Я медленно водил кончиками пальцев по насечкам на поверхности кубика, стараясь прочувствовать их форму и направление. Тонкие штрихи, подобно ветвям дерева, постепенно прорастали и воссоздавались в моем сознании, пока наконец не сложились в очертание иероглифа.

На кубике был вырезан иероглиф 西 «си» – тот самый, что в романе «Путешествие на Запад»[8], очень похожий на иероглиф 四 «сы» – «четыре», но с дополнительной чертой сверху. В последнее время каждый вечер, как только церковные колокола били четыре раза, все сразу же усаживались перед телевизором, чтобы посмотреть дневные повторы сериала «Путешествие на Запад». Несколько детей постарше, которые уже видели его несколько раз, пересказывали сюжетные повороты с чувством превосходства, благодаря чему даже я мог понять общий ход событий на слух. Вчера как раз показывали эпизод с Пещерой Огненных Туч: Сунь Укун и Красный Младенец, яростно сражаясь, в конце концов призвали на помощь Бодхисаттву Гуаньинь.

Я еще раз закрепил в памяти форму иероглифа 西и бросил кубик обратно в кучу передо мной.

С другого конца игровой комнаты донесся веселый шум – возможно, из-за наступления Праздника фонарей сегодня вновь ненадолго возродилась постепенно угасавшая рождественская атмосфера. С самого утра все окружили матушку Хэ, и благодаря ее мастерству из старых газет, пустых пластиковых бутылок и упаковочных коробок получались пусть и самодельные, но уникальные фонари.

Несколько непосед возжелали пойти дальше и втайне смастерили несколько рогаток, мишенями для которых, естественно, должны были стать роскошные фонарики на улице – плоды трудов детей не из приюта. К сожалению, данным замыслам не суждено было сбыться – рогатки с присущей ей проницательностью конфисковала матушка Чжан, не говоря уже о последовавшей за этим взбучке.

Как и всегда, из-за проблем со зрением я был изолирован от этого шумного веселья. Впрочем, я был поглощен кубиками с иероглифами перед собой, так что не обращал на это внимания.

Кто-то подошел ко мне. Шаги были медленными и неуверенными – казалось, что человек сильно колеблется.

– У… у тебя есть фонарик? – спросил подошедший странным хриплым голосом.

Я уже протянул руку, чтобы взять следующий кубик, и теперь она застыла в воздухе.

– В-вот, э-это… это т-тебе. – Не дожидаясь моего ответа, незнакомец сунул мне в руку какой-то предмет.

Я ощупал его: это была продолговатая картонная коробка, от нее все еще слабо пахло молоком. Центральная часть коробки была разрезана вертикально, и узкие полоски бумаги торчали наружу, образуя форму, похожую на прорезиненный овальный мяч. Сверху к коробке была привязана толстая хлопковая нить, а сама она была подвешена на тонком бамбуковом шесте. Не стоило и спрашивать – это наверняка было одно из творений матушки Хэ.

– Прости! – неожиданно выпалил подошедший. Его голос звучал как проржавевшая медная труба и не был похож на детский – возможно, потому, что он сорвал его рыданиями. – В канун Нового года это я подставила тебе подножку у водопровода, прости. – Словно набравшись наконец смелости, она даже перестала заикаться.

– Я знаю, – тихо кивнул я.

– Откуда? – удивилась она. – Кто тебе сказал?

– Никто, – тихо покачал головой я.

– Т-т-тогда… как ты узнал, что это я? – заикание вернулось вместе с испугом.

Мне невольно вспомнилась сцена прошлого Нового года. Я нес ведро, полное свежей воды, обратно тем же путем, которым пришел, но мне подставили подножку, и я полетел вниз головой – мгновение назад там еще ничего не было. Значит, кто-то, пока я был целиком поглощен набором воды, тайком пробрался к водопроводу и устроил засаду. А ритм плеска воды о железное ведро как раз заглушил шаги этого человека.

Преступником не мог быть никто иной, кроме Лэлэ.

В тот день матушка Хэ увела Лэлэ из столовой раньше других, прервав ее наполовину съеденный завтрак, поэтому ей не назначили никаких обязанностей по уборке. Позже я встретил матушку Хэ в большом коридоре: забравшись на лестницу, она смахивала перьевой метлой пыль сверху. Можно предположить, что поблизости никого не было, иначе она не стала бы так безрассудно обрушивать вниз клубы пыли.

Иными словами, в тот момент Лэлэ была единственной во всем Восточном флигеле, чье местонахождение было неизвестно.

И еще…

– Потому что пахло душистым луком, – спокойно ответил я.

Запах душистого лука выразительный и стойкий, его сложно не почувствовать. Человек, который съел душистый лук, еще некоторое время им пахнет. В тот миг, когда я потерял равновесие и полетел головой вперед, у водопровода витал тот запах – ароматный и вместе с тем вонючий; его можно было учуять, даже зажав нос.

Хотя завтрак в канун Нового года был немного обильнее обычного, он состоял лишь из молока, яиц и паровых булочек, а обед из-за уборки отменили. Душистый лук, разумеется, ассоциировался с цзяоцзы. Проблема была в том, что их готовили для новогоднего ужина и в обычных обстоятельствах никто не мог прикоснуться к ним раньше времени – на самом деле именно из-за страха лишиться права есть цзяоцзы никто не смел отлынивать от уборки.

Однако чуть позже я собственной кровью доказал, что исключения из правил все же существовали. В поднявшейся суматохе меня наспех отнесли на кровать, матушка Чжан обрабатывала мою рану ваткой, смоченной в йоде, йод припекал – было больно. Вскоре Толстый Папа, ухмыляясь, принес миску пельменей с начинкой из душистого лука – их специально для меня сварили раньше срока, а матушка Чжан еще и сказала, что душистый лук обладает свойством останавливать кровь и облегчать боль. Такое же исключение должно было случиться и раньше в тот же день.

Догадаться о причине было нетрудно – вероятно, это было средство, чтобы остановить непрекращающийся плач Лэлэ. Таким образом, рано утром в канун Нового года ей подали цзяоцзы, чтобы создать атмосферу праздника, как раньше – дома. Этот прием, должно быть, сработал, поэтому матушка Хэ смогла отлучиться и принять участие в уборке.

Таким образом, у Лэлэ было достаточно времени, чтобы устроить на меня засаду. Рядом с водопроводом находился туалет: если спрятаться там заранее, то запах душистого лука от тела перебивался бы другими запахами, и даже я не смог бы его заметить. Затем, воспользовавшись суматохой, когда все внимание было приковано ко мне, сбежать с места происшествия было бы не так уж сложно.

Оставался лишь один вопрос, ответа на который у меня до сих пор не было.

– Зачем? – Я резко поднялся, оказавшись почти наравне с Лэлэ, которая была на два года старше. Любопытство взяло верх над гневом и обидой.

– Э-это… – Лэлэ помедлила немного и задала встречный вопрос: – Тебе разве не больно?

– Больно. – Я потрогал лоб, где рана уже затянулась коркой, при легком нажатии на которую ощущалось мучительное покалывание.

– Но… почему ты не плачешь?

Я вдруг все понял, словно камень, лежавший у меня на сердце, внезапно превратился в легкий дым, и на душе стало невыразимо легко и свободно. Потеряв голову от самодовольства, я не смог сдержать счастливого смеха, все сомнения мгновенно развеялись.

Что нужно сделать, чтобы тебя не называли Плаксой-ваксой? Лучший метод, без сомнения, – это создать другого Плаксу-ваксу. Стоило лишь довести какого-нибудь ребенка до слез, и, конечно, эта кличка должна была перейти к нему. С точки зрения Лэлэ, парень, которому приходилось ходить, держась за стену, был легкой мишенью.

Раздался звук других шагов – похоже, кто-то, привлеченный моим смехом, приближался к нам. Лэлэ на мгновение застыла, а затем быстро убежала. Донесся едва уловимый запах молока, и я вдруг осознал, что это был наш первый разговор с глазу на глаз.

– Хо-хо, А-Да… Кажется, ты чему-то очень рад. – Отец Мартин похлопал меня по плечу; в его старческом голосе сквозил след прожитых лет, но он был полон модуляций и забавных мелодичных переливов.

– Отец! – воскликнул я все еще во власти возбуждения. – Вы принесли мне новые?

– Хо-хо, выходит, ты уже выучил все эти иероглифы?

Не говоря ни слова, я тут же взял один кубик и легко провел большим пальцем по грани с вырезанным иероглифом.

– «Три вань», – объявил я и одновременно перевернул кубик на столе лицевой стороной вверх, чтобы отец Мартин мог его разглядеть. – «Девять вань»… «Чжун»… «Семь вань». – И следом один за другим перевернул еще несколько кубиков.

– Ого, все верно!

Я довольно хмыкнул.

– А иероглиф «вань» ты запомнил даже с его чертами?

Я немного замешкался и с легким разочарованием покачал головой:

– Нет, он слишком сложный.

Как я ни старался, в лучшем случае мог запомнить лишь контур иероглифа «вань». Что же касается черт, то соседние насечки располагались практически вплотную друг к другу, не оставляя зазора, что делало их полностью неразличимыми. Для моего нынешнего уровня даже иероглиф 东 «дун» («восток») из Восточного флигеля был уже пределом. Однако у этих кубиков была очевидная закономерность: на всех кубиках с двумя иероглифами нижним обязательно был «вань». Таким образом, если требовалось лишь правильно опознать их, проблем не возникало.

– Хо-хо, действительно, «вань» очень сложный, – снисходительно рассмеялся отец Мартин. – Тогда давай начнем с чего-нибудь попроще.

Шлеп. Прозвучало так, будто на стол поставили какую-то коробку.

– Попробуешь? – спросил священник, пододвигая что-то к моей руке.

Только взяв предмет в руку, я с удивлением обнаружил, что это был не кубик и на его поверхности не было насечек. Внутри мягкой пластмассы, казалось, была пустота, и при нажатии она слегка деформировалась. Можно сказать, что предмет этот был похож на треугольник, но одна из его сторон словно слегка вжалась внутрь, из-за чего две другие выступали наружу. Действительно, очень простая структура.

– Это V, – не дожидаясь моего вопроса, пояснил священник.

– Иероглиф 人 «жэнь»… – пробормотал я, повторяя. Не мог придумать, какой же иероглиф читается как «жэнь».

– Хо-хо, V – это не китайский иероглиф, это буква латинского или английского алфавита.

– Английского?

– Да, дитя мое. Тебе следует знать, что в этом мире существует несколько сотен языков. Например, в Китае люди говорят на китайском и при письме используют иероглифы.

– Тогда… на английском говорят в Англии?

Раньше я слышал от матушки Чжан, что отец Мартин – англичанин, поэтому его речь и похожа на песню.

– Совершенно верно. Но, помимо Англии, в США, Индии, Канаде, Австралии и многих других странах тоже используют английский. Можно сказать, что этот язык – самый распространенный в мире на сегодняшний день. Есть многие люди, которые могут говорить на двух и более языках… Хо-хо, звучит здорово, правда?

– Но, – я нахмурился, – я еще не выучил китайские иероглифы.

Сейчас даже Сяо Моли уже знала иероглиф 大 «да» («большой») из «А-Да» и 小 «сяо» («маленький») из «Сяо Моли». А я знал лишь жалкие несколько цифр, 东 «дун» («восток»), 南 «нань» («юг»), 西 «си» («запад»), 北 «бэй» («север»), 中 «чужн» («середина») и, можно считать с натяжкой, пол-иероглифа 萬 «вань».

– Что ж… Чтобы продолжить, необходимо начать с простых упражнений и заложить прочный фундамент. Смысл древнекитайской поговорки «следовать порядку и постепенно продвигаться» как раз заключается в этом. И, в отличие от десятков тысяч китайских иероглифов, в английском всего двадцать шесть букв. А-Да, я думаю, тебе не потребуется и недели, чтобы выучить их все.

Как показали дальнейшие события, отец Мартин недооценил мои способности. К вечеру Праздника фонарей, когда Толстый Папа позвал всех есть сладкие шарики танъюань, я уже уверенно освоил тринадцать букв от «B» до «V» – половину от общего числа. Более того, научился складывать из трех букв – «B», «I» и «G» – слово «BIG». Священник сказал, что по-английски это означает «большой», как 大 «да» из «А-Да».

Слишком быстрый прогресс заставил меня задуматься: какой же смысл был в этих упражнениях, которые ничем не отличались от движения назад?

Пройдя через просторный коридор и войдя в игровую комнату, временно превращенную в столовую, я сразу же уловил необычную атмосферу. После ужина должно было состояться долгожданное ночное шествие с фонарями, но привычного радостного возбуждения почему-то не было. Густое внимание застыло в воздухе, словно невидимая сеть, опутавшая некий центр…

– Сяо Моли, – девочка с тонким голосом говорила на октаву выше обычного, – твои новые мама и папа и вправду иностранцы?

– А когда они приедут забрать тебя? – спросила другая девочка.

– Я… я не знаю, – послышался робкий ответ Сяо Моли. Когда я подошел и сел рядом с ней, она издала едва слышный вздох.

Хотя я уловил лишь обрывки фраз, было нетрудно догадаться, о чем шла речь.

– Сяо Моли, ты… куда уезжаешь? – Донесшийся словно издалека голос был совсем не похож на мой собственный и, так же как и эта внезапная перемена в судьбе Сяо Моли, не казался реальным.

– А-Да разве еще не знает? – перебила девочка с тонким голосом. – Сяо Моли удочеряют!

В приюте тема усыновления-удочерения, естественно, была вечной. Однако она так и оставалась лишь темой. Такого еще никогда не случалось среди нас, и число моих товарищей только росло, но не уменьшалось. Все понимали, что в случае усыновления придется покинуть приют и стать таким же, как те дети снаружи. Но действительно ли это так и хорошо это или плохо, почти никто не знал.

– Кстати, – к нам вошла матушка Чжан, – с этих пор не стоит больше называть ее Сяо Моли.

Мы ахнули все вместе.

– Новые мама и папа Сяо Моли уже дали ей новое имя, – объяснила матушка Чжан.

Все снова ахнули.

– Нечему тут так удивляться. Отец Мартин сказал, что это имя тоже означает «жасмин»[9].

Я вспомнил наш предыдущий разговор, сложил все вместе и, кажется, кое-что понял.

– Это имя на иностранном языке? – спросил я.

– Ой, А-Да, да ты многое знаешь! – удивилась матушка Чжан. – Вот что, – она повернулась к Сяо Моли, – возможно, сейчас как раз подходящий момент, чтобы сказать всем твое новое имя?

– Мое новое имя… – прошептала Сяо Моли. Ее голос, словно затихшая музыка ветра, был едва слышен.

– Встань и скажи, – радостно рассмеялась матушка Чжан. – Громче, чтобы все смогли услышать.

Сяо Моли неохотно поднялась и закончила фразу:

– Ясмин.