Быть может, вся история покатилась бы иначе? И мы, последние, не сидели бы здесь, в клубе. Пан Хаим, доктор Кан и пан Абрам. И пани Теча с бабушкой рассказывали бы другие истории и пели другие песенки. И никому бы не пришлось бежать от царя в Америку и от гитлеровцев в Узбекистан. И тетка Груня, может, не погибла бы во Львове, а дедушку не убили на войне против фашизма. И только пан Леон с паном Бялером, наверное, все так же хотели бы делать свою революцию и ругались с Господом, если не с нашим еврейским, то с каким-нибудь другим, и назло своим отцам не садились бы за пятничный ужин. А может, им бы это и в голову не пришло?

— Не спорю, — парировал директор. Он подоткнул под окна все запасные одеяла. Встал, выпрямил спину и колени. — А кто я такой, чтобы спорить? Горбачусь тут с утра до ночи, а потом еще вторую смену, с ночи до утра…

Итак, вот я. Освящаю имя. Подобно тем, что были до меня, и тем, что придут сразу после, если придут. Ведь сколько евреев вышло из Египта? Каждый третий! А остальные? Остальные сгинули. Пан Хаим объяснял, что всегда и везде нас оставалось меньшинство. Пан Хаим щелкал пальцами. Он умел делать это одновременно правой и левой рукой и когда-то собирался научить меня этому фокусу. Растворились, словно кусочек сахара в чайнике. А может, им повезло? Что они не узнали ярма Божьего проклятия и умерли седыми, насытившись своими днями? Ведь где-то живут их дети и правнуки внуков их внуков, уже больше сотни поколений, а может, и больше, живут, здоровые и счастливые, радуются сытым годам и печалятся, когда их терзает голод, и заполоняют землю многочисленным потомством, как Господь обещал Аврааму, уговаривая начать то скитание.

— Вы преувеличиваете. — Пан Абрам демонстративно провел рукой по столешнице карточного столика и показал грязную ладонь. — Чисто еврейское преувеличение. Скажете, вы еще и пол драите?

Директор притворился, что не расслышал.

— …когда мне разговаривать с Богом? — жалел он себя. — Вот скажите, посмотрите на Него: создал мир, а теперь отдыхает сложа руки. Согласитесь, что шесть дней — не такой уж большой труд. И что? Это и есть вся работа? Любой еврейский бедняк хотел бы так в жизни наработаться. Наш Господь — вроде Ротшильда. Открыл банк, а теперь другим приходится приумножать его богатство.

— Эксплуатация! Религия поддерживает эксплуатацию рабочих масс. — Пан Леон извлек из памяти старый лозунг.

— Э-э-э. Что он понимает, — поморщился пан Абрам. — Работа, работа! А когда набожному еврею было работать? Вот возьмите еврейскую неделю. Четверг.

— Почему четверг? — Директор вцепился в четверг, точно в спасательный круг.

— Потому что мне так удобно. — Пану Абраму не хотелось начинать словесные баталии. — Потому что сегодня четверг, разве нет?

— Да неужели? — возмутился пан Леон, но все же стал слушать. Директор только жалобно вздохнул.

— Итак, четверг. Покаянные молитвы. И фрагмент Торы, переписанный для грядущей субботы.

— Опять двадцать пять! Все это ханжество, кому это сегодня нужно? — простонал пан Леон. — А кто мне ответит на мой вопрос? — Он топнул ногой.

— Да успокойтесь наконец. — Директор заинтересовался перечнем пана Абрама. — Парашат а-шавуа? Что это такое? Сколько нужно времени, чтобы прочитать?

— Вся жизнь! — поучительно и торжественно заявил пан Хаим.

— Сколько бы ни было, в любом случае слишком много, — вставил пан Леон. — Наука уже однажды дала ответ…

Никто его не слушал. Пан Абрам подмигнул пану Хаиму. Так им и надо. Он притворился удивленным.

— Один полный день — это много? Тем более что после четверга сразу наступает пятница. А в пятницу еврей уже только ждет субботы. Да что там! Он ждет ее с самого конца предыдущей субботы, как же иначе, едва почует аромат бесамима, так уже мечтает о следующем, спит и видит, как жена свечи в окне зажигает.

Пан Леон беспокойно пошевелился. Бросить камешек в его огород. Почему последнее слово должно оставаться за ним? Он придвинул стул, чтобы оказаться поближе к пану Абраму.

— А если он еще холостяк? А если жена умерла?

Пан Абрам невозмутимо продолжал:

— Но пятница — особый день, тут человек ждет уже целиком и полностью, всей душой, это день, когда ангелы спускаются на землю.

— И хватают желающих отправиться с ними на небо, — добавил пан Леон.

— Нет! Нет! Он все перепутал. Не те ангелы.

Пан Леон презрительно надул губы.

Пан Абрам повернулся к нему спиной.

— Потом суббота. Суббота — тяжелая пора. Ужин, синагога, обед.

— Шабес шлуф. — Пан Леон демонстративно прикрыл глаза. Чтобы показать всем, до какой степени его не волнует лекция пана Абрама. Пан Леон не верил в шабат и в семь дней творения, о которых написано в Библии и в книгах по еврейской истории.

А пан Абрам продолжал свою речь. Во время таких лекций его было не остановить.

— Воскресенье и понедельник — дни, следующие за субботой. Как тут браться за работу? Вторник, первый день после отдыха, тоже день, так сказать, переходный. Едва начнется, уже прошел. Остается среда! — торжествующе закончил он.

Пан Леон недовольно покачал головой:

— Не успеет человек дух перевести, как снова пора молиться.

— Среда еще только через шесть дней? — уточнил директор.

Пан Леон постучал себя пальцем по лбу.

— Вы собираетесь в старости стать благочестивым человеком? — Заданный театральным шепотом вопрос пани Течи неприятно повис в воздухе, точно провокация.

Благочестивый! Сколько раз я слышал это слово? Произнесенное со странной интонацией, в которой ощущалась ирония, но также и нота меланхолии. Благочестивый и прогрессивный, неразлучная пара. Они были благочестивы, он, этот отец Бронки, все время сидел над Книгой, очень благочестивые люди, но нищета там была и грязь, я вам доложу, а когда им убирать, если он все только молился и читал, и семью разве на это прокормишь? А Моше-то был прогрессивным. В Судный день явился в синагогу с ветчиной. Отец сказал матери: мой сын умер, нет у меня больше сына.

Директор вытянул шею. О чем они хотят сегодня дискутировать? Спорить с Богом? А зачем? Чем Он теперь им мешает, если Его нет, а может, никогда и не было?

— Благочестивым? — повторил он вопрос. — Что это за слово? Не заключает ли оно в себе иронии по отношению к набожному человеку? К этой крошечной песчинке, в которой живет душа, чистая, как слеза?

Пани Теча молчала. Другие тоже не стали ничего говорить. Директор и его монологи. Его право, а может, и долг.

— Благочестивым, — задумался он. — Где-то я это обронил по дороге. Собственно, отец обронил, умный, набожный, а пинтеле йид, из тех, что идут следом за отцом и дедом по тропинкам праведности, и все же обронил…

Он вгляделся в их лица.

— Все мы обронили. Это правда. Они. И мы вслед за ними.

После войны все мы, похоже, были прогрессивными и неверующими, так уж как-то вышло, потому что даже пан Абрам, этот пан Абрам, которого пан Бялер назвал во время какой-то ссоры реакционером, тоже перестал ходить в синагогу. Так что когда я был маленький, в конце декабря мы ставили в столовой елку, с маковкой и разноцветными шариками. В честь Рождества, чтобы у меня были подарки, как у моих сверстников, в чьих домах в канун этого Рождества рождался христианский Бог и пелись торжественные песни. И только братья бабушки в Иерусалиме и их сыновья, и племянница пани Гринштайн, они по-прежнему были благочестивы и делали все, что когда-то делали отцы директора, пана Леона, пана Хаима…

Пан Хаим прошипел из-под одеяла:

— Вера в революцию. Погибель всех евреев. Назло Бронштейну Троцкий велел сжечь синагоги. Как будто царь не велел их жечь. Непременно нужно было еврея ему в помощь сыскать.

— Нет уж, извините! — запротестовал пан Леон. — Революция — дело серьезное, это вам не синагоги жечь. Мы хотели освободить рабочие массы от ярма капитализма. Всем поровну, не только евреям. Полякам и украинцам тоже. А что, евреям так уж сладко жилось? Молочные реки, кисельные берега? Гусь запеченный сам на тарелку ложился? Было бы так сладко, они бы в революцию не полезли, сидели, сложа руки, и ждали, подобно всем тем, благочестивым, двести лет назад, когда же Господь пошлет им Мессию. В наши дни! — сыронизировал он.

— При жизни Дома Израилева, вскорости, в ближайшее время, — продолжил пан Абрам серьезно. — Верим ли мы в это хоть немного?

— Ве-имру амен, — продолжил пан Хаим. — Освободи еврея, сбросив шапку с его головы. Уж вы их освободили. — Он показал пану Леону фигу.

— Мы еще не сказали свое последнее слово. — Пан Леон погрозил пану Хаиму пальцем.

— Право, не стоит. Хватит уже.

Пан Леон оскорбленно умолк. Теперь ждали, что скажет пан Абрам.

Тот мгновение помолчал, чтобы все успокоились.

— Не с революции все началось, — медленно заговорил пан Абрам. — Забыли историю? Никогда не слышали об ассимиляции?

— Об эмансипации. Так было в Австрии, при его светлости, кайзере Франце Иосифе. И при прусском короле. Равноправие. Чтобы евреи были, как остальные граждане. Все равны перед законом, вне зависимости от того, какому Богу молятся. Только царь на это не пошел, — решил продемонстрировать свою образованность директор.

— Ха! Турусы на колесах! Прусский король пришел и освободил евреев. Австрийские байки. Кого, интересно? Нескольких буржуев? Откуда он это взял? — Пан Леон не скрывал волнения.

— Дайте ему договорить!

Пан Абрам поднял руки и почти закричал, обращаясь к стене:

— Проклятая ассимиляция! Скажите мне, как еврей, мудрый еврей, да хоть бы и глупый, можно подумать, мало рождается глупых евреев, как он может верить в эту идиотскую идею, будто еврей способен сменить шкуру, стать тем, кем он не является?

— Пан Абрам, но ведь кое-кому это удавалось, — раздался чей-то голос.

— Удавалось? Стать гоем? Переодеться и пойти плясать под их дудку? Думаете, это так трудно — выкреститься?

— Рубинштейн, тот, что играет на рояле, — напомнила пани Маля.

— Но Рубинштейн — не выкрест, — запротестовала пани Теча. — Он только перестал ходить в синагогу. Это ведь культурный человек.

— Нос обрезать. — Пан Леон громко рассмеялся. — Так у нас говорили одному типу, который в шинке с местными пил. Шике рви а пойер, пьяный, как крестьянин. Только и разницы, что нос!

— Нос — это был приговор! Столько развелось специалистов по носам, — резко прервал его пан Хаим. Пан Леон спрятал голову в ладонях.

Пан Абрам продолжал:

— Разве нас так уж много? Что будет, если каждый станет выкрестом?

— Они только того и ждут, — со страстью заговорила пани Маля. — Как у нас в Вильно перед войной. Польские девушки нам показывали и велели на колени становиться. А мы убегали, вдруг бы кто увидел… О Матерь Божия, ты светишь в Острой Браме…[2] Вот, видите, еще помню со школы, — обрадовалась она.

— Еврею не следует ходить в костел, — заявил пан Абрам. — Зачем, что ему там делать? Разве что шишек искать на свою голову.

— Он правильно говорит!

— Дочка Цукерманов крестилась за первым мужем, — вспомнила пани Маля. — Глупая была, они руки ломали, мол, погибнет, даже ребенка крестила. А муж ее все равно бросил и с гойкой смылся, — добавила она удовлетворенно.

— Столько лет они нас хотели перековать, да не вышло!

— Сколько раз вышло, никому не сосчитать, — задумался пан Хаим. — В Испании, где жгли евреев, которые не соглашались плюнуть на Тору, и на Украине, где казаки тысячами убивали — детей, женщин, стариков. А в наше время?

— Гитлеру плевать было, крещеный еврей или нет! — воскликнул пан Леон. — Он нас всех хотел… — он наступил каблуком на валявшийся под ногами мусор, — вот так! Как клопов, как шваль…

— Йимахак шмо узихро, да будет стерто имя его и память! — Пан Абрам проглотил слова проклятия и сплюнул.

— Четверг, покаянные молитвы, — напомнил себе директор. — Оставьте Гитлера в покое, не произносите его имя в канун праздника, близится суббота.

— О-о-о! — Пан Леон надул губы. — Это мне уже даже нравится.

Все вдруг рассмеялись. Только пан Хаим сидел мрачный.

— Я говорю — в наше время. Уже после Гитлера. Теперь еврейские праздники другими заменяют. Как изношенный лапсердак новым пальто. Вроде как сидит лучше. Фасон красивее. И карп зимой вкуснее, чем на весенний седер.

— Выкресты всегда так говорили, — подтвердил пан Абрам. — Что в костеле светло, а в синагоге темно и грязно.

— Можно подумать, для этого непременно нужно креститься, — покачал головой директор. — Чтобы надеть новую одежду и показать себя? А Господа через черный ход прогнать, кому Он теперь нужен? Подумайте, нет ли в том и нашей вины? Разве не уподобились мы тому отцу, который так стыдился говорить с сыном на идише, что они просто перестали друг друга слышать? Кто устраивает праздники для безбожников, к тому же чужие праздники, так что наши близкие, глядя на это, в гробу переворачиваются?

— Если таковые у них вообще имеются. — Пан Хаим многозначительно посмотрел на директора.

— Если имеются, — подтвердил директор. — Если они смотрят на нас, все-таки выживших. Но кто мы теперь? И кем были они?

— Говорят, что еврей тот, кто имеет еврейских внуков, — хлопнул пан Абрам ладонью по столу.

— Так и было раньше, так и было, — примирительно произнес пан Леон.

Пан Хаим помолчал. Хорошо им говорить. Сын, дочка в Швеции. Там его внуки. Не так, как раньше, но все же.

— А если нет, а если их у него отобрали, если не хотели, чтобы они у него были, то кто он теперь? Еврей? Гой? Чудо-юдо? — спросил он неуверенно.

— Тогда он местный еврей. Единственный в своем роде, — провозгласил директор.

— Да успокойтесь вы уже, — попросила пани Маля. — Хочется хоть немножко отдохнуть от этого.

— Четверг, покаянные молитвы. Такая у нас получилась беседа, — едва заметно улыбнулся пан Абрам.

Он почесал в затылке.

— Четверг, несколько часов и четверг закончится. До Судного дня еще долгий путь. Тогда живые будут держать ответ за свои деяния.