винтовками наперевес — смена караула.

— Товарищ капитан! — окликнул его Смирнов, появляясь из-за угла полуразрушенной попаданием бомбы избы. — Тут к вам гости. Партизаны прибыли. Командир отряда «Красное знамя» капитан Курилов и партизанский комиссар Шестаков. Генерал Ефремов приказал им явиться к вам для налаживания взаимодействия.

Ловец удивился: таких людей просто так генерал не пришлет. Видно, есть у них какие-то предложения.

— Идем, — коротко ответил он.

Землянка, которую выделил им Ефремов для расположения, была попросторнее других. Внутри уже собрались люди. Ловец, пригнувшись, вошел внутрь и сразу увидел тех, о ком говорил Смирнов.

Петр Иванович Шестаков, бывший секретарь райкома, сидел у стола, положив перед собой руки — крупные, натруженные, руки человека, привыкшего работать, а не только командовать. Одет он был в простой полушубок, перетянутый солдатским ремнем, шапка-ушанка с приколотой красной звездочкой лежала рядом. Лицо открытое, с хитринкой в глазах — видно, что и в политике искушен, и в хозяйстве толк понимает, и в военном деле не новичок.

Рядом с ним — капитан Курилов, подтянутый, сухой, с аккуратно подстриженной седоватой бородкой и внимательным взглядом профессионального военного. Форма на нем сидела ладно, хотя и потертая, с заплатками на локтях — война есть война, не до красивостей. Да и из окруженцев этот пехотный командир, понятное дело.

При появлении Ловца оба встали.

— Ну, здравствуй, герой! — Шестаков первым протянул руку. — А мы уж наслышаны. И про батарею, и про бой, и даже про собаку. — Он кивнул на Рекса, который, как тень, следовал за хозяином и теперь сидел у его ног, настороженно оглядывая незнакомцев. — Немецкая овчарка перешла на нашу сторону, говорят?

— Так и есть, — подтвердил Ловец. — Бывшая немецкая собака. Теперь наша.

— Это хорошо, — улыбнулся Шестаков. — У нас тут тоже перебежчик был, шофер Фриц Шульман. Тоже немец, а угнал немецкий грузовик с едой и теперь вместе с партизанами воюет. Значит, и люди, и собаки могут правильную сторону выбрать.

Курилов, более сдержанный, пожал руку Ловцу и сразу перешел к делу:

— Капитан, мы с Петром Ивановичем затем и пришли, чтобы с вами познакомиться и дела обсудить. Вы теперь у генерала Ефремова на особом положении, так он сказал, а мы с ним взаимодействуем. Надо нам вместе работать.

— Работать будем, — согласился Ловец. — Я для этого здесь.

Шестаков кивнул:

— Мы тут в Желтовке и окрестностях тоже воюем, не жалуемся, но у нас обстановка своя. Освобожденный район — это тебе не передовая, но и не тыл. Гитлеровцы рядом, каждый день атакуют, обстреливают и бомбят, а нам еще и хозяйство поднимать надо. Людей кормить, войска снабжать, раненых лечить, дезинфекцию устраивать, чтобы тиф прогонять. Строим баньки с дезкамерами… Уже и к весеннему севу думаем готовиться… Обещали же помощь с Большой земли прислать. Значит, отстоим наш край от немцев!

Ловец слушал и удивлялся: война войной, а эти люди думают о жизни. О том, что после войны будет. О том, что детей надо кормить, поля засевать, хозяйство поднимать. Это было непривычно после постоянных боев, смертей и разрушений, через которые ему пришлось пройти за последнее время. А раз у людей здесь, несмотря ни на что, сохраняется бодрое настроение, значит, не все потеряно. Значит, есть еще надежда вывести армию из окружения.