Повесть «Пирамида Авраама» создана Голгофским в Реховоте приблизительно в то же время, когда писалось его философское эссе об онтологии, вошедшее в гиперроман «Возвращение Синей Бороды».

Это заметно по многим параллелям: в повести и эссе упоминаются французские экзистенциалисты, трилакшана (тройная буддистская печать непостоянства, страдания и безличности) и, самое главное, мы понимаем, откуда в романе возник Джин Уайлдер (одно из немногих светлых присутствий в этом безрадостном тексте).

Все это на поверхности. Но есть тут и глубокие подсознательные течения, позволяющие понять нутро нашего автора до конца.

Наведем же на них увеличительное стекло.

Голгофский в это время живет в Реховоте в качестве командировочного ЦРУ. Его окружают израильские интеллектуалы и ученые – приветливая, гостеприимная, но все-таки видящая в нем чужака среда.

Одна из тем «Пирамиды Авраама» – это столкновение иудейской и египетской древности. Попытаемся понять, почему Голгофский (вероятнее всего, непроизвольно) прибегает к этому приему.

Голгофский не антисемит – он англофоб (в том смысле, что на антисемитизм у него не остается свободных душевных сил). Тем не менее, он воспринимает повседневное давление могучей, победительной, но чуждой ему духовной культуры как своего рода агрессию – и инстинктивно ищет «крышу», создавая, по русскому обычаю, систему сдержек и противовесов, позволяющих сохранить хоть какое-то душевное равновесие.

Одним из таких противовесов становится примитивно понятый буддизм. Но этого, видимо, недостаточно – и Голгофский бессознательно вызывает темную тень Древнего Египта. Оказавшись под его магической защитой, наш автор, конечно же, отождествляется с древним грабителем могил, а не с наивным мечтателем Авраамом.

Авраам здесь – фигура двоякая.

С одной стороны, это реальный Авраам Маслоу, создатель учения (вернее, социологического мема) об иерархии человеческих потребностей, их «пирамиде». Мем раскрыт в тексте, поэтому не будем повторяться (желающие углубиться в тему легко найдут информацию в сети). Отметим, что приводимые Голгофским сведения об интеллектуальных и философских источниках Маслоу весьма точны.

С другой стороны, Авраам – символический исток иудейского семени, над которым Голгофский-грабитель одерживает магическую древнеегипетскую победу, позволяющую ему и дальше жить в криптовраждебной среде.

Это, разумеется, обычная в подобных случаях реванш-фантазия и гиперкомпенсация (по Адольфу Адлеру). Хочется поблагодарить Константина Параклетовича за то, что он решил дело на символическом уровне, сумев сублимировать рвущиеся из подсознания импульсы без бытовых проблем для окружающих.

Есть в повести, однако, и более зловещий слой. В тексте появляется фигура египетского божества Сета – это по любым меркам темный и злобный бог. Он-то и берет Голгофского-грабителя под свою защиту.

Это крайне характерная для русской литературы тема. Как показала в своей блестящей монографии Муся Боцман, Воланд у Булгакова – это нарком Ежов, берущий генетически склонного к рабству Мастера под свое черное крыло.

Бог Сет, появляющийся в повести Голгофского – это схожий символ ФСБ и Лубянки, с которыми Голгофский связан через своих кураторов.

Любопытнейшая параллель. Конечно, как и Булгаков за век до него, наш автор совершенно не понимает, о чем на самом деле пишет.

Идут века – но как мало меняется в русской литературе!

Пирамида Авраама

Авраам пришел в себя от удушья.

Было тесно. Все вокруг скрывала тьма.

Что-то произошло с воздухом – казалось, будто легкие пытаются втянуть в себя пахнущую благовониями вату.

Авраам понял, что случилось. Его похоронили заживо. Волна ужаса прошла по его груди – и, когда сердце уже готово было разорваться, сверху донеслись удары и скрежет.

Железная кирка, стучащая в камень. Скрип сдвигаемой плиты. Его раскапывают! Кто-то идет на помощь!

Ужас сменился надеждой, такой же чрезмерной и от этого мучительной. Помочь спасателям было невозможно – Авраам не мог пошевелить даже пальцем. Бинты стягивали его тело так туго, словно он сделался куколкой шелкопряда.

Прошла минута. Стук теперь раздавался ближе, но Авраам уже не был уверен, что доживет до спасения – дышать становилось все сложнее.

И вдруг мощный удар расколол каменную скорлупу. На Авраама посыпался смешанный с пылью щебень, и он ощутил сквозь сомкнутые веки слабый свет.

Свет был зыбким и еле заметным – лишь ничтожная его часть проходила через покрывавшие лицо бинты.

Авраам почувствовал, как маленькое лезвие прорезает бинт у носа – и смог наконец вздохнуть. Потом это же лезвие вспороло ткань вокруг его глаз. Когда ее отогнули, Авраам поднял веки и понял, что лежит в саркофаге с разбитой крышкой.

Над ним стоял человек с натертым черной краской лицом. Его лоб был обмотан тонкой тканью с красными рисунками богов и птиц. На шее болталось множество защитных амулетов, а тело покрывал широкий серый балахон, прихваченный к рукам и ногам бечевой: такой наряд, сообразил Авраам, позволяет пролезать в каменные колодцы и щели без помех.

Рядом с незнакомцем парил предмет весьма необычного вида – лампа, сделанная из красной яшмы. Она изображала глаз, рассеченный на шесть кусков. Все части – зрачок, бровь, слеза и так далее – были разного размера и висели в воздухе рядом друг с другом, не соединенные ничем.

В лампе не было ни фитиля, ни пламени – но ее окружал пульсирующий ореол зеленоватого света, становящийся то ярче, то тусклее. Этот летающий глаз был, похоже, наделен собственной волей, и незнакомец держал его за продетую сквозь яшмовую бровь цепочку как за поводок.

В другой руке незнакомца был нож, похожий на хирургический инструмент: маленькое кривое лезвие и длинная рукоять в форме египетского креста.

– Благородный усопший, – произнес незнакомец, – прости, что нарушаю твой охраняемый богами покой. Я прочел над твоим гробом тайный отрывок из «Книги Мертвых» с изменениями Ба-Хек и Баст-Ра. У этих могучих слов есть сила воскрешать мертвых. Еще раньше я прочел над тобой пятый папирус Сета, и теперь твои Ка и Ба в моей власти. Когда я коснулся тебя лезвием ножа со знаком «Ангх», в тебя вернулись твои души. Ты снова жив, но пока еще слаб.

Авраам молчал.

– Твое тело стянуто бинтами, – продолжал чернолицый. – Сейчас я коснусь их знаком «Ангх», и путы спадут.

Как только рукоять магического ножа коснулась бинтов, что-то сверкнуло, щелкнуло – и в воздухе потянуло жженой канифолью. Над саркофагом поднялось облачко белого дыма.

Авраам ощутил, что его больше ничто не держит: бинты растворились в воздухе, словно их никогда не было.

Нефер спрятал нож, и в его руке появилось бронзовое зеркало с дырочкой в центре. Египтянин поднес его к лицу Авраама, и тот увидел полного человека в льняной рубашке до колен, с гривой курчавых волос и усами. Зеркало было выпуклым и искривляло отражение, но себя Авраам узнал.

– Если сделаешь то, что попрошу, – продолжал чернолицый, – я позволю тебе вернуться в забытье и спать дальше. Иначе обретешь страдание вечное и невыносимое. Если понял, медленно моргни три раза, а потом улыбнись так, чтобы я увидел твои зубы.

Авраам поступил как было велено.

– Ты можешь говорить? – спросил чернолицый.

– Не знаю.

Чернолицый закатил глаза и засмеялся. Стали видны его собственные зубы – и заодно белки глаз. И то, и другое было ярко-белым.

– Кто ты? – спросил Авраам.

– Я старший грабитель царских усыпальниц, великий мастер гильдии некромантов и слуга Сета. Мое имя Тахар-Нефер, или просто Нефер.

– Ты воруешь у мертвецов?

– Раньше так и было, – ответил Нефер, ничуть не смутившись. – Но потом меня поймали и сварили живым в масле. Крайнее страдание закалило мою тонкую оболочку как лезвие меча, и, хоть моя сущность не достигла Полей Иалу, она также не утонула в забвении. Из-за мучительной смерти она обрела способность жить вечно, и могучий Сет, да уподобится его имя черному вихрю, заметил меня и взял в свою свиту. Теперь я живу в красной пустыне по ту сторону неба.

– Зачем ты тревожишь меня? – спросил Авраам.

– Благодаря прежним заслугам моя душа продолжает совершенствоваться, – ответил Нефер. – Владыка Сет подарил мне доступ к усыпальницам трех времен. Теперь его чародейная сила и мощное имя помогают мне грабить величайшие могилы прошлого, настоящего и будущего, оживляя на время тех, кто в них захоронен. Я выясняю, как устроены усыпальницы и что в них скрыто, похищаю мудрость другого времени – и бросаю ее у трона моего господина подобно сухой змеиной шкурке. Но душа моя не возносится в гордости, ибо знает, что господину моему ведомы все подобные тайны еще до того, как я бросаю их к ногам его…

– Если я понял, – сказал Авраам, – ты похищаешь сокровища и… культурное наследие, скажем так. С сокровищами понятно. Но как можно похитить из могилы былую мудрость?

– Не только былую, но и будущую. Только ты не поймешь.

– Почему не пойму?

Нефер улыбнулся.

– Золото мне сейчас ни к чему, – сказал он. – Ограбить гробницу и означает для меня проникнуть в тайны ее времени. Может быть, ты постигнешь смысл этих слов, когда я обойду твою пирамиду до конца. Открой мне свое благородное имя.

– Авраам, – сказал Авраам.

– Ты из иудейского колена? – спросил Нефер недоверчиво.

– Да, – ответил Авраам. – Ты имеешь что-то против иудеев?

– Вовсе нет, – ответил Нефер. – У меня в юности даже была пара иудейских наложниц.

– Так говорили все антисемиты древности, – хмыкнул Авраам.

– Не знаю, что за племя ты упомянул, – ответил Нефер, – но я не из этих антисемитов, клянусь печенью Гора. Я из людей Кемет, сыновей Черной Земли. Лучше скажи, каким образом человек из племени рабов стал обладателем великой усыпальницы?

– Какой усыпальницы?

– Из красной пустыни, где пребывают мои души, видны все три времени, – ответил Нефер. – Для богов разницы между ними нет, а для меня точкой раздела служит краткий проблеск моей собственной жизни. Когда я гляжу в прошлое, я вижу пирамиды Хуфу и Хефрена. Эти усыпальницы я давно ограбил, и владыки их отпущены мной с миром. Когда я гляжу в далекое будущее, я вижу пирамиду, слава которой столь же велика. Я говорю про пирамиду Маслоу. Это ведь ты?

– Да, – ответил Авраам. – Я Авраам Маслоу.

– Прекрасно. Поднимись из гроба.

– Я не могу, – ответил Авраам.

– Сейчас в твои мышцы вернется сила живых.

Яшмовый глаз Нефера вдруг сделался папирусом и упал ему в руку (цепочка оказалась продетой сквозь уголок свитка). Нефер развернул его и стал громко читать – вернее, возглашать – какой-то текст. Это была странная декламация: некоторые слова он бубнил скороговоркой, другие выделял, произнося отчетливо и громко, а иногда и вовсе сбивался на пение. Понятными были только имена богов: Озирис, Пта, Сет, Хатхор, Тот. Потом Нефер свернул папирус и повелел:

– Восстань из праха, Авраам Маслоу.

Сначала ничего вроде бы не произошло. Потом Авраам попробовал пошевелить пальцем, и это получилось. Он помахал одной рукой, потом другой, подвигал ногами – а затем поднялся и перелез через каменный борт.

Папирус взлетел с ладони Нефера и снова сделался волшебной лампой.

– Скажи, – вопросил египтянин, – какие ты покорил страны и какие злодеяния или подвиги совершил, что память твоя отмечена столь великой пирамидой?

– Страны? – пробормотал Авраам. – Покорил? Стоп. Можно сначала уточнить, как я оказался в этом саркофаге? И почему обмотан бинтом, как мумия?

– Ты помнишь, как умер? – спросил Нефер.

– Я помню, у меня был сердечный приступ. Довольно неприятный. Вызвали врача. Но не помню, чтобы я умирал. И если бы я даже сыграл в ящик, меня точно не погребли бы в пирамиде.

– Многие владыки воздвигали себе пирамиду, а покоиться избирали в тайном месте неподалеку, – ответил Нефер. – Там, думали они, их саркофаг окажется сохраннее. Я ограбил немало таких усыпальниц.

– Какие еще усыпальницы? – наморщился Авраам. – Я жил в Калифорнии. Там меня и зарыли бы. Ну, самое крайнее, отвезли бы в Массачусетс. Жена, кажется, присматривалась к кладбищу на горе Оберн, говорила, соседи будут приятные. Но бинтовать меня не стали бы по-любому.

– Ты был так беден?

– Я был весьма обеспечен, – ответил Авраам с достоинством. – Просто у нас это не принято.

– Иудеи, верно служившие фараону, вполне могут нанять бальзамировщика, – сказал Нефер. – Некоторые даже становятся так богаты, что бальзамируют своих собак и кошек. Но пирамида… Кто ты такой – владыка великой пирамиды или ничтожный иудей? Одно из двух.

– Э-э-э, – ответил Авраам, – ты, я вижу, еще совсем молодой человек. Ничтожный иудей может запросто оказаться наследником величайших пирамид в истории. Так часто и случается, ибо миром правят корысть, глупость и внезапная гибель. Но вряд ли ты поймешь.

– Я понимаю, – ответил Нефер. – Я не глуп. А если я чего-то не постигаю сам, это тут же прозревает владыка Сет, глядящий сквозь меня и лампу, ибо от него нет секретов ни у кого. Ни в этом мире, ни в другом…

Авраам промолчал.

– Итак, – сказал Нефер, – ты хочешь сказать, что не стремился к внешнему блеску, но обладал великой скрытой властью и твоя пирамида прославляет тебя не по рождению, а за заслуги. Верно?

– Если грубо, то да, – ответил Авраам. – Но это преувеличение. Я не могу взять в толк другого. Если я умер и попал на тот свет, я этого не помню. Ты утверждаешь, что нашел мою мумию и оживил ее. Но после меня не могло остаться мумии. Ни при каких обстоятельствах. Где бы меня ни похоронили – в Калифорнии или в Массачусетсе на горе Оберн. Можешь это объяснить?

Лампа Нефера взмыла высоко над рукой египтянина. Свет ее стал ярче и позеленел.

– Ты знаешь, что парит над моей дланью?

– Нет, – ответил Авраам.

– Это священный светильник, уничтожающий сомнения и вскрывающий сердце тайны. Его дал мне владыка Сет, сделав меня своим глазом.

– Ты имеешь в виду, что ты доносишь ему об увиденном?

– Нет, – ответил Нефер. – Сама эта лампа есть третий глаз Сета, сделанный им из глаза Гора, а я лишь скромное подобие подставки. Там, где горит этот светильник, мощно и крепко стоит сам Сет. Но это не все. Когда лампа соединена с моей рукой, слова моих уст становятся словами Сета, высеченными в базальте вечности. Владыка Сет не ведает ошибок и заблуждений, и мудрость его проникает во все три времени сразу. Сила светильника безмерна. Поэтому отвечай с великим тщанием.

– Хорошо, – ответил Авраам. – Но ты должен сначала объяснить, как и когда я стал египетской мумией.

– Я уже сказал, – ответил Нефер, – что пребываю по ту сторону неба. Священный глаз Сета позволяет мне находить то, что я ищу. Я совершаю множество путешествий, но при этом не сдвигаюсь с места.

– Интересно, – сказал Авраам. – И что?

– Поскольку я исследую все три времени, мне встречаются загадки, многие из которых трудно постичь сразу. Но мудрость Сета, заключенная в лампе, придает тайнам понятную мне форму и показывает их так, чтобы я мог узреть их смысл. Я ясно вижу скрытые пути, проходы, ловушки и хитрости, какими бы они ни были. Благодаря этому я могу проникать в непостижимое. Со мной не сравнится никто из грабителей.

– Я рад за тебя. Но почему на мне были бинты?

– Я попросил лампу перенести меня в твою погребальную камеру. Если ты не помнишь ее, значит, лучи Сета создали ее сами. Если твоя мумия не сохранилась, то лампа Сета тоже создала ее заново.

– Зачем?

– Затем, чтобы я мог оживить ее. Я умею оживлять мумии, Авраам. Но я не могу оживить то, чего нет.

– У меня не было никакой мумии. Просто не могло быть, понимаешь?

Нефер засмеялся, как будто перед ним стоял говорящий нелепости ребенок.

– Почему ты считаешь, Авраам, что это так важно? Подобное уже было со мной, и не один раз. Например, я ограбил некрополь царства Пунт, а потом узнал, что никакого некрополя там не было. Скажи лучше, в какой части посмертного мира обитали твои души?

– Ничего про это не знаю.

– А что вообще ты помнишь?

Авраам задумался.

– Помню только, как заболело сердце.

– Ты отрекался от богов, когда был жив? – спросил Нефер.

– Нет… Вернее… Все чуть сложнее. В моем мире богов уже нет. Поэтому специально отрекаться от них не надо.

– Куда же вы уходите после смерти?

– Никуда, – ответил Авраам.

– Понятно, – сказал Нефер. – Если ты не служил богам и не помнишь, откуда твои души прибыли на зов моей лампы, это значит, что они пришла из Забвения. А в Забвение попадают те, чьи души пожрала Аммут после того, как они не прошли суд Осириса. Это и есть то «никуда», в которое вы уходите?

Авраам подумал немного.

– Я не говорил, что мы уходим в никуда, – сказал он. – Я сказал, что мы никуда не уходим. Это немного другое.

– Понимаю, – ответил Нефер. – Точно так же нельзя утверждать, что души, пожранные Аммут, куда-то попадают. Просто Аммут пожирает душу и наступает Забвение.

– Аммут? – спросил Авраам. – Кто это?

– Это священное чудовище с головой крокодила, грудью льва и задом бегемота. Ты ее помнишь?

– Нет.

– Это доказывает, что Аммут и правда пожрала тебя – ибо последнее, что она поедает, это память о себе. Из Забвения нет исхода, поэтому лампе пришлось создать тебя заново вместе с погребальной камерой. Такое со мной уже бывало много раз, и необычного в этом нет. Не будем терять времени, наполняя скукой сердце моего Господина. Быстро веди меня по своей пирамиде, Авраам, иначе Аммут пожрет тебя снова!

Авраам снял очки и протер их, как делал всегда, когда надо было успокоить ум и сосредоточиться. Но вместо сосредоточения на его лице нарисовалось самое настоящее смятение.

– Разве на мне были очки? – спросил он. – У меня на лице был бинт…

– Не знаю, что именно ты называешь очками, – ответил Нефер. – Но предметы из знакомого тебе обихода создаются лучами лампы в тот момент, когда ты о них вспоминаешь.

– Они что, не настоящие? – спросил Авраам, разглядывая очки.

– В своей сути, – ответил Нефер, – они есть временное смешение силы Сета с образами твоей памяти. Такие предметы существуют до тех пор, пока ты ими пользуешься.

– Понятно, – сказал Авраам, водружая очки обратно на нос. – Я должен сразу сказать тебе, Нефер, что произошла чудовищная ошибка.

– Почему?

– Ты выяснил, что известнейшая из пирамид будущего – это пирамида Маслоу. Я не знаю точно, какая у вас методика подсчета известности. Возможно, если судить по числу упоминаний в прессе или индексу цитирования, так оно и есть. Но только это не настоящая пирамида.

– А какая тогда?

– Символическая, – ответил Авраам. – Или, лучше сказать, метафорическая… Я не знаю, понимаешь ли ты эти слова.

Нефер повернулся к своей лампе-глазу и несколько мгновений вглядывался в зеленоватый свет.

– Мой господин видит, что ты хочешь сказать, – ответил он. – Например, когда жрец говорит, что Ра – это свет, разгоняющий тьму хаоса, он не имеет в виду что бог Ра бежит во тьму и что-то там разгоняет. Жрец использует священный слог «Ра», чтобы показать, как мощен божественный свет. Или, когда мы говорим, что фараон – это солнце Египта и сокол Гора, мы не утверждаем, что царь висит в небе или летает по нему. Мы говорим о его величии через слова, которые понятны сердцу, а не только уму.

– Именно, – ответил Авраам. – Пирамида Маслоу – это такая же примерно метафора. Ограбить ее не получится никак.

– А почему ты думаешь, что метафорическую пирамиду нельзя ограбить?

– Как же ты это сделаешь, Нефер?

Нефер снова вгляделся в лампу и улыбнулся. По его счастливому лицу казалось, что ее зеленоватый свет подобен меду для глаз.

– Метафорически, Авраам, – ответил он. – Мы ограбим ее метафорически. Да сбудется по сказанному мной, ибо слово мое есть слово Сета.

– Не думаю, что у тебя получится, – усмехнулся Авраам.

– Разберемся, – сказал Нефер. – Мы во всем обязательно разберемся. Скажи для начала, твоя пирамида гладкая или ступенчатая?

– Так нельзя говорить про метафору.

Нефер нахмурился.

– Не лги мне. Лампа говорит, что в твоей пирамиде есть ступени.

– Да, но ты не поймешь. Это не такие ступени, как в ступенчатой пирамиде. Это…

Лампа Нефера вдруг замигала, потом погасла – и вокруг стало темно. Египтянин исчез. Авраам сделал несколько шагов и вдруг услышал низкий рев. На него повеяло вонючим ветром, словно вобравшим в себя смрад всех мировых клоак. Затем впереди вспыхнули два тусклых желтых огня.

Это были глаза чудовища. Они давали достаточно света, чтобы можно было рассмотреть его – мощная львиная грудь, когтистые лапы и огромная крокодилья пасть. Чудище сделало к Аврааму проворный шаг, раскрыло пасть – а в следующий момент растворилось в свете.

Авраам увидел, что Нефер вновь зажег свою лампу.

– Что это было? – в ужасе спросил Авраам.

– Аммут, – ответил Нефер. – Если я погашу лампу, она пожрет тебя. Понимаешь это?

– Понимаю, – кивнул Авраам.

– Теперь подумай вот о чем. Лампа горит до тех пор, пока я граблю твою пирамиду. Если ты будешь препятствовать мне и оскорблять мой ум хитрыми словами, я погашу ее. Поэтому твои ответы должны быть простыми, правдивыми и бесхитростными.

– Но ступени в моей пирамиде вовсе не ступе…

Лампа Нефера покачнулась.

– Не дури мне голову, – сказал египтянин. – Я уже понял твое объяснение про божественные слова с двойным смыслом. Если ты не хочешь, чтобы тебя пожрала Аммут, не измышляй хитрых речей, которые трудно понять. Говори правдиво и ясно. Дольше проживешь.

– Хорошо, – ответил Авраам, – хорошо.

– Отвечая на вопрос, – продолжал Нефер, – изъясняйся просто и не добавляй лишнего.

– Я постараюсь.

– Итак, сколько уровней в твоей пирамиде, Авраам?

– Пять.

– Есть ли отдельный вход у каждого, или с одного уровня попадают на другой?

– С одного на другой, – ответил Авраам.

– Так обычно и бывает, – сказал Нефер. – Иначе устроен только ложный лабиринт. Теперь скажи – скрыто ли в твоей пирамиде великое сокровище?

– Это зависит от того, что…

Лампа мигнула, и Авраам быстро закивал.

– Скрыто, да.

– Где именно? Под пирамидой, в ее центре или на одной из ступеней?

– На одной из ступеней. На последней. Можно сказать, на самой вершине.

– Чтобы добраться до сокровища, надо поочередно пройти нижние этажи?

– Да, – ответил Авраам. – Именно в этом и весь смысл.

– Тогда мы вместе с тобой пойдем сейчас по этажам твоей пирамиды, Авраам. Ты будешь показывать скрытые ловушки, предупреждать об опасностях и объяснять смысл увиденного.

– Как я покажу тебе ее этажи, – сказал Авраам, – если я не вижу их сам?

– Моя лампа поможет.

– Ты дашь ее мне?

– Нет, – ответил Нефер. – В твоей руке она не будет светить. Но я дам тебе вот это…

Авраам увидел на ладони Нефера знакомое круглое зеркало с дырочкой в центре – выгнутое и немного похожее на медицинское, но сделанное из полированной бронзы.

– Надень его на голову, – сказал Нефер, – видишь, тут специальный обруч. Если смотреть через дырочку, свет лампы отразится в зеркале и создаст то, что мы хотим найти в твоей пирамиде. Мы как бы воскресим это вместе. Увиденное может показаться тебе непривычным и странным. Не пугайся, ибо это отражение твоих собственных мыслей, обрамленное мудростью Сета.

Авраам закрепил обруч на лбу, накрыл зеркалом глаз и сделался похож на пожилого доктора.

– Я ничего пока не вижу, – сказал он. – Только камень. Ага… Подожди-ка… Тут какой-то каменный коридор.

– По этому коридору, – сказал Нефер, – мы попадем на первый этаж твоей пирамиды. Иди вперед, а я проникну туда вслед за тобой.

Лампа поднялась в воздухе над рукой Нефера так, чтобы на зеркало попадало больше света.

– Теперь я вижу какую-то дверь, – сказал Авраам неуверенно.

– Я тоже, – ответил Нефер. – Открой ее.

– Почему ты не можешь сам? Ты же грабитель усыпальниц. Ты знаешь, как открывать такие двери.

– Проклятие пирамиды не действует на ее хозяина. Не хитри со мной, предупреждаю тебя во второй раз…

Металл в голосе Нефера заставил Авраама поспешить. Он склонился над дверными ручками.

– Тут какая-то печать. И веревка. Она уже в труху превратилась… Почему все такое старое?

– Потому, – ответил Нефер, – что между моим временем и твоим прошло много веков.

– Но мое время было значительно позже. Значит, все должно быть новым.

– Для меня будущее подобно древности, а древность подобна будущему. В какую сторону идут века, праху все равно.

– Вот, – сказал Авраам, – она сама рассыпалась. Можно открывать?

Нефер присел и заслонился рукой.

– Открывай.

Авраам сдвинул тяжкую дверь в сторону. Пахнуло вековой пылью, и что-то массивное повалилось на пол. Раздался хруст, звон, неприятный скрежет – и тонкий дребезг какой-то железки, покатившейся по каменному полу. Наконец наступила тишина.

Нефер облегченно вздохнул. Выпрямившись, он подошел к дверному проему.

– Войди внутрь, мертвец, – велел он.

Авраам поежился от такого обращения, но подчинился. Нефер прошел следом. Лампа увлекала его вперед, как рвущийся с поводка пес.

– Так, – сказал он, – что мы видим?

Сквозь дырочку в начищенной бронзе был различим не слишком большой фрагмент пространства, но зато он был освещен отраженным светом лампы.

Свет и правда был волшебным – он разрывал пелену небытия. Покрутив головой, Авраам смог разглядеть вокруг просторный зал. Ему казалось, что он сам рисует увиденное мазками своего внимания. Но на воплощение образов его памяти окружающее походило мало.

В центре зала громоздились какие-то повозки, сосуды и другой древний хлам. Вдоль стен высились статуи богов – странные, разноцветные, в причудливых головных уборах и нарядах. Их было восемь, по две у каждой стены. Теперь осталось семь – одна из статуй, женщина с коровьими рогами на голове, стоявшая у самого входа, упала, когда открылась дверь.

– Что звенело-то? – спросил Авраам.

Нефер указал на золотой диск на полу.

– Прежде он был у нее на голове…

С этими словами египтянин повел рукой, и упавшая женская статуя, словно в обратной съемке, поднялась с пола и встала у стены, а отлетевшие от нее куски камня взмыли в воздух и вернулись на свои места. Золотой диск приземлился точно в развилке между коровьими рогами.

– Ловко, – сказал Авраам.

– Боги заботятся о людях, когда люди заботятся о богах, – ответил Нефер. – Теперь возвести понятно и правдиво назначение первого этажа твоей пирамиды. Но не уходи речью в блудливую хитрость, мертвец. Ты знаешь, что я могу наказать за неискренность.

Авраам покорно склонил голову.

– Первый этаж моей пирамиды, – ответил он, – отражает наши базовые физиологические нужды. Еда. Вода для питья. Крыша над головой. Сон и отправление естественных потребностей.

– Дыхание тоже? – спросил Нефер.

Авраам подумал.

– Конечно. Это примерно как вода для питья. Подразумевается, что воздух есть по умолчанию, иначе невозможна будет жизнь.

– Я потому спросил, – сказал Нефер, – что вижу здесь бога Шу. Он связан со стихией воздуха, а дыхание ты не упомянул. Присутствие прочих божеств – Озириса, Хапи, Нут, Маат и других – из твоего объяснения понятно. Они отвечают и за нужды наших тел. Но почему здесь статуя Хатхор?

– А кто такая Хатхор? – спросил Авраам.

– Она упала, когда мы вошли. Статуи богов, Авраам, не падают просто так. Богиня показала, что ей не место в том зале, куда ты ее поместил…

– Я не помещал сюда никакую Хат…

Поглядев на Нефера, Авраам осекся, замолчал и почесал подбородок.

– А за что отвечает эта Хатхор?

– Это богиня любви, – ответил Нефер.

– А какой любви? Телесной или возвышенной?

– Разве это не одно и то же? – спросил Нефер с недоумением.

– На нижнем этаже моей пирамиды собрано только телесное и… ну, не люблю этого слова – низкое. Если Хатхор отвечает за возвышенную любовь, ей здесь не место.

– Любовь по своей природе связана с телом, – ответил Нефер. – Как сказал один мудрый жрец, женское тело есть храм любви, а мужчина в нем поклоняется красоте. Низким или высоким все делают сами люди. Я, например, не считаю любовь ни высокой, ни низкой. Она просто то, что она есть. Как возможно отделить сердечное от телесного?

– Можно удовлетворять телесную нужду, не участвуя в этом сердцем, – сказал Авраам.

– Ага, – кивнул Нефер. – Как делают рабы, портящие овец, коз, ослиц и друг друга. Хатхор, конечно, не простирает на них свое благословение. Ты об этом, Авраам?

Авраам замялся с ответом.

– Поэтому богиня и опрокинула собственную статую, – подытожил Нефер. – Ее, наверное, оскорбил твой низкий ум и твои рабские привычки.

Авраам открыл уже рот для отповеди, но счел за благо промолчать. Нефер повернулся к рогатой женщине и поклонился ей, сложив руки перед грудью. Статуя задрожала, покачнулась – и, когда Авраам уже решил, что она опять упадет, вдруг исчезла. Просто растворилась в воздухе.

– Про твой первый этаж все понятно, Авраам, – сказал Нефер. – Веди меня на второй. Где тайный проход?

– Я не знаю.

– Подумай.

– На первом этаже человек удовлетворяет свои самые базовые потребности, – сказал Авраам. – Он находит пищу… Ты видишь здесь пищу?

– Она всюду, – ответил Нефер. – Вот тележки с корзинами. Надписи гласят, тут финики и сушеная рыба.

Авраам приблизился к полурассыпавшейся от времени повозке.

– Допустим… Допустим, мы утолили голод. Дальше человек захочет пить. Ты видишь воду?

– Вода вон в том большом кувшине.

Авраам увидел высокий пузатый сосуд в виде человека с головой бегемота. Он подошел к нему и постучал по покрытой иероглифами стенке.

– Пустой, – сказал он. – Испарилась за века…

– Что тебе потребуется после воды? – спросил Нефер.

– Так, – сказал Авраам, озираясь, – допустим, мы попили. Теперь крыша над головой – и спатеньки.

Он повел лучом бронзового зеркала по залу.

– Ложе здесь, – сказал Нефер, указывая на пол.

Неподалеку от одной из телег со снедью действительно было устроено ложе из плетеного тростника на деревянной раме. У его высокого изголовья ухмылялся вырезанный из дерева карлик с высунутым языком.

– Это Бэс, – сказал Нефер. – Он охраняет сон.

Авраам отметил, что начинает ясно видеть упоминаемые Нефером предметы лишь после того, как египтянин произносит их названия – хотя утварь вроде была на месте и прежде.

– Это ложе простолюдина, – продолжал Нефер. – На нем ни позолоты, ни драгоценных камней… И крыша над ним тоже бедна.

Услышав это, Авраам действительно заметил устроенную над кроватью тростниковую крышу на четырех расписных столбах. Сверху она была обмазана глиной, но за века тростник истлел, и в нескольких местах глина провалилась и рассыпалась.

– Так, – сказал Авраам. – Допустим, кров над головой у нас есть. Ночью мы выспались и отдохнули. Дышали мы все это время бесплатно. Что теперь?

– Теперь, рабский сын, тебя ждет ослица, в которую ты изольешь свое семя, – презрительно сказал Нефер. – Вот она…

Авраам увидел алебастровую ослицу, белую, чистенькую и как бы испуганную. Она была запряжена в ту самую повозку, где стояли корзины с финиками и рыбой – и было непонятно, отчего Авраам заметил ее только сейчас.

– Очень милая, – сказал он примирительно. – Но мы, выходит, обошли уже весь…

Он не договорил. Раздался скрип, и плита пола, на которую он ступил, перевернулась на скрытой оси.

Авраам рухнул в открывшуюся под ней шахту. Все произошло так быстро, что он даже не успел закричать от страха.

– Ты жив, мертвец? – спросил Нефер склоняясь над шахтой.

– Я… жив, – ответил Авраам. – Или мертв, не знаю. Тебе виднее, Нефер. Но я ничего не вижу вокруг. И не называй меня, пожалуйста, мертвецом. Мне становится страшно.

– Хорошо, – ответил Нефер. – Стой на месте и никуда не ходи, иначе заблудишься во мраке. Сейчас я спущусь к тебе, муж белой ослицы…

Авраам даже не понял, как именно Нефер забрался в шахту. Сначала в ней появилась лампа. Она вспыхнула зеленым огнем, и египтянин возник рядом: Аврааму даже померещилось в первый момент, что Нефер – это просто узор, созданный волшебным светом.

Египтянин отпустил цепочку лампы, чтобы почесаться. Светильник при этом даже не покачнулся.

– Уф, – сказал Авраам, – слава Богу. Я перепугался.

– Веди меня по второму этажу, – велел Нефер.

– Почему ты считаешь, что это второй этаж? – спросил Авраам. – Это подвал. Мы провалились ниже первого. Надо вернуться назад, а потом найти путь вверх.

– Ты рассуждаешь как деревенщина, – ответил Нефер. – Здесь нет ничего, кроме твоей пирамиды, ибо лампа Сета создает только ее. Значит, если мы попали с первого на следующий, это и есть второй этаж.

– А почему он внизу? – спросил Авраам.

– Низ и верх неразличимы в вечности. Если перевернуть усыпальницу, ее природа не изменится. Пирамиду можно считать котлованом, это не меняет сути. Кроме того, как старший грабитель царских усыпальниц, я знаю, что главное сокровище всякой пирамиды всегда спрятано в ее тайных глубинах – и никогда на самой макушке. Поэтому, если твое сокровище скрыто на последнем этаже, он и должен быть здесь самым нижним.

– Убедительно, – ответил Авраам. – Весьма убедительно.

– Теперь говори – что скрывает второй этаж?

– Значит так, – сказал Авраам. – Когда человек удовлетворил потребности тела, он переходит к следующей группе потребностей, связанных уже с безопасностью…

– Подожди-ка, – перебил Нефер. – Мой господин понимает тебя не до конца. Вот ты говоришь – удовлетворил потребности тела. А на какой именно срок? Если ты поел или помылся, это придется повторить опять, и очень скоро. Надо делать это постоянно, если не хочешь при жизни превратиться в смердящую мумию. Что же, человек так и будет бегать с первого этажа на второй?

– Хороший вопрос, – кивнул Авраам. – В том и дело, что составной частью безопасности является стабильность. Пока нам приходится ежедневно искать еду и питье и мы не знаем, сможем ли найти их завтра, мы еще на первом этаже. А вот когда мы обретаем уверенность, что эти блага будут доступны всегда, мы на втором. Понимаешь?

Вместо ответа Нефер пальцем поманил лампу к себе, взял ее за цепочку и повелел:

– Оглядись по сторонам, муж ослицы.

Авраам обвел темноту лучом своего зеркала – и увидел сквозь дырочку новый зал: меньше, чем на первом этаже, но тоже весьма просторный.

У его стен стояли всего две божественные статуи, обе женские. Первая была кошкоголо́вой, изящной и тонкой, выточенной из черного базальта, вторая – у противоположной стены – массивной и тяжелой, из красного гранита, с головой льва, увенчанной змеей и солнечным диском.

– Это Бастет и Сехмет, – сказал Нефер. – Обычно они защищают. Но Сехмет может при случае и напасть.

Пол зала был выложен черно-белыми плитами наподобие шахматной доски. В самом его центре стояли четыре огромных голубых скарабея, покрытых золотыми глазами и иероглифами.

– Подойди к скарабеям, – велел Нефер.

Когда Авраам приблизился к каменным жукам, шедший следом Нефер остановился и принялся изучать покрывавшие их письмена.

– Это заклинания из Книги Мертвых, – сказал он наконец.

– А что это за глазки?

– Глаза Гора, – ответил Нефер. – Они защищают от болезней.

Авраам оглянулся и вздрогнул.

Он мог поклясться, что минуту назад ничего кроме огромных скарабеев в зале не было, но теперь повсюду стояли разноцветные кувшины, высокие столы, где были разложены какие-то брелки, ожерелья и бубенчики – и еще появилась целая армия деревянных статуэток ростом чуть выше колена.

– Что это? – спросил Авраам, указывая на деревянную армию.

– Это шабти, – ответил Нефер. – Они защищают в загробии. И в земной жизни тоже.

– Я понимаю, – ответил Авраам, – но откуда они взялись? Их только что не было.

Нефер усмехнулся.

– Раньше скарабеи ничего не видели, – ответил он. – А когда я назвал золотые узоры на их телах глазами Гора, скарабеи узрели свет лампы и познали себя. Они склонились перед владыкой Сетом, и все их имущество открылось лампе. А потом уже его увидели мы.

– Это какая-то слишком древнеегипетская причинно-следственная связь, – ответил Авраам.

– Да, – согласился Нефер. – Рабскому сыну она недоступна. Описанное мною случилось очень быстро, даже быстрее, чем бьет молния – так что суть ты вряд ли схватишь. Нам больше нечего тут делать, муж ослицы.

Авраам вздохнул.

– Почему ты зовешь меня мужем ослицы?

– Ты же попросил, чтобы я не звал тебя мертвецом, хоть это и правда.

– Я не знаю, – ответил Авраам, тщательно отмеряя слова, – правда ли то, что я мертвец. Возможно, и так. Но такая постановка вопроса меня просто пугает, признаюсь честно. Мне некомфортно, поэтому я прошу звать меня иначе. Но то, что я муж ослицы, просто… э-э… ложный навет, и к тому же я чувствую в нем определенную предвзятость. Ты же уважаемый… э-э-э… исторический деятель, Нефер. Как тебе не стыдно говорить неправду?

Нефер надменно поглядел на Авраама, и лампа на несколько секунд вспыхнула ярким зеленым огнем.

– Речь моя – речь Сета, – сказал египтянин. – Если мои уста вымолвили слово, значит, правда вечности уже отразилась в нем. Хочешь ли ты, чтобы духи и боги объяснили тебе это наглядней, сломав твои кости и пролив твою кровь?

– Нет, – сказал Авраам. – Не будем спорить.

– Тогда веди меня на следующий этаж.

– Но как?

– Так же, как привел сюда, муж ослицы. Ищи.

Авраам сел на корточки и некоторое время сосредоточенно думал. Потом он встал и начал ходить по полу. Сначала он ступал только на белые плиты. Затем начал ставить ноги только на черные. После этого принялся перепрыгивать с белой на черную, с черной на белую, и так обошел весь зал, повалив несколько деревянных фигурок. Но результата не было.

Угомонившись, он сказал:

– Скажи, Нефер, почему пол состоит из белых и черных плит?

– Это баланс Маат, – ответил египтянин. – Справедливость и гармония лежат в основе любой защиты. Если ты несправедлив, разве ты можешь быть в безопасности?

Авраам горько ухмыльнулся, покачал головой – но ничего не ответил. Вместо этого он спросил:

– Маат – это богиня?

– Да.

– А где ее статуя?

Нефер огляделся по сторонам, и Авраам тоже. Третьей статуи нигде не было – но Авраам вдруг заметил небольшой гранитный алтарь, возвышающийся в пустом промежутке между скарабеями. Над ним поблескивало вертикально воткнутое в камень бронзовое перо.

– Такого здесь раньше не было, – сказал он, направив на алтарь луч зеркала.

Нефер повернулся к алтарю.

– Это перо Маат, – сказал он.

– Перо? Маат – это птица? В смысле, ее так изображают?

– Маат изображают в виде Маат, муж ослицы. Но ее перо дает наилучшую защиту в загробном мире. Если, конечно, при жизни ты был справедлив и добр.

– А как перо может защитить?

– Оно устанавливает связь с божественным порядком вещей. Как еще это может быть?

– Кажется, я понял, – сказал Авраам. – Нет, не про божественный порядок вещей. Я понял, куда нам дальше.

Протиснувшись между скарабеями, он подошел к алтарю и поднял перо.

Раздался скрежет трущихся друг о друга камней, и алтарь ушел вниз.

Авраам поглядел вниз.

– Что ты видишь? – спросил Нефер, приблизившись.

– Ничего.

– Тебе следует спуститься вниз первому, – сказал Нефер. – Смело прыгай.

– А я не расшибусь?

– Нет, – ответил Нефер. – Темнота обнимет и защитит тебя.

С этими словами он толкнул Авраама в спину, и тот с криком упал в провал.

Темнота и правда подхватила его – и бережно поставила на невидимый пол. А через миг рядом возник Нефер со своей лампой.

– Мы ближе к цели, – сказал он. – Это уже третий этаж пирамиды. Что скрыто здесь, о муж ослицы?

– Третий этаж, – сказал Авраам, – это уровень социальных потребностей.

– Я не понимаю твоего ослиного рева, – ответил Нефер. – Говори понятнее.

– Ну, например, это потребность быть членом общества или какой-то человеческой группы… э-э-э… вот твоей гильдии некромантов, например. Я со всем уважением, прошу понять правильно. Еще бывает потребность в семье и любви. Уже не в физическом смысле, а глубже. Потребность в дружбе и общении. Все вот это.

Нефер поманил к себе лампу, коснулся ее, и она засветилась мягким зеленым светом.

– Оглянись, – сказал он.

Авраам послушно обвел темноту лучом своего зеркала.

Третий зал был поменьше второго. У стены стояла уже знакомая Аврааму богиня Хатхор с солнечным диском между рогами – видимо, она переехала сюда с первого этажа после исчезновения. Вторая богиня – в таком же примерно головном уборе и облегающем длинном платье – походила на юную и худую сестру первой. У третьей стены стоял уродливый карлик, которого Авраам уже видел на первых двух этажах.

– Хатхор, Исида и Бэс, – подвел итог Нефер. – А что у нас в центре? Я пока не вижу.

Авраам сощурился.

– Там опять кровать, – сказал он. – Кажется. Зачем вторая?

– Прежнее ложе было для сна, – ответил Нефер. – А это ложе любви.

– А кто рядом с ложем? – спросил Авраам. – Это тоже боги? Какие-то они мелкие… и бедные.

Возле покосившегося низкого ложа с подушками стояли две невысоких статуи из белого камня – женщина и мужчина. Они даже не были раскрашены.

– Это не боги, – сказал Нефер. – Это статуя жены. А рядом – статуя друга. Чтобы у скитальца в вечности всегда были рядом жена и друг.

– Да? – спросил Авраам. – А где сам скиталец?

– В вечности, – ответил Нефер и неопределенно покрутил свободной рукой.

– Понятно, – хмыкнул Авраам. – Скиталец скитается, а жена и друг ждут возле ложа любви… Кажется немного непродуманным. Пока мужа нет, они…

И Авраам сделал не очень пристойный жест.

– Верно, – сказал Нефер. – Такое возможно. Но разве тебе жалко будет подобной малости для друга, пришедшего проводить тебя в вечность?

– Нет, – пожал плечами Авраам. – Пусть себе пользуется. А что это за доска на полу? Или это от кровати отвалилась?

– Это пиршественный стол, – ответил Нефер. – За ним скиталец разговаривает с друзьями, открывая им сердце после того, как отведал хмельного пива.

– Ты так вкусно говоришь, – ответил Авраам, – что даже захотелось этого самого пива. Да и сердце открыть.

– Тогда давай воссядем, – ответил Нефер, – и насладимся беседой.

Египтянин подошел к пыльной доске, поднял над ней лампу, и у Авраама потемнело в глазах. Он вскрикнул от неожиданности, но зрение тут же вернулось. Перед ним теперь был стол, уставленный снедью. Рядом появились два резных стула из кедра.

Нефер отпустил лампу, и та повисла в воздухе.

– Присаживайся, муж ослицы, – велел он, сел на стул и наполнил из кувшина две пиалы.

Авраам устроился рядом, осторожно взял пиалу и огляделся.

На столе в круге света стояли кувшины, тарелки с финиками и лепешками, вяленой рыбой и фруктами. Еда выглядела свежей, словно ее только что принесли с рынка.

Но стол был очень длинным – свет от лампы не освещал его целиком. Дальние концы уходили во тьму. И там, где круг света кончался, стол превращался в покрытую прахом растрескавшуюся доску. А дальше, где делалось совсем темно, мерещились две склонившиеся над ней мумии в распадающихся бинтах…

Авраам не был уверен, что это мумии, а не просто груда древнего мусора – но на всякий случай отвел взгляд.

– Как тебе пиво? – спросил Нефер.

Авраам отхлебнул жидкость из пиалы.

– Это? Пиво? Больше похоже на… Не знаю, в южных штатах делали такой sweet tea. Или как будто ginger ale смешали с портером…

– Пиво, – ответил Нефер, – оно пиво и есть.

Авраам припал к пиале, стараясь лучше распробовать незнакомый напиток. Нефер налил ему вторую пиалу. А потом третью. Вскоре Авраам почувствовал, что его неодолимо тянет поговорить.

– Все-таки объясни, Нефер, – сказал он, – а почему пирамида уходит вниз? Мне это понятно не до конца.

– Это я должен спрашивать, – ответил Нефер. – Мы в твоей пирамиде, а не в моей.

Авраам подумал.

– Тогда, – сказал он, – объясни, почему пирамиды Египта поднимаются вверх?

– Потому, – ответил Нефер, – что всякая пирамида страны Кемет по своей природе есть лестница, по которой царь восходит на небо.

– Поэтому первые пирамиды делали ступенчатыми?

Нефер засмеялся.

– Нет. Это не так примитивно. Ты видел лучи солнца, бьющие на закате из-за облаков? Иногда кажется, что в небе виден горный склон… Пирамида, Авраам – это небесный свет, уловленный в камне. Каменный луч, по которому можно взойти на небо.

– Зачем царю восходить на небо?

– Как зачем. Чтобы проторить путь для всех. Открыть его народу. Когда фараон восходит на небо, дорога открывается и для его слуг. Для всех остальных людей, над которыми он царствует.

– Ты в это веришь?

– Я знаю, что это так, – ответил Нефер. – Многие пошли за царями и прибыли в вечное место.

– Если ты это знаешь, почему тебе не страшно грабить царские могилы?

– Цари, которых я граблю, уже взошли на небо, и их люди тоже. Мой промысел подобен собиранию углей догоревшего костра. Никому нет от этого вреда, Авраам. И, потом, когда я граблю царскую усыпальницу, я все равно иду за царем – в самом прямом смысле. А вот за кем идешь ты?

Авраам хлебнул пива и задумался.

– Я… У нас больше нет царей.

– А кто ведет армию в поход?

– Генералы.

– Я понимаю. Но кто отдает приказ генералам?

– Как объяснить… Скажем так, цари у нас есть, но мы выбираем их на время сами. И если они ведут куда-то не туда, мы через несколько лет выбираем других.

– Выбираете сами? – спросил Нефер недоверчиво. – Как старосту в деревне?

– Примерно. На четыре года.

– И если вам не нравится царь, через четыре года его меняют на нового?

– Ну да.

– Но настоящего царя не могут выбрать люди. Его могут выбрать только боги.

– Мы и не зовем его царем. Это как бы временный управляющий нашими делами.

– Но тогда, – сказал Нефер, – вы не сможете построить даже самой простой пирамиды.

– Почему?

– За четыре года ее не возвести. У вас вместо строительства одной и той же пирамиды каждые четыре года будут закладывать фундамент новой. А новые генералы будут начинать другую войну, не закончив прошлую.

Авраам засмеялся.

– В каком-то смысле так и происходит, но только на первый взгляд. На деле новый царь сначала долго врет, что все изменит, а когда его выбирают, продолжает делать то же самое, что делал прежний. Народ начинает тошнить, и через четыре года выбирают нового царя. Rinse, repeat. Но пирамида, фигурально выражаясь, остается той же самой. Да и с войнами так. По большому счету власть не меняется вообще. Меняются только рожи.

– Если так, – сказал Нефер, – ваш четырехлетний царь – просто ряженый. Наверно, он нужен настоящему царю для защиты от сглаза. Если страна строит ту же самую пирамиду, а временные цари все время меняются, это значит, что вы просто не знаете своего настоящего царя.

– Есть и такие мнения, – кивнул Авраам. – Мы называем их конспирологией. Лучше таким не заниматься.

– А что за это будет?

– Могут исковеркать всю судьбу.

– Кто?

Авраам криво улыбнулся.

– Уж найдутся люди.

– Значит, эти люди и есть слуги вашего настоящего царя, – сказал Нефер. – Того царя, которого вы не знаете. Нужно проследить, кто коверкает судьбы другим, поймать несколько таких людей, запереть их в пыточном амбаре и бить их батогами по яичкам, пока они не скажут всю правду.

– Они и сами ничего не знают, – засмеялся Авраам. – Людям у нас, если совсем честно, известны только две вещи – за что дают еду, и за что ее отнимают. Тем, кто коверкает чужие судьбы, еду регулярно дают. Поэтому все работает как часы, хоть никто ничего толком не понимает.

– А те, кто раздает еду? Они-то, наверно, знают все?

– Тоже не знают. Им дают еду за то, что они раздают ее другим. Ну или отнимают. И так до самого конца. Или до самого начала.

– Интересно, – сказал Нефер.

– Да. Мы называем это демократией.

– То есть даже ваши высшие сановники не видели вашего царя?

Авраам только вздохнул.

– Можно сказать и так.

– Может быть, это бог? Или невидимый дух? Может быть, даже злобный дух?

– Такие мнения тоже есть, – улыбнулся Авраам. – Их тоже называют конспирологией. Лучше этим не заниматься. Я уже объяснил почему.

Нефер, как призадумавшийся скарабей, принялся катать по столу шарик из мякиша лепешки. Потом он бросил шарик в рот, отхлебнул пива – и лицо его прояснилось.

– Скажи, Авраам, ведь ты сам не царь и даже не вельможа, верно?

– Верно, – ответил Авраам. – Я, если по-вашему, что-то среднее между жрецом и писцом. Ученый.

– Значит, самая прославленная в твоей стране пирамида никак не полагается тебе по рангу?

– Нет.

– Но ты ее все равно создал?

– Выходит так.

– Ты строил ее не для себя, верно?

– О себе я в это время не думал вообще.

– А много сменилось четырехлетних царей, пока ты ее строил?

– Прилично, – ответил Авраам. – Я даже не считал.

– Можно сказать, что ты строил эту пирамиду, чтобы тебе дали еды?

Авраам улыбнулся.

– Можно, – сказал он. – Хотя это будет очень грубым упрощением, но суть примерно такая.

– Понятно, – ответил Нефер. – Тогда я знаю, что ты делал при жизни. Ты строил пирамиду для вашего невидимого царя. Для вашего тайного истинного царя, которого никто не знает и не видел и которому служат все. Вот потому слава ее так велика.

Авраам засмеялся – но смех получился немного деланый.

– Твою логику я понимаю, – сказал он. – Но это абсурд. Ты даже представить не можешь, какой это абсурд – то, что ты сейчас сказал. Хотя звучит страшновато… Особенно в таком месте.

Нефер в ответ только ухмыльнулся.

– Мы скоро все выясним, Авраам. Если ты насытился общением и напился пива, давай попробуем перейти на следующий этаж. Что у тебя спрятано там?

– Признание, – сказал Авраам. – Потребность в уважении со стороны окружающих – и в самоуважении тоже.

– Ты себя уважаешь?

Авраам задумался.

– Основания для этого у меня в целом… – начал он, но не успел договорить.

Пол под его стулом со скрежетом провалился, и он упал в образовавшуюся дыру.

В этот раз Авраам даже не успел испугаться. Когда лампа Нефера зажглась рядом, он поднялся с присыпанного песком пола и принялся осматривать следующую камеру. Она была меньше предыдущей – и походила не на ритуальный зал, а просто на большую комнату.

У трех ее стен стояли статуи богов. Худая женщина с пером страуса на голове. Напротив – мощный муж с головой сокола. Третьим был толстяк с головой павиана, увенчанной серебряным диском.

– Маат, Гор и Тот, – подвел итог Нефер. – Я понимаю. Маат представляет справедливость, Тот – уважение к тем, кто наделен мудростью, а Гор – уважение к тем, кто обладает властью.

– Обладающих властью не уважают, – ответил Авраам. – Их скорее ненавидят. Но при этом боятся.

– И поэтому ничего не решаются против них сделать, – кивнул Нефер. – Это и есть уважение.

– А что это за рыба? – спросил Авраам, кивая в центр зала.

– Рыба? – переспросил Нефер.

Лампа над его рукой задрожала и засветилась ярче.

– Да. Вроде рыба на подставке. С высоким гребнем.

– Это не рыба. Это глаз Гора.

– А почему твоя лампа так дергается?

– Третий глаз Сета есть рассеченный глаз Гора, – ответил Нефер. – Великие Уджаты узнают друг друга и обмениваются тайными приветствиями.

– Уджа… Уджаты?

– Уджаты, – повторил Нефер. – Когда Гор сражался с моим владыкой Сетом за корону Египта, великий Сет вырвал его глаз, рассек на шесть частей и поставил их себе на службу. А бог Тот, – он кивнул на обезьяноголовую статую у стены, – собрал их вместе, восстановил глаз и вернул Гору.

– Значит, Гор опять отнял его у Сета?

– У богов все не так, как у людей, – ответил Нефер. – Если Тот вернул Гору его глаз, это вовсе не значит, что он отнял его у Сета. Рассеченный глаз остался у Сета, а восстановленный вернулся к Гору и стал называться «Уджат». И я постигаю, почему он оказался на четвертом этаже твоей пирамиды, Авраам.

– Почему?

– Если ты стремишься к признанию и самоуважению, лишь мудрость Тота и сила Гора помогут тебе обрести их.

– Вот как, – сказал Авраам. – Возможно.

– Но для этого нужно, чтобы ты не отступал от добродетели, начертанной Маат, – добавил Нефер назидательно.

– А почему на полу эта рухлядь? – спросил Авраам.

Нефер осветил разбросанные по полу обломки и ветошь.

– Это не рухлядь. Все эти вещи ценны, важны и имеют отношение к самоуважению. К статусу тоже. Вот кадильницы для ладана – они помогают почитать богов и наполняют тебя достоинством. Драгоценные зеркала – разве без них ты поймешь, что твой облик вызывает почтение? Шкатулки для украшений – тут ты сам все понимаешь, муж ослицы…

Нефер называл предмет за предметом, и Авраам тут же начинал видеть их на полу. Все, поименованное египтянином, больше не казалось старой рухлядью – оно теперь выглядело новым и целым.

– Тут есть чем поживиться, – подвел итог Нефер. – Твоя пирамида не так безнадежна, как я думал сперва.

– А это что за гнилые жерди? – спросил Авраам.

Лампа засветилась чуть ярче.

– Это переносные троны… Видишь? Они очень дорогие – украшены золотом и слоновой костью. Лишь самых уважаемых сановников носили на таких. Но из пирамиды их трудно вынести. А золота на них не так много. Я их обычно даже не трогал. Идти надо за главным сокровищем сразу.

– Можно присесть на этот трон отдохнуть?

Нефер засмеялся.

– Незачем меня спрашивать. Это же твоя пирамида. Садись, конечно. А я присяду на другой.

Авраам сел на переносной трон. Он был удобным, но низким, и колени ученого смешно задрались.

У Нефера в руках непонятно откуда появился кувшин с пивом, и он налил его в две пиалы, послушно оказавшиеся на столике между тронами.

– Как попасть на последний этаж? – спросил он.

– Наверно, – сказал Авраам, поднимая пиалу, – надо сначала проникнуться уважением к себе. И друг к другу. Ты ведь уважаешь себя, Нефер?

– Весьма.

– За что?

– Я совершил много темных подвигов, слава о которых останется в веках. Главное, я ограбил усыпальницы Хуфу и Хефрена.

– Кто это такие? – спросил Авраам.

Нефер презрительно сощурился и отхлебнул пива.

– Не лги, что тебе неведомы цари, построившие две величайшие пирамиды в мире. Даже для вашего племени такое притворство чрезмерно. Тебе, конечно, мог быть неизвестен грабитель этих усыпальниц – но знай, что сейчас он перед тобой.

– Послушай, Нефер, – сказал Авраам, – во-первых, нет никакой необходимости в очередной раз поносить мое племя. Если бы ты знал, как нам это осточертело за последние пять тысяч лет, ты бы этого не делал.

– Здесь ты прав, – кивнул Нефер. – Боги отворачиваются даже от царей, осуждающих целиком племена и народы. В каждом племени есть злодеи и добрые люди. Карать одних за прегрешения других означает готовить скорую погибель собственному царству. Я не хотел тебя обидеть, муж ослицы.

– Ты не слишком задел меня, Нефер. Мы к такому давно привыкли. А про древних царей скажу тебе вот что. Я слышал, конечно, про великие пирамиды Гизы. Я знаю, что они были ограблены в древности – просто не помню наизусть имен фараонов. Их у нас знают в основном ученые-египтологи. Но если имена этих владык стерлись из людской памяти, это потому, что подобные тебе люди оставили от сокровищ этих пирамид только расколотые гранитные саркофаги в погребальных камерах. И разбили их, видимо, из чистой злобы. Как видишь, мне тоже кое-что известно о делах древности.

Даже в свете лампы было видно, как побелело от гнева лицо Нефера.

– Следи за своей речью, муж ослицы, – сказал он. – Да, я грабил усыпальницы, но не разбивал саркофаги из злобы. Я делал свою работу так, чтобы не потревожить ни Ка, ни даже Ба усопших царей. Понимаешь ли ты это?

– Я и не говорил, что саркофаги разбил ты, Нефер. После тебя там прошло много других грабителей.

– Их разбил я, – ответил Нефер. – Но вовсе не из злобы, как ты лживо измышляешь, а по святой необходимости. Сохранились ли великие пирамиды до ваших дней?

– Да, – ответил Авраам. – Но весь некрополь превратился в проходной двор, куда водят туристов. От спавших там царей не осталось даже пыли. Скорей всего, их пустили на лекарство еще в древности. Но это просто мое предположение. Расскажи лучше, как ты обчистил великие усыпальницы. Это ведь не всякому грабителю по плечу.

– Здесь ты прав, – согласился Нефер, и к нему тут же вернулось благорасположение. – Слушай, муж ослицы, и постигни, почему мое мастерство достойно уважения. Я жил в древнее время, когда власть царей Мемфиса пришла в упадок, и Великое царство вновь разделилось на Нижний и Верхний Египет. Началось возвышение Фив, но мы еще не знали, какая из столиц победит, и вместо одного седалища власти их в стране стало много… А все из-за одного фараона по имени Пепи, который целых девяносто четыре года не хотел слезать с трона. На базарах болтали, что он на самом деле давно умер, а народу вместо него показывают то чучело на носилках, то похожего евнуха. Но так рассказывают про любого царя.

– Да, – сказал Авраам. – Земная власть не особо меняется с веками. Скажи, великие пирамиды построили при тебе?

– Нет, – ответил Нефер. – В мое время усыпальницы Хуфу и Хефрена уже казались пришедшими из древности. Это были храмы божественных фараонов прошлого. Их охраняли жрецы и воины, назначенные царем. Но когда царство разделилось и началась смута, человеческая жизнь потеряла ценность. А когда исчезло достоинство живых, пострадало и достоинство мертвых. Мелкие владыки не могли охранять древние гробницы, и жрецам некрополя приходилось самим нанимать воинов. Поэтому гробницы сторожили плохо, и приблизиться к ним не составляло труда. А если ты способен был привести отряд воинов, можно было делать на священной земле что угодно.

– Ты нанял воинов, чтобы ограбить пирамиды?

– Нет, – сказал Нефер. – Для этого надо быть номархом или князем. Я устроился в охрану некрополя и отработал там несколько месяцев за еду. У меня появились сообщники. За это время мы нашли и обчистили могилу строителя великой пирамиды Хуфу – она была совсем недалеко от некрополя, но ее никто не охранял. В ней я обнаружил план пирамиды.

– Разве это не было тайной? – спросил Авраам.

– План был замаскирован под узор на горшке для внутренностей. Но я сразу понял, что там изображено – нисходящий и восходящий коридоры, гранитные затворы, великая галерея и камера царя.

– Гранитные затворы?

– Да, – ответил Нефер. – Это огромные каменные пробки, которыми запечатывали дорогу к царской камере после погребения. Их невозможно пробить. Можно только обойти. Но для этого требовался многодневный труд отряда камнетесов. Если бы не владыка Сет, которому я тайно поклонялся в пустыне, я не смог бы решить эту задачу несмотря на смуту.

– И как ты ее решил?

– Ты не поверишь, муж ослицы. Здесь начинается чудесное и волшебное.

– Я попробую поверить, – сказал Авраам. – Расскажи.

– Ты знаешь, наверно, что богам одинаково доступно будущее и прошлое. Сет показал мне во сне одного могучего владыку из далекого будущего и дал доступ к его уху.

– Как его звали?

– Халиф Аль-Мамун. Я нашептал ему множество сказок про великое сокровище, скрытое в пирамиде, и возбудил в нем желание овладеть им. Это было несложно – ты знаешь, как алчны земные цари.

– Да, знаю, – кивнул Авраам.

– Я объяснил халифу, где именно долбить туннель, чтобы попасть точно в стык коридоров, запечатанных гранитной пробкой. Камнетесы Аль-Мамуна сделали всю работу, обошли гранитный затвор – а затем я принес в жертву Сету черную овцу, и он на одну ночь перенес пробитый халифом туннель в мое время. Мне и моим сообщникам осталось только проломить узкую стенку из известняка, и мы попали в самое сердце великой пирамиды.

– И?

– В погребальной камере царя не оказалось никаких сокровищ. Там были только тяжкий золотой колос и мощный золотой скарабей, лежащие по бокам саркофага. Была еще скрижаль с надписью, где Хуфу проклинал будущих грабителей и объяснял, что все деньги страны ушли на строительство пирамиды…

– И что случилось после?

– Я велел своим людям разбить саркофаг и разрубить мумию на части. Но никакой злобы, как ты лживо заявил, я при этом не испытывал. Наоборот, сердце мое было полно благоговения.

– Понятно, – сказал Авраам. – Извини, таких подробностей я не знал. И что случилось потом?

– Потом начало действовать проклятие фараона, и между моими людьми завязалась драка. Они поубивали друг друга прямо в царской камере. Тех, кто выжил, добил я сам. В последние минуты, когда Сет соединял два времени, я покинул пирамиду по туннелю Аль-Мамуна. Я оставил в проходе золотой колос, чтобы халиф смог оплатить работу своих камнетесов. Говорят, когда он переплавил его на монеты, ему как раз хватило.

– Да, – сказал Авраам, – даже твоя работа не всегда прибыльна.

– Не всегда, – согласился Нефер. – Но затем по воле Сета мы вскрыли пирамиду Хефрена, и вот там уже мы поживились на славу. Это меня и погубило. Я нанял в Фивах слишком много певичек для своей услады. Мы танцевали голыми под луной, а время было суровым, и на меня обратили внимание. Меня схватили, изобличили и сварили в масле. С тех пор я граблю тени усыпальниц, потому что и сам я тень. Но я достоин великого уважения за свои невероятные подвиги, как ты считаешь?

– Конечно, – согласился Авраам. – Не представляю, кто может в этом сомневаться.

– Но ты, Авраам, достоин еще большего уважения, – сказал Нефер. – Ибо я просто грабил усыпальницы, а ты построил великую пирамиду, затмившую своей славой даже гробницы Гизы.

Авраам улыбнулся и махнул рукой, но его глаза заблестели чуть ярче в свете волшебной лампы – словно на них выступили слезы.

– И при этом она так проста и доступна, – продолжал Нефер. – Мы с тобой обошли ее этажи, и я увидел все их секреты. Я понял их так ясно, что могу теперь рассказать о них другому…

– Не спеши, Нефер, – сказал Авраам. – Остался еще один этаж, последний. Он дался мне трудней всего. И я не уверен, что достроил его до конца. Он в некотором смысле тайный, и я не знаю, поймешь ли ты, что там спрятано…

– Давай поглядим вместе, – сказал Нефер. – Мы ведь выполнили назначение этого этажа и испытали великое уважение друг к другу?

Авраам кивнул.

– О Маат, Гор и Тот – пропускаете ли вы нас дальше?

В зале повеял ветер. А потом…

Переносные троны, на которых сидели Авраам с Нефером, стали медленно погружаться в пол. Он был каменным, но выглядело все так, словно троны тонули в болотной жиже. Нефер поджал ноги, и Авраам сделал то же самое.

– Нас так засосет, – сказал он.

– Это боги ведут нас на тайный этаж, – ответил Нефер. – Они нас услышали.

Его улыбающееся лицо погрузилась в камень как в воду, и пол сомкнулся над его макушкой. Вслед за ним во тьму ушел и Авраам.

Когда Авраам пришел в себя, египтянин стоял рядом и делал нечто странное. Он плавно водил в воздухе руками, а лампа, подчиняясь его жестам, кружила под высоким потолком.

Авраам огляделся.

Сказать, велика ли последняя комната, было трудно, потому что Нефера с Авраамом окружала стена паутины – аккуратная, круглая и многослойная, словно бы сплетенная каким-то мебельных дел пауком. За ней ничего не было видно. Только вверху можно было различить фрагмент темно-синей потолочной росписи с желтыми звездами.

– Что это? – спросил Авраам.

– Лампе нужно время, чтобы проникнуть в последний предел, – ответил Нефер. – Поведай, что именно хранилось на последнем этаже твоей пирамиды? Видимо, что-то очень ценное и тайное. Что ты спрятал здесь, муж ослицы?

– Высшую человеческую потребность, – ответил Авраам.

– В чем она?

– Когда наши животные и социальные потребности удовлетворены, – произнес Авраам торжественно, – мы начинаем бороться за возможность самоактуализации.

– А что такое са-мо-ак-ту-али-за-ция? – спросил Нефер. – Я не до конца постигаю это слово, хотя по-отдельности все иероглифы мне понятны.

– Ну… Как объяснить… Мы хотим стать самой полной и аутентичной версией самих себя. Чтобы действовать по собственному выбору, в соответствии с нашими ценностями и высшим назначением. В соответствии с нашей самостью.

– Стой, – сказал Нефер. – Так еще непонятней. Давай разбираться подробно.

– Разбираться в чем?

– Какую из самостей ты имеешь в виду?

– А какие бывают?

Нефер поглядел на Авраама недоверчиво.

– Разве рабам это не объясняют? Или у тебя был злой хозяин?

Авраам терпеливо улыбнулся.

– Хорошо, – кивнул Нефер, – хорошо. Я не все знаю про твой мир, так что проще объяснить. У человека есть следующие самости, или души…

Он выставил перед собой ладонь и принялся загибать пальцы.

– Ка, то есть жизненная сила, связанная с физической мощью и подношениями. Ба, подвижная сущность, способная перемещаться между мирами. Затем Ах, божественный аспект, появляющийся у тех, кто вкусил вечности. Еще есть Шуит – тень, сопровождающая тело. Есть также Рен – то есть имя, или магическая часть, делающая тебя тем, кто ты есть…

Пальцы на правой ладони кончились, и Нефер поднял перед собой левую. Однако на ней он загнул лишь один палец:

– Также к самостям или душам можно отнести Иб – то есть сердце, определяющее твою судьбу на Суде… Есть среди перечисленного та самость, о которой говорил ты? Тщательно отмеряй свои слова, прошу тебя.

Авраам вздохнул.

– Ни одна из перечисленных тобой самостей, Нефер, не является тем, что актуализируется на высшем этаже моей пирамиды.

– Может, ты называешь самоактуализацией достижение гармонии между различными душами? Например, одновременную заботу о Ка через подношения, сохранение Ба через ритуалы и достижение Ах через праведную жизнь?

– Нет, – ответил Авраам. – Тоже нет. Я даже не уверен, что сумею объяснить, что имеется в виду. Ты остался слишком далеко в прошлом…

– Ты говоришь не подумав, – сказал Нефер. – Я в прошлом, но я и в твоем будущем. Вспомни, что происходит. Я вернул тебя к жизни, чтобы ограбить твою могилу. Где здесь прошлое? Где будущее? Где настоящее?

– Да, – согласился Авраам, – ситуация не самая типичная. Попробую ответить на твой вопрос ясно. Самоактуализация, Нефер – это стремление человека реализовать свои способности и потенциал, чтобы стать тем, кем он может. И это не столько конечная цель, сколько непрерывный процесс роста. Понимаешь?

– Нет. Кем это ты собираешься стать, если ты уже есть?

– Хорошо, Нефер, давай коротко повторим наш маршрут по пирамиде потребностей. Вот, допустим, ты скитаешься голодный в пустыне…

– Я? Это ты скитаешься голодный в пустыне, муж ослицы.

– Не ты именно, Нефер. Извини. Некий человек скитается в пустыне без еды и питья, не зная, где он будет спать. Чего ему хочется? Поесть и попить, а потом найти приют. Когда про все эти вещи можно не думать, чего ему желанно больше всего? Правильно, чтобы не пришлось думать про них опять. Это второй этаж. Когда не надо больше заботиться о теле, что тогда? Нам хочется быть частью семьи или племени, где нас не отвергнут – и мы всячески подлаживаемся под ближних, забыв о себе. Это третий этаж. На четвертом перед нами встают вопросы статуса и самооценки – мы не просто желаем быть частью группы, мы хотим, чтобы нас уважали. И только потом, на последнем этаже пирамиды, появляется возможность этой вот самоактуализации. Человек хочет стать наиболее полной и аутентичной версией себя самого. Поступать так, как велит высшее назначение, в соответствии с его принципами и велениями сердца.

– Подожди, – сказал Нефер. – Но если на третьем этаже ты хотел стать членом племени и обрести семью, значит, в это время ты скрывал от других, чего хочет твое сердце на самом деле? Обманывал всех вокруг?

– Нет, Нефер. Так нельзя ставить вопрос. Когда ты пытаешься стать частью коллектива, ты стараешься сделаться полезным и нужным другим людям. Иначе зачем им ты? Приходится больше думать о них, чем о себе. А вот когда ты поднялся на вершину… Тогда можно вспомнить о собственных желаниях. О самых сокровенных потребностях, удовлетворение которых и есть твоя самоактуализация.

– Понятно, – ответил Нефер. – Прямодушный муж выразился бы проще. Но откуда у тебя возьмутся новые желания? Ведь ты уже выполнил их все, чтобы прийти на последний этаж.

– Нет, – сказал Авраам. – Я говорю о желаниях, не входящих в нижние четыре группы. Есть нечто, постепенно формирующееся в глубинах твоего сердца, пока ты занят борьбой за выживание. Теперь, на пятом этаже пирамиды, ты открываешь наконец в своем сердце эту тайную дверь.

– Можно объяснить на понятном примере?

– Я попробую на твоем. Вот скажи, когда ты ограбил пирамиды этих Хуфу и Хефрена, ты ведь, наверное, стал самым уважаемым в Египте… э-э-э… профессионалом?

– Несомненно, – ответил Нефер. – Гильдия некромантов присвоила мне титул великого мастера и старшего грабителя царских усыпальниц, чего не делали никогда раньше и никогда позже.

– В это время у тебя уже были еда и кров, деньги и безопасность, и, конечно, уважение соратников?

– Да, – подумав, сказал Нефер. – Вот только с безопасностью было не очень… Но в то время так обстояли дела во всем Египте – и в Нижнем, и в Верхнем.

– И чем же ты озаботился в это время, Нефер?

Нефер недоверчиво улыбнулся.

– Как чем. Какие странные вопросы ты задаешь. Конечно, своим посмертием.

– То есть собственной усыпальницей?

– Вопрос сложнее, – ответил Нефер. – Нас, грабителей, редко хоронят по священному обряду. Обычно нас казнят жесточайшим образом, а потом выкидывают наши останки в пустыню. Иногда даже ставят вокруг стражу, чтобы кости не мог подобрать никто, кроме зверей. Поэтому мы с самого начала молимся Сету, богу пустынь и распада. И приносим ему особые жертвы, которые подобают лишь этому божеству.

– Какие?

Нефер почесал голову.

– Цвет Сета – красный. Поэтому хорошо проливать кровь в пустыне, а также развешивать красные флаги в проклятых богами местах, чтобы их видели издали и трепетали. Но это грубые жертвы. А Сет любит жертвы тонкие.

– Какие?

– Он бог хаоса, поэтому ему приятен распад. Как ты думаешь, почему мы, грабители, разбиваем в усыпальницах статуи и каменные саркофаги? Это наши приношения Сету. Порядок превращается в хаос…

– Так ты для этого разбил саркофаг Великой Пирамиды? И разрубил на части мумию царя?

– Именно, – ответил Нефер. – Чтобы порадовать Сета распадом и хаосом.

– Ага, – сказал Авраам, – теперь дошло. Вот почему ты говоришь, что сделал это без злобы и с благоговением.

– Ты начинаешь понимать, как устроен мир, муж ослицы.

– Как же ты позаботился о своем посмертии? – спросил Авраам.

– Чтобы Сет помнил о твоих душах, – ответил Нефер, – надо умилостивить его в то время, когда ты еще жив. Пока у меня были большие деньги, я отвез в пустыню трех гиппопотамов, умертвил их в заброшенном месте, вылил на землю их кровь, разрубил их туши на части и зарыл в песок, призывая Сета. Так я позаботился о душе Ка, которая не сможет получать пищу из гробницы. Затем я скрыл в заброшенном пустынном колодце великое сокровище, так же посвятив его Сету – чтобы он принял в свое царство мою душу Ба. Потом на трех верблюдах с водой и финиками я уехал далеко в безлюдные места, нашел древнюю скалу и во имя Сета высек на ней служебным зубилом свое имя, чтобы сохранить связанную с ним душу Рен. А в самом конце я убил двух больших змей, привезенных из Нубии, и вознес Сету молитву, чтобы он пустил мою душу Ах в свои загробные пустыни, а теневую душу Шуит укрыл в сени скал, в мертвых пещерах и сухих колодцах…

– Ты еще загибал шестой палец, – сказал Авраам.

– Если ты про душу Иб, которую оценивают на суде, то мы, слуги Сета, не заботимся о ней. Нам не взвешивают сердца. Сет и так верит, что они достаточно увесисты для его пустыни…

Нефер хрипло засмеялся, но лицо его осталось серьезным.

– Похоже ли это на пятый этаж твоей пирамиды? – спросил он.

– Все зависит от того, – ответил Авраам, – получилось у тебя реализовать свои сокровенные мечты или нет.

– В каком смысле?

– Когда ты молишься или мечтаешь, ты как бы формулируешь свои высшие запросы. Получил ли ты в результате то, о чем просил Сета?

Нефер задумался.

– Все произошло не так, как я думал, пока был жив, – сказал он. – И не так, как написано в черных свитках. Когда меня варили в масле, от невыносимого страдания моя душа Ка слилась с душами Ба и Ах в единую сущность – и я пришел в себя в красной пустыне. Передо мной был базальтовый трон Сета. Самого бога на нем я не узрел. Однако он был рядом – то появлялся в виде черного вихря, то исчезал… Сет сказал: «Нефер, ты служил мне много лет, разрушая установленный богами порядок. За это я награжу тебя, взяв твою сущность в свою свиту, чтобы она служила мне, подобно веселой зверюшке или трехголовому псу». Я спросил, в чем будут мои обязанности, и Сет возвестил: «Я наделю тебя своей волшебной силой, и ты сможешь возрождать в моей долине мрака любые пирамиды и усыпальницы земного мира вместе с их хозяевами, как из прошлого, так и из будущего. Ты будешь грабить их в мою честь, оскверняя и разрушая их так же, как принес мне в жертву саркофаг и мумию Хуфу, решившего, что он обманул своей хитростью богов и людей… Но главное – из каждой усыпальницы ты вынесешь драгоценнейшее знание породившего ее времени, а я украшу им свою сокровищницу мудрости». Тогда я понял, что пирамида Хуфу принесла мне больше всего пользы – хоть и казалась пустой, когда я ее грабил…

Авраам кивнул.

– Понимаю, – сказал он.

– Я ответил тебе, муж ослицы, что за тайную дверь я открыл на вершине своего пути – и что нашел за ней. Похоже ли это на твой пятый этаж?

– Не совсем, – ответил Авраам.

– Значит, – сказал Нефер, – сокровище твоего тайного этажа – это не счастливое загробие. Это не посмертное бытие, опирающееся на благоволение божества, перед которым ты склонился при жизни. Верно я понял?

– Верно, – ответил Авраам. – Мое сокровище не связано ни с богами, ни с поклонением им.

– Твоя самость после смерти будет существовать в вечности без опоры на божество? – недоверчиво спросил Нефер. – Но как такое возможно? Отвечай не увиливая, муж ослицы.

– Самость высшего этажа моей пирамиды вовсе не будет существовать в вечности. Во всяком случае, мы не берем это в расчет. В моей картине мира вообще нет никакого посмертия. Но я не думаю, что это доступно древнеегипетскому кругозору.

– Моему кругозору это действительно недоступно, – ответил с улыбкой Нефер. – Но сейчас через меня с тобою говорит сам владыка Сет. Он понимает любые движения человеческого ума и духа. Можешь не волноваться на этот счет, Авраам. Итак, в твоей картине мира нет посмертия. Хорошо. Но в чем тогда ценность твоей актуализации?

– Когда посмертия нет, – ответил Авраам, – земная судьба становится уникальной и единственной возможностью нашей реализации. Самоактуализация направлена как раз на то, чтобы прожить свою жизнь максимально полно, осмысленно и аутентично.

– Но без милости богов все твои цели распадутся вместе с телом, разве не так?

– Это неважно, – ответил Авраам. – Актуализация наделяет жизнь ценностью независимо от загробного воздаяния. Человек находит удовлетворение в самом ее процессе, а не в ожидании потусторонней награды. Даже без веры в загробную жизнь человек способен оставить наследие. Это придает его существованию смысл.

– На какое время?

– На время жизни. Зачем жизни смысл, когда ее больше нет? Актуализация помогает нам преодолеть страх смерти. Если жить в согласии с собственными ценностями, смерть воспринимается как естественная часть бытия.

– Интересно, – сказал Нефер, – очень интересно. Мой господин Сет изучил все верования земли, но про такое не слышал. Учат ли этому тайно жрецы племени иудеев?

– Нет, – усмехнулся Авраам. – Они религиозные люди, и у них другие взгляды. Мое учение не имеет религиозных корней. Это международная светская мудрость.

– На чье постижение опирается такой подход к жизни и смерти?

– О, – ответил Авраам, – источников весьма много…

– Расскажи подробнее, а мой господин послушает.

– Я создал свою пирамиду в середине двадцатого века, – сказал Авраам. – Интересное и великое время… Человек вырвался в космос, и почти то же произошло в области духа. Америка делала прекрасные машины и холодильники, но с философией у нас было плохо. Мы, молодые американские интеллектуалы, впитывали восточные учения – они стали доступными как раз в это время. Но главное влияние, конечно, на нас оказали прозрения европейских экзистенциалистов. Камю, Сартр и прочие… Именно они научили нас обходиться без Бога.

– Без бога? – переспросил Нефер. – Про какого именно бога ты говоришь?

Авраам махнул рукой.

– Не про твоего владыку Сета, Нефер. И не про Озириса или кто там у вас еще. Про единого Бога.

– Ты говоришь об Атоне, которому поклонялся еретик из Амарны через много веков после моей смерти?

– Нет, – ответил Авраам. – Я говорю про авраамического Бога, сорри за каламбур. Ну, нашего племенного. Так получилось, что потом его назначили всеобщим. Но экзистенциализм научил людей разума обходиться даже без этой подпорки. Я, чтобы ты знал, вовсе не религиозный иудей. Я отношу себя к либеральным светским экзистенциалистам.

– Мой господин хочет знать, что такое либеральный светский экзистенциализм и откуда он взялся.

– О, – улыбнулся Авраам, – это поистине вершина философской мысли Запада. Приготовься долго слушать…

Нефер предостерегающе поднял ладонь.

– Мой господин постигает, что жрец вроде тебя вряд ли скажет правду о своей вере. Поэтому Сет повелевает твоим устам изречь самое нелицеприятное и оскорбительное, что ты слышал про свою веру и с чем втайне согласилось твое сердце. Быть может, так мы приблизимся к истине…

Сказав это, Нефер прошептал что-то неразборчивое и начертил пальцем в воздухе иероглиф.

Авраам глядел на все это с легкой иронией, но как только палец Нефера остановился, произошло странное. Невидимая и очень сильная рука схватила ученого за затылок и повернула лицом к потолку. Потом его рот открылся, и он произнес сдавленным голосом:

– Как сказал один автор-католик, экзистенциализм изобрели французские гомосексуалисты и наркоманы, чтобы объяснить другим гомосексуалистам и наркоманам, как обойтись без Бога. Но хоть они и постигли, как прожить без Бога, им не удалось выяснить, как обойтись без гомосексуализма и наркотиков, а это делает их позицию несколько шаткой… Сначала физически, а потом и метафизически…

Невидимая рука отпустила Авраама, и он чуть не повалился на пол.

– Боже, – прошептал он, – и откуда это всплыло… Нефер, я не знаю, почему я это сказал! Я этого совершенно не собирался говорить! И я так вовсе не думаю!

– Теперь ты видишь, как безмерна сила моего господина, – сказал Нефер с удовлетворением. – Не пытайся скрыть правду, ибо у нас есть девятьсот девяносто девять способов извлечь ее из тебя. Некоторые из них сопровождаются нестерпимой болью…

– Я не кривлю душой, – ответил Авраам. – Просто на некоторые вопросы трудно ответить понятно и быстро.

– Правда ли то, что сказала твоя вторая душа про высших жрецов твоей веры?

– Отчасти… Возможно. Но мы, люди Запада, верим, что прозрения этих философов все равно обладают ценностью. Их образ жизни – не наше дело. Важны их слова, обращенные к нашему разуму.

– Но если их уста нечисты, – сказал Нефер, – разве боги стали бы возвещать через них свои истины?

– Личные качества здесь не играют роли.

– Хорошо, – сказал Нефер. – Если в основе мудрости, скрытой на тайном этаже твоей пирамиды, лежат их учения, изложи эти взгляды просто и коротко. Так, как запомнил и понял сам.

– Ну вот, например, Альбер Камю, – ответил Авраам. – Безусловно, великий человек – и повлиял на все мое поколение. В своем «Мифе о Сизифе» он предлагал сопротивляться бытию через осознанное действие. Человек может так создать свой собственный смысл…

– Сопротивляться бытию на какое время?

– На время… э-э… осознанного действия.

Нефер задумался.

– Мой господин хочет узнать, – сказал он наконец, – зачем искать смысл того, что скоро кончится, и в чем ценность смысла, который тут же исчезает?

– Даже если подобный смысл краткосрочен, – ответил Авраам, – он ценен для момента реализации, когда человек воплощает свои ценности. Сартр и Камю учили, что смысл создается человеком в самом акте действия. От последствий он не зависит.

– Но как долго сохраняется этот смысл без надлежащего погребения?

– Смысл существует только в моменте, – ответил Авраам. – Но его влияние, конечно, может сохраняться и потом. Например, ты создаешь гениальное произведение искусства… Это вносит объективный вклад в мироздание. Но смысл вовсе не обязательно должен сохраняться долго. Он может быть мимолетным, но бесконечно значимым в момент своего возникновения.

– Каким образом мимолетный смысл может быть значимым? – спросил Нефер. – Из твоих собственных слов следует, что он тут же пролетает мимо.

– Возможно, – ответил Авраам. – Но он отражает нашу способность делать жизнь осмысленной, пусть даже временно. Это уже есть акт свободы и сопротивления. Камю предлагал принять абсурдность жизни без всякой веры в посмертие. Он учил, что мы должны обрести смысл в самом акте существования и в сопротивлении всеобщей бессмысленности.

– Погребли ли его мумию в надежном саркофаге?

– Сомневаюсь, – ответил Авраам.

– А как именно он завершил свою жизнь?

– Получил Нобелевскую премию и разбился на машине.

– Обрел ли он в этом мимолетный, но бесконечно значимый смысл, о котором ты говоришь?

– Я не знаю, – ответил Авраам раздраженно. – Желаешь выяснить, ограбь его усыпальницу. Если найдешь, конечно.

– А где он похоронен?

– На каком-то сельском кладбище, я точно не помню. Это неважно. Важно то, что и Камю, и особенно Сартр понимали – мы живем в трагическом и изменчивом мире фальши и манипуляций…

– Сартр? – спросил Нефер. – А его мумию погребли как подобает?

– Нет, – ответил Авраам. – Его, кстати, сначала зарыли на четыре дня на кладбище Пер-Лашез, а потом достали, сожгли и похоронили пепел еще где-то. На каком-то другом кладбище, не помню сейчас.

– Чем же он так прогневал богов?

– Не знаю, – махнул рукой Авраам, – и не спрашивай об этом. Не играет никакой роли, где и как погребены эти великие люди. Важно другое. При жизни оба верили, что подлинность в нашем мире возможна через свободу выбора.

– А что такое подлинность?

– Это решение жить в согласии с собой, – ответил Авраам. – Даже когда внешний мир пытается что-то тебе навязать. В мире, полном фальши, подлинность становится формой бунта.

– Мой господин любит бунты, – ответил Нефер. – Они создают благородный хаос. Но объясни нам вот что – что означает «жить в согласии с собой»? С собой – это с кем именно?

– Со своим подлинным «я», – ответил Авраам.

– Является ли оно одной из шести вечных душ?

– Нет.

– Переживет ли оно смерть и погребение?

– Нет.

– Постоянно ли оно или подвержено изменению?

– Оно меняется, – улыбнулся Авраам, – и порой довольно быстро. Человек весьма изменчив.

– Так что это тогда такое?

– Ты касаешься сложных вещей, Нефер.

– Мой господин открыл слух и сердце всему, что скажут твои уста.

– Хорошо… С точки зрения экзистенциализма, подлинное «я» – это истинная, аутентичная сущность личности, свободная от внешних влияний, социальных масок и навязанных ожиданий. Это ядро индивидуальности, включающее в себя уникальные личные ценности, способности и внутренние стремления человека. Пожалуй, так…

Аврааму показалось, что на месте Нефера возник на мгновение шуршащий смерч из колючих черных песчинок – он царапнул его выставленную вперед ногу, и на колене выступила капелька крови. Но смерч тут же исчез, и перед Авраамом снова появился Нефер.

– Мой господин начинает гневаться, – сообщил он. – Ты, может быть, принимаешь нас за французских наркоманов и гомосексуалистов, обучивших тебя пачкать ветер своим раздвоенным языком? В чем смысл сказанного тобой? Ты сказал, что сущность личности – это ядро индивидуальности. Но что такое индивидуальность, как не личность? И что такое ядро, как не сущность? Эти сочетания иероглифов не передают никакого нового смысла и попросту издеваются над слушателем.

Нефер поднял руку, и в ней возник свернутый трубочкой папирус.

– Это все равно как возвестить, – продолжал он, – что смысл рукописи заключен в содержании папируса. Тот, кому ты скажешь подобное, вправе отрезать за глумление твои мужские органы. Вот только в твоем случае не видно никакого папируса, и непонятно, есть ли он вообще… Ты собираешься и дальше изворачиваться перед богом пустынь и хаоса, как упавший в жаровню червь? Берегись! Жаровня может стать настоящей…

В зале вдруг повеяло жаром, и на стенах замерцали багровые отблески. Авраам побледнел и сложил руки перед грудью.

– Я приношу свои извинения твоему господину, Нефер. Но здесь нет злого умысла с моей стороны. Я могу говорить лишь так, как меня воспитала современная мне культура… Я понимаю, что мои слова могут показаться… э-э-э… недостаточно точными, расплывчатыми. Но в мое время люди изъяснялись и думали именно так. Клянусь, я честен с тобой и говорю то, что думаю – тем единственным способом, каким умею.

Авраам прижал ладонь к сердцу и замер. Нефер долгое время молчал.

– Мой господин постигает, что ты сейчас не лжешь, – сказал он наконец. – А когда лжешь, сам этого не понимаешь. Видимо, твое время было эпохой позора и вырождения – но нельзя винить за это тебя. Не страшись, что воспитавшая тебя демоница, которую ты зовешь «культурой», принесет тебе вред – если боишься ее возмездия, мой господин обещает защиту. Он также постарается быть с тобой терпеливым и не причинит тебе зла. Постарайся только отвечать на вопросы чистосердечно и прямо.

– Я обещаю говорить со всем чистосердечием, – сказал Авраам почтительно.

– Хорошо. Давай по порядку. Когда тебя спросили, в чем сокровище тайного предела твоей пирамиды, ты заговорил про актуализацию некой самости. Когда тебя спросили, что есть самость, ты ответил, что это подлинное «я». Когда тебя спросили об этом подлинном «я», ты попытался скрыться в облаке мутных слов. Господин увидел, что ты сделал это не по коварству, а по глупости. Но будь отныне очень внимателен к тому, что слетает с твоего языка, Авраам.

– Постараюсь.

– Ты сказал, что подлинное «я» не является ни одной из шести душ. Ты сказал также, что оно смертно, а до того, как умрет, изменчиво – и меняется постоянно. Допустим, это «я» было подлинным в полдень. Оно стало меняться, и вот наступила полночь…

Когда Нефер произнес слово «полночь», в зале повеяло ветром, принесшим запах песка и сухого ила.

– Твое полуденное «я» таким образом отличается от твоего «я» в полночь. Если оно и было подлинным в полдень, то ночью стало ложным. А если оно стало подлинным в полночь, то было ложным в полдень. В чем же тогда подлинность твоего «я» и в какой именно момент оно подлинно?

Авраам подумал.

– Подлинность нашего «я» – не есть что-то фиксированное, – ответил он. – Подлинность в самом процессе нашего становления. Специального момента, когда «я» становится истинным, нет. Жан-Поль Сартр, вскормивший мое интеллектуальное поколение, учил, что человек постоянно проектирует себя через выборы, и наше «я» формируется через действие. Подлинное «я» в полдень и подлинное «я» в полночь могут быть истиной оба, даже противореча друг другу, если это результат свободного выбора. Подлинность – вовсе не тождество полудня с полночью, а способность действовать в согласии со своей самостью и ночью, и днем…

Перед Авраамом опять мелькнула черная вихреобразная тень, но египтянин сжал кулаки, и смерч исчез.

– Ты вновь упомянул ту самость, что исчезнет со смертью? – спросил Нефер вкрадчиво.

– Да, – ответил Авраам. – Прошу твоего господина не гневаться, но эта самость сегодня – это не то же самое, что вчера. Тем не менее, процесс ее актуализации создает собственную ценность.

– На какое время? – спросил Нефер.

– На время… э-э-э… актуализации.

– А когда это время проходит? Ценность остается?

– Можно сказать, что да.

– Где?

– В памяти.

– Если ты помнишь, как ел вчера, – сказал Нефер, – это не делает тебя сытым.

– Тогда необходимо вновь актуализировать свою самость, – ответил Авраам. – Я имею в виду, ту самость, которая сложится к этому моменту с учетом воспоминаний об актуализации прежней самости.

– И так без конца?

– Почему без конца, – ответил Авраам. – Конец рано или поздно наступает – мы все смертны. Вопрос в том, удается ли нам достичь самоактуализации до этого.

– Хорошо, – сказал Нефер, – хорошо. Допустим, тебе удалось, как ты сказал, ак-ту-а-ли-зи-ро-вать са-мость до смерти. Что благого и ценного при этом происходит?

Авраам торжествующе улыбнулся – видно было, что беседа вышла наконец в знакомый и удобный для него фарватер.

– Я назвал это пиковым переживанием, – ответил он.

– Что это такое?

– Я объясню, как могу, – сказал Авраам, – но не приходи в ярость, если мои слова покажутся тебе странными. Я не лгу, а говорю, что думаю. А мыслили в мое время иначе, чем в ваше.

– Возвещай, – кивнул Нефер. – Мой господин открыт для твоих слов.

– Пиковые переживания – это интенсивные моменты полноты бытия, когда человек ощущает гармонию, радость и единство с собой и миром. Можно сказать, это светский эквивалент религиозных откровений, но без всякой мистики. И доступны они любому, кто достиг актуализации.

– С помощью какого колдовства ты обретаешь эти пиковые переживания? Быть может, ты опьяняешь себя волшебным лотосом или другими растениями юга? Используешь снадобья, доставляемые из Нубии или таинственные микстуры, привозимые народами моря?

– Нет, – ответил Авраам. – Я говорю о чисто светских экзистенциальных переживаниях. Никакой фармакологии. Хотя признаю, что по описанию похоже. Возможно, из-за близких мозговых механизмов.

– Как же именно достигаются эти переживания?

– Они возникают, когда полнота твоего бытия совпадает с твоими идеалами, представлениями и импульсами сердца.

– Ты опять грязно согрешил своим раздвоенным языком, – сказал Нефер, – но господин прощает тебя, ибо хочет постичь твое учение до конца. Если ты закрыт для гласа богов, откуда в тебе возьмутся эти идеалы, представления и импульсы сердца?

– Это зависит от обстоятельств нашей жизни, – ответил Авраам. – Как мы становимся тем, что мы есть? Я бы привел свое любимое сравнение с медленно засвечиваемой фотопластинкой, но боюсь, что твой господин не поймет… Вот, придумал другое. Видел ли ты выветренные скалы в пустыне?

– Там мой дом, – усмехнулся Нефер.

– За тысячи лет ветер с песком придают им причудливую форму. Но сказать, что стихия сделала это в такой-то день и час, нельзя. Мы, люди, подобны этим скалам, на которых время запечатлевает свой узор. Это происходит всю нашу жизнь. Мы видим улыбки и гримасы мироздания, сердце отзывается одному и отвращается от другого…

– Продолжай, – кивнул Нефер, – речь твоя ясна.

– Нас создают не только высочайшие прозрения гуманистической мысли, но и темные гримасы зла. Развитие светской личности таинственно и противоречиво. Но именно ее актуализация дарит нам единственный смысл нашего краткого бытия…

На этих словах Нефер превратился в прозрачный черный смерч – но тут же вернул себе человеческую форму. Авраам, похоже, понял намек и замолчал.

Нефер сказал:

– Теперь мой господин повторит сказанное тобой коротко. Ты утверждаешь, что са-мо-ак-ту-а-ли-за-ция человека, или выражение его самости, есть высшее благо, а ценностью являются возникающие из-за этого пиковые переживания, изменяющие качество жизни и примиряющие со смертью. Они коротки и непостоянны, но важны как высшее проявление конечного бытия, и в них заключен его непостоянный смысл.

– Верно, – сказал Авраам с удивлением. – Я сам не сформулировал бы лучше.

– Что такое «самость», ты объяснить не можешь, иначе как закольцовывая слова позорной змеей, как поступают дешевые софисты на рынках. Но если выхватить самую суть сказанного тобой, речь о том, что ты берешь идеалы и представления у других – тех, кому ты веришь. Вот как этим двум, Сартру и Камю, несмотря на то, что оба они отнюдь не достигли высшей земной цели.

– Да, – ответил Авраам, – если совсем просто, то так. Хотя насчет высшей цели я бы еще поспорил. Пусть их мумии не погребли в саркофагах, но зато оба удостоились Нобелевской…

Нефер жестом велел Аврааму умолкнуть.

– Затем, – продолжал он, – ты строишь жизнь в соответствии с этими идеалами и достигаешь неких пиковых переживаний, придающих твоей жизни временный французский смысл. Если я ошибся, поправь.

– Звучит грубо и примитивно, – ответил Авраам. – Даже отчасти издевательски. Но в целом так. Только идеалы и представления не обязательно имеют французское происхождение. Да, два упомянутых великих ума оказали большое влияние на меня и мое время, но источником нашей самости становится вся культура целиком. Некоторым ее проявлениям мы просто верим. Иногда лишь потому, что часто с ними сталкиваемся. Закон созвучий.

– Это и есть тайное сокровище, скрытое на пятом этаже твоей пирамиды?

– Можно сказать и так, – ответил Авраам. – Но ничего тайного здесь нет. Просто не всякий человек добирается до пятого этажа. Большинство проводят свои дни на втором и третьем, изредка на четвертом.

– Теперь моя лампа готова снять последние покровы, – сказал Нефер.

Он принял торжественную позу, жестом велел своему светильнику взлететь под потолок, и из яшмового глаза ударил зеленый свет, в этот раз ослепительно-яркий и острый. Вспышка перекинулась на серый кокон, окружавший Авраама с Нефером, и паутина за несколько секунд сгорела, опав на пол прозрачным легким пеплом.

Авраам огляделся. Они с египтянином стояли в круглой комнате – значительно меньше предыдущего зала, но выше. Стены ее были покрыты многоцветными фресками, вымазанными копотью и сажей.

В центре комнаты лежал перевернутый гранитный саркофаг. Рядом блестела позолотой расколотая пополам крышка с изображением покоящегося на спине человека. Когда-то человек глядел в синее звездное небо, нарисованное на потолке – а теперь перед его лицом была лишь близкая стена в пятнах сажи.

У стен валялись обломки двух статуй. На них видны были следы могучих ударов, поваливших их на пол и разбивших на части.

– Кто это? – спросил Авраам, указывая на поверженных богов.

– Озирис и Исида, – сказал Нефер и стал внимательно оглядывать стены.

– Что ты ищешь? – спросил Авраам, когда прошла минута тишины.

– Я пытаюсь понять, как грабители проникли в твой последний предел, Авраам, – ответил Нефер.

– Грабители? – переспросил Авраам.

– Конечно. Ты разве не видишь, что сокровенный чертог твоей усыпальницы ограблен?

После слов Нефера всякие сомнения в этом отпали. Мало того, Авраам понял, что стены покрывает не просто сажа – ее черные пятна и линии складывались в письмена. Были здесь клинописные значки, были древние санскритские буквы и множество других непонятных символов.

– Но кто мог его ограбить?

– Вот это я и пытаюсь понять, – ответил Нефер и сел на корточки. – Чтобы сказать больше, придется прочесть эти письмена.

– Ты можешь это сделать?

– Я нет. Но лампа может. Сила Сета, заключенная в ней, сейчас сделает их понятными… Вот…

Нефер тихонько засмеялся.

– Самое интересное даже не в том, что твоя пирамида была ограблена, Авраам. Самое интересное в том, что это случилось три тысячи лет назад. Задолго до того, как ты ее построил. Это почти такое же чудо, как способ, каким я ограбил усыпальницу Хуфу с помощью халифа Аль-Мамуна.

– А кто ограбил мою пирамиду? – спросил Авраам.

– Письмена гласят, что великую пирамиду Запада первым ограбил шрамана Готама, – сказал Нефер. – Причем сделал он это даже не подняв мизинца. Возможно, он даже не заметил, что ограбил твою пирамиду.

– Ты говоришь про Будду?

– Говорю не я, а письмена на стене и моя лампа, – ответил Нефер. – Но ты прав, речь идет об одном и том же мудреце.

– Я изучал дзен-буддизм, – сказал Авраам. – Даже встречался с японцем Судзуки… Впрочем, ты про такого не знаешь. Признаюсь, я использовал некоторые его идеи, но заменил пустотность мгновения его ценностью… Почему ты говоришь, что Будда ограбил мою пирамиду?

– Трилакшана, – ответил Нефер, вглядываясь в стену. – Здесь написано – трилакшана.

– А что это? Я не слышал такого слова.

– Шрамана Готама много лет изучал феномены сознания, – сказал Нефер. – И постиг, что никакой самости нет ни у чего в мире, Авраам. Тем более не может ее быть у запутавшегося и грезящего человека вроде тебя. Поэтому актуализировать на пятом этаже твоей пирамиды просто нечего. Нельзя даже сказать, что тебя обманули. Это ты обманул себя и других.

– Прозрение Будды – лишь одна из возможных точек зрения.

– Ее много тысяч лет проверяли на своем опыте монахи и подвижники, – ответил Нефер, все так же глядя в стену. – Но дело не только в Будде. Письмена на других языках объявляют, что твою пирамиду посетили также Христос, Чжуан-цзы, Конфуций, Махавира, Махарши, Махарадж и даже какой-то Ошо… Каждый пробил к ее сердцу свой собственный лаз, и обнаружил, что твой тайный предел пуст. Похоже, здесь прошло больше грабителей, чем бродит сегодня туристов в развалинах Гизы. И почти все побывали здесь задолго до того, как ты взялся за строительство. Выходит, великая пирамида Запада – пустышка. Или обманка. Такие на вашем языке называют кенотафами. Видимо, ваш скрытый царь велел тебе построить ее для того, чтобы покоренные им народы не смели даже коситься в его сторону. Чтобы думали о другом.

– Я понимаю, что ты хочешь сказать, – ответил Авраам. – Но теологический, а тем более конспирологический аргумент невозможно победить в интеллектуальном диспуте. Я не религиозный проповедник. Я опираюсь на светскую мысль и развиваю именно ее. Мои идеи дают людям практический духовный ориентир, никак не связанный с верой. В этом их польза…

– Владыка Сет слышит наш разговор, – ответил Нефер. – Он здесь с нами. Ты развлек его, и он хочет подарить тебе ту драгоценность, на которую ты ссылался всю жизнь, не подозревая, что ее не существует. Владыка Сет создаст твое фальшивое сокровище специально для тебя. Оно само упадет тебе в руки. Это будет его платой за прогулку по твоей колдовской пирамиде.

– Что это значит? – спросил Авраам настороженно.

– Сбудется в точности по сказанному тобой, – сказал Нефер. – Сперва ты потеряешь память. Потом придешь в себя в уверенности, что тебе не надо думать ни о еде, ни о крове, ни о безопасности. Затем моя лампа создаст для тебя пиковое переживание, отмеченное конечностью и непостоянством и обусловленное твоей светской культурой.

– Каким образом ты это сделаешь?

– Так, как ты объяснил. И напрасно ты думаешь, муж ослицы, что моему господину неведомо, что такое фотопластинка. Затем бытие кончится… Или мы что-то упустили?

– Нет, – ответил Авраам, – звучит все правильно, хотя мне и слышится в твоих словах какое-то глумление. Но я не знаю, как ты воплотишь эти слова в реальность.

– Сейчас узреешь.

Лампа Нефера подлетела совсем близко к лицу Авраама.

– Гляди в свет.

Сощурившись, Авраам уставился в яшмовый глаз. Через некоторое время Нефер спросил:

– Вошел ли ты в белый покой?

– В каком смысле «белый покой»? – слегка заплетающимся языком ответил Авраам. – Это можно понять как ясное спокойствие души… такое приятное забвение… а еще это могла бы быть, например, тихая и уютная белая комната… кажется, я засыпаю…

– Пусть белый покой станет всем этим вместе, – сказал Нефер, и пальцами свободной руки начертил в воздухе иероглиф.

Авраам тихонько вздохнул, наклонил голову – и все исчезло в свете лампы.

Когда он пришел в себя, вокруг была та же круглая комната – но теперь ее стены, пол и потолок сделались снежно-белыми. Авраам сидел на маленьком круглом диване в самом ее центре.

Никакой копоти, никаких поверженных статуй на полу не осталось (Авраам уже не понимал, что за черные письмена и каменные обломки ему пригрезились – наверно, из памяти еще не выветрился сон).

Он не помнил, как и почему здесь оказался, но знал, что это венец его жизни, и впереди ждет награда: с ним случится та самая пиковая светская самореализация, которой он учил, но так и не испытал сам (помешал сердечный приступ).

Было хорошо и уютно покоиться в этом понимании, и в глубинах его души совсем не осталось тревоги.

– Хочешь ли ты есть или пить? – раздался хрустальный голос под потолком.

– Нет, – ответил Авраам. – Я сыт.

– Есть ли у тебя иные телесные потребности?

– Нет. Я всем доволен.

Говорить правду было легко и приятно.

– Чувствуешь ли ты себя в безопасности?

– Да, – ответил Авраам. – В моем сердце нет страха.

– Удовлетворен ли ты своим местом среди людей?

Этого вопроса можно было и не задавать, подумал Авраам, раз его ждет такая награда, значит, люди и Вселенная весьма довольны его работой.

– Тогда, – сказал хрустальный голос, – с тобою сбудется по твоей вере. Сейчас лучи культуры упадут на фотопластинку твоего ума, твое сердце поверит им по закону созвучий, и произойдет зачатие временной светской самости…

На стене включилась большая телевизионная панель – от потолка до пола. Авраам заметил ее присутствие только тогда, когда она засветилась – он не был уверен, что она висела там прежде. Но это сразу сделалось неважно.

На экране появился рыжеволосый кудрявый мужчина интеллигентного вида в хорошем костюме – по всем признакам достигший жизненного успеха человек. Его симпатичное и умное лицо имело слегка семитские черты, и в сердце Авраама дрогнула эмпатия к незнакомому соплеменнику, столкнувшемуся, верно, еще в юности с обычными предрассудками и фобиями – но сделавшему жизнь несмотря ни на что.

Разве не таким был и сам Авраам?

Рядом с рыжеволосым в кадре появилась овца.

Рыжеволосый – Авраам уже вспомнил, что его зовут Джин Уайлдер – склонился над овцой и стал гладить ее, нашептывая успокаивающие и ласковые слова.

– Дэйзи… Я понимаю, что происходящее кажется тебе очень странным. Ты с гор Армении, а я из Джексон Хайтс. Но если мы дадим судьбе шанс, все может получиться…

При чем тут Армения? Наверняка в этом заключен какой-то едкий геополитический смысл, подумал Авраам, нынешние творцы без этого не могут. Но без контекста соль шутки была непонятна. Впрочем, роли это не играло.

Джин подхватил овцу, поднял ее перед грудью и гордо понес вперед – сначала к гостиничной конторке, а потом в номер. Положив Дэйзи на кровать, он снял трубку и заказал французское белое вино на льду и икру. Выбор Авраам одобрил – в нем было легкое экзистенциальное скольжение по экспортной гулаговской целине (будто бы донесся даже шелест коньков: loosh! loosh!).

Кроме этого, Джин Уайлдер заказал травы для своей овцы. А следующий кадр оказался таким пронзительным, что у Авраама екнуло в груди.

Джин Уайлдер и овца лежали в кровати. Джин расслабленно курил, и по влажному блеску его глаз было понятно, что между ним и Дэйзи только что случилось именно то, из-за чего на земле до сих пор продолжается жизнь (хоть в данном конкретном случае надеяться на это было трудно).

Джин Уайлдер заговорил, обращаясь к овце.

– Это было невероятно… Никогда даже в самых диких мечтах я не предполагал, что это может быть так…

Из его слов стало ясно, что минуту назад он испытал то самое пиковое переживание, о котором Авраам прочел столько лекций и написал столько страниц. Невозможно было даже придумать пример лучше.

Но ситуация вдруг осложнилась – в гостиничный номер ворвались детективы, с ними оскорбленная жена, и события покатились под откос.

Из следующих кадров, впрочем, было видно, что свет пикового переживания таки озарил жизнь Джина Уайлдера на много дней вперед – как это и должно быть в теории. Показав овцу и Джина за длинным обеденным столом, телевизионная панель куда-то пропала, но Авраам даже не заметил этого – его мысли уже получили новый импульс.

Авраам не помнил точно, кто этот Джин Уайлдер – кажется, какая-то духовная скрепа из Нью-Йорка, чуть ли не из Джексон Хайтс, упомянутых в фильме. Но ясно было, что это свой парень. И хоть действия Джина несколько расширяли представления Авраама о должном, он знал (и нередко говорил на лекциях), что именно так и бывает в истории. Все кошерное приходилось протаскивать лунной ночью сквозь окно Овертона под заливистый собачий лай.

Хрустальный голос под потолком сказал:

– Светская самость зачата и ждет реализации.

Авраам понял, что это правда.

Священный зародыш новой самости жил под его сердцем. И хоть самость эта была переменчивой и хрупкой, как все светское, она уже хотела воплотиться. Сартр учил, вспомнил Авраам, что мы создаем себя через выбор, и наше «я» рождается через действие. Только так…

Он откинулся на спинку дивана, и мучительная гримаса исказила его лицо. Самость рвалась в бытие. Но каким будет ее родовой канал?

Это была странная мысль – почему вдруг родовой канал? Но Авраам тут же сообразил, в чем дело.

Джин Уайлдер говорил своей овечке какие-то глупые нежности про их гостиничную комнату в виде буквы L… Видимо, это и вызвало причудливую ассоциацию: латинская L похожа на изогнутый канал (упаси бог, впрочем, рождаться через такой сапог)… Джин сказал, что не забудет эту L никогда. Как мало он знал про вечность, подумал Авраам – самонадеян, как все художники.

Но не в этом ли неведении и заключалось когда-то счастье человека? И если мы променяли на яблоки и алфавит этот незыблемый рай настоящего, не в него ли мы возвращаемся через реализацию мгновенной самости?

Надо будет добавить эту мысль в конспект, подумал Авраам, когда… когда… в общем, когда сложится. А сейчас случится главное, и все прочее можно пока забыть.

Авраам понял, что комната, где он находится, на самом деле не круглая. Она казалась такой, пока стену закрывала телевизионная панель, а после ее исчезновения в этом месте открылся заворачивающий вправо проход и выяснилось, что помещение немного похоже на округлую букву L. Как символично! Авраам уже знал, что там, за скрытым прежде углом родового канала, и ждет главное.

Он подошел к проему. Вверху раздался хрустальный голос:

– Лучи культуры и закон созвучий сформировали твою новую самость, Авраам. Сейчас ты реализуешь ее в острейшем светском переживании, обретя в этом мгновенный, но ослепительный экзистенциальный смысл…

Авраам улыбнулся, зажмурился – и шагнул в проход. Сосчитав до трех, он открыл глаза.

Коридора вокруг уже не было.

Он стоял на солнечной поляне в лесу – в каком-то удивительно добром и солнечном кусочке лета. Было непонятно, где находится лес: Авраам плохо разбирался в климатических зонах. Но буйное изобилие зелени указывало, что это теплая часть планеты. Никаких следов человеческой жизни вокруг не прослеживалось.

Вернее, почти.

Перед Авраамом стояла нежная белая ослица – и поглядывала на него, щипля траву. На ослице была красивая золотая уздечка, совсем не мешавшая ей кушать – скорей всего, она служила просто украшением.

Вот эта уздечка единственно и напоминала о человечестве.

Короткая шерстка ослицы была мягкой и шелковистой, с кремовым оттенком на боках и крупе, где под ворсинками просвечивала румяная кожа. Копытца, белые как бальные туфельки, отливали внизу серым.

Ее уши, почти в фут длиной, были покрыты легчайшим пушком внутри – а снаружи гладкой и чуть маслянистой шерсткой. Тонкий их хрящик был нежен, как раннее утро. Ушки жили своей жизнью, поворачиваясь на всякий звук – и розоватые их края добавляли ослице очарования и свежести.

Все в ней было соразмерно и прекрасно, но особенно Авраама поразили глаза – большие, миндалевидные и влажные, с темной, почти черной радужкой, окаймленной густыми ресницами. Они смотрели на Авраама из вечности со странным сочетанием настороженности и доверия – и он ласково улыбнулся, встретив их взгляд.

Его самость хотела этого. И виноват был даже не Джин Уайлдер со своей овцой – нет, Джин лишь разрушил последнее табу.

За рвущимся в экзистенцию началом стояло что-то иное, тоже недавнее, но вытесненное из памяти; словно бы веское слово судьбы, повторенное не раз и не два… Но роли это уже не играло: если у новой самости нашлось столько разных корней и источников, она не могла быть случайной – такова была моментальная правда вечности.

Почему я формулирую так торжественно, подумал Авраам, зачем это? Легче, проще… Скользим, как Джин по льду гулага.

Улыбнувшись, он отбросил последние сомнения – и устремился навстречу пику бытия.

О, как многого не знал он про ослиц до этой минуты… У нее была крепкая, но изящная шея с едва заметной гривой из жестковатых белых волос, смешно топорщившихся, когда она оглядывалась, показывая чуткие розоватые ноздри. Кожа на плавных округлостях казалась такой тонкой и нежной, что почти светилась на солнце…

А длинный хвостик с кисточкой на конце, которым она то и дело взмахивала… А ровное дыхание с легким похрапыванием… А мягкое ржание…

Счастье не дается человеку просто – за него надо непрерывно бороться. Поняв наконец, что происходит, ослица стала вырываться и даже попыталась лягнуть Авраама. Ее молодое тело было гибким и сильным, и Авраам понял, что не удержит ее на месте. Еще секунда, и серое копыто судьбы растопчет его мечту…

Но к Аврааму неожиданно пришла помощь. Он увидел справа от ослицы зыбкую фигуру человека. Призрак был лысоват, заметно косоглаз и украшен мощными роговыми очками. На нем был неброский серый свитер, а в зубах дымилась изогнутая трубка.

Призрак схватил ослицу за правую ногу, и Аврааму сразу стало легче. Он понял, что на подмогу ему пришел сам Жан-Поль Сартр – и вспомнил слова великого француза о том, что существование всегда предшествует сущности, а изначальной духовной природы у нас нет: мы сталкиваемся с тошнотой абсурда и формируем себя в борьбе с ним через личный выбор…

Понимание помогло, но все-таки ослица была резвее. Авраам снова почувствовал, что вряд ли победит в этой битве за счастье.

И тогда слева от белого крупа появился другой призрак – стройный и элегантный, с зачесанными назад темными волосами, в двубортном костюме и сигаретой в углу рта. Он буквально излучал харизму и меланхоличное обаяние.

Авраам узнал Альбера Камю.

Камю схватил ослицу за левую ногу, и Авраам осознал вечный конфликт между стремлением человека найти ответ на бездонные вопросы бытия – и ледяным безразличием Вселенной, превращающей нас в сизифов… Но понимание абсурда, как бы напоминал Камю, должно вести не к отчаянию, а к бунту, хотя бы вот такому… Да… К принятию жизни с ее противоречиями, к наслаждению моментом и созданию собственного смысла через действие и любовь…

Этому же, по сути, учил и Сартр – и, как только Авраам постиг эту параллель, помощь справа и помощь слева слились в величественную арку духа. Могучая сила оторвала Авраама от обыденности и понесла к обещанному пиковому переживанию.

И оно пришло.

А придя, тут же оказалось в прошлом.

Трагедия любого подобного опыта, подумал с грустью Авраам, в том, что пик – это неуловимая точка. Мы не переживаем отчетливо ту секунду, когда достигаем его, и часто даже не замечаем ее. Мы то спешим к ней по крутой дороге страсти, то бессильно скатываемся в овраг пресыщения… Так есть ли пик на самом деле? Или это просто химера?

Счастье требует опустошительной борьбы, но уходит неузнанным. А химические реактивы памяти проявляют воспоминание полностью лишь тогда, когда вернуться назад уже нельзя…

Оглушенный и опустошенный, Авраам закрыл глаза, чтобы пережить случившееся полнее.

Он знал, конечно, что это было просто сном, приключением духа, и на грубом физическом плане ничего не произошло: ослица была так же нереальна, как Сартр или Камю. Но его самость, зыбкая, как тени французских гигантов, полностью реализовалась в счастливом миге – и в этой игре светских иллюзий сверкнула на миг высочайшая поэзия экзистенциальной свободы[36].

Но теперь она сделалась просто еще одним пятном в памяти – близким и пульсирующим, но уже плывущим на кладбище форм, где упокоились все вибрации, прошедшие по морю человеческих душ.

Впрочем, годится ли такое сравнение? Можно ли назвать море кладбищем волн? Не всякий поэт решится на такую метафору… И стоит ли в минуту счастья думать про кладбище?

Авраам открыл глаза.

Мир опять изменился – и как!

Вокруг уже не было ни зеленой поляны, ни белой ослицы, ни французских товарищей. Авраам даже не заметил, когда и в какой последовательности они исчезли.

Он стоял в каменистой пустыне. Ее песок был красноватым и мелким; песчинки, поднятые жарким ветром, били в лицо, заставляя щуриться. Вроде был день, но пустыня казалась темной и мрачной – наверно, из-за сумрачного серого неба, в котором то и дело вспыхивали беззвучные молнии.

Над ним нависал пустой трон из полированного базальта, покрытый странными письменами. До него было около ста шагов, но из-за своих размеров он казался совсем близким. Страшно было даже представить того, кто мог отдыхать на этом черноблестящем седалище.

Рядом с троном стоял Нефер со своей лампой на поводке. Он казался совсем маленьким – но виден был отчетливо. Рядом с ним кружился ленивый черно-красный вихрь.

Нефер качнул светильником, и по мирозданию прошла неприятная волна. Аврааму показалось, что мир вокруг подобен отражению в стоячей воде, которую египтянин потревожил своим движением. Волна отозвалась в животе Авраама спазмом – и он понял наконец, что и трон, и пустыня, и даже он сам действительно созданы лампой.

Нефер уже говорил это прежде, и даже повторил несколько раз – но Авраам не верил. Вернее, он просто пропускал эти слова мимо ушей, принимая их за обычное восточное пустословие. Сейчас же истина явилась ему с несомненной ясностью.

– Ты развеселил моего господина, – сказал Нефер. – Он воплотил скрижаль твоего завета, а ты принял его дар, чем развлек его еще сильнее. Теперь твоя пирамида ограблена до основания…

Нефер говорил негромко, но его речь была слышна ясно, словно он стоял рядом.

– Господин отпускает тебя, Авраам.

– Куда?

– Туда, – ответил Нефер, – куда ты с самого начала собирался попасть по совету своих друзей после реализации своей… как это… пиковой самости. Видишь, я уже почти запомнил твое учение. Надеюсь, обретенный тобою непостоянный, но важный смысл, о котором ты столько говорил, сладок твоему сердцу… Господин прощает тебе двуречие и ложь, муж ослицы, ибо видит, что ты не ведал, что говорил. Изыди же с миром…

Темный вихрь рядом с Нефером ожил, расширился, качнулся грозно, и в нем словно бы мелькнуло на миг плоское древнее лицо – но как только Авраам перевел на него взгляд, лампа погасла.

Стало темно. Пустыня исчезла, базальтовый трон тоже… Неба вверху больше не было. Однако Авраам чувствовал свое тело, и почва под ногами по-прежнему была тверда. Он не успел спросить, куда ему идти.

Он попробовал сделать шаг, и это получилось. Второй вышел тоже, а на третьем под ногой оказалась пустота… Он отдернул стопу.

«Так, – подумал он, – стоп. Откуда я сюда пришел? Вообще, в самом начале? Джексон Хайтс? Нет, это был не я, а Джин Уайлдер. А я… Секундочку. Нефер сказал, что я пришел из Забвения. А что он называл Забвением? Там было, кажется, какое-то условие… Или свойство…

Авраам напряг память – и услышал тихий звериный рев.

Он уже чувствовал прежде на своем лице этот зловонный ветер. Он стал вспоминать, когда это было, но образы памяти сразу исчезали – как будто в руках порвалась нить с бисером…

В той стороне, откуда дул ветер, загорелись два тусклых желтых глаза. Авраам увидел крокодилью пасть и когтистые лапы Аммут. Взгляд ее, подобный лунному свету, был бы страшен, если бы не забывался так быстро.

Чудовище шагнуло к нему – и Авраам понял, что могучая древняя сущность сейчас пожрет его, как это уже случилось с ним прежде, и он станет для нее пищей дважды…

Ему сделалось страшно и горько, но величие Аммут было так безмерно, что он заплакал от благодарности за эту великую честь. Тогда Аммут сделала последний шаг, и забвение вернулось.