Славка орал:
— По-одъем! Не то холодный душ прямо в кроватке! Мы всё могём!
Сергей отбросил одеяло. Этот тип и не то могёт, лучше не связываться. Брат возвышался над ним загорелой самодовольной махиной и, ухмыляясь, играл мускулами.
— Шевелись, букварь, я не хочу из-за тебя опаздывать.
В комнату, расчесывая длинные черные волосы, вошла бабушка. Сергей любил бабушку больше всех и возмущался, когда посторонние называли ее старухой. Какая же она старуха? Одна беда: колени не сгибаются из-за ревматизма, схваченного в войну на Синявинских болотах. Поэтому и ходит она, еле отрывая ноги от пола: ш-шарк, ш-шарк, раскачиваясь при ходьбе всем телом, как лодка на волне — с борта на борт. Во рту у нее почти всегда дымится папироса. Отец смеется: «Лодка с мотором».
Бабушка закрепила волосы на затылке круглой гребенкой и спросила сонным басом, морщась от попадавшего в глаза дыма:
— Что случилось, братья-разбойники?
Славка выволок Сергея из кресла-кровати, точно куль. Сергей затрепыхался, но брат потащил его на середину комнаты и установил, как оловянного солдатика, по стойке «смирно».
— На зарядочку, братишка! Будешь делать вместе со мной, делать, как я, делать лучше меня, понял?
У Сергея от гнева запылали уши. На брата изредка нападал воспитательский зуд, но до такого безобразия он еще не доходил.
— Ты что, совсем уже?! Тоже Тарасов нашелся!
Славка ухмыльнулся:
— Перестань хныкать, мужик! И запомни: я намерен сам взяться за твое воспитание, понял? — Он скривил губы и шлепнул Сергея по голому животу. — Ишь, нажевал. Ба, музыку!
Бабушка включила в сеть шикарный радиоприемник с цветомузыкой. Отец кончил собирать его за день до отъезда в Индию. В комнату ворвался булькающий шум кипящей воды, раздался оглушительный треск, как при электросварке.
— По-моему, там что-то не работает, — неуверенно сказала бабушка.
Славка приподнял приемник, нижняя панель отвалилась, и несколько мелких деталей с печальным стуком раскатились по полу.
Зазвонил ненужный будильник, и одновременно с ним звякнул в прихожей колокольчик. От медного звона этого старинного колокольчика, с которым бабушка упрямо не желала расставаться, Сергею стало совсем плохо. Кто мог прийти к ним в такую рань, кроме железного Федора?
Славка побежал открывать, а Сергей уставился в окно, стараясь побыстрее отключиться.
Это средство он придумал сам, и знал о нем только Вальтер Скотт. Чтобы отключиться, необходимо пристально смотреть на какой-нибудь предмет за окном или на несколько предметов сразу, тогда самая тяжкая часть воспитательной беседы, когда, не скупясь на метафоры, популярно определяют, что ты такое есть, проходит мимо. Ты, конечно, понимаешь, что имеют в виду тебя, но тебя это вроде бы не касается. Иногда, правда, любопытно узнать, что о тебе думают ближние. Когда воспитанием занималась бабушка, Сергей не отключался, а слушал с интересом, как о другом, незнакомом ему, человеке. Честно говоря, Сергей даже завидовал тому, другому, — таким он был находчивым и бедовым парнем. Но когда Славка или Федор — Сергей отключался сразу.
За окном дымили заводские трубы. Они дымили днем и ночью, будто сторожевые корабли, готовые в любую минуту сняться с якоря. Справа четырехтрубный крейсер — завод «Вулкан», слева перечеркивала горизонт красная труба фабрики «Красное знамя», а за нею протыкали облака черными сигарами…
Славка рывком повернул брата к себе. Федор уже согнулся над радиоприемником и, приподняв его, что-то бережно нащупывал снизу. Квадратное лицо его было ласково-отрешенным от человеческой суеты. Со стороны — громадина добряк, готовый отогреть на груди не только искалеченный приемник, но и несчастного шестиклассника. Но Сергей хорошо знал Федора и не обманывался.
— Видал шимпанзе? — Славка щелкнул брата по макушке. Сергей только глазом моргнул, хотя щелчок был что надо.
Федор посмотрел на Сергея так, точно перед ним и в самом деле стояла обезьяна.
— Пижон. Машину убил. Зачем?
— Просто так… Посмотреть хотел. — Голос Сергея дрогнул. Он метнулся глазами к бабушке: «На помощь!», но бабушка сидела в кресле каменным изваянием и скорбно смотрела поверх Сергеевой головы.
— А куда все винты и шурупы подевал? — спросил Славка.
— Мне для танка надо было… трак привинтить.
— Вот я сейчас как тракну по твоей глупой башке, чтобы следующий раз знал, как вещи ломать!
— Вячеслав, — сказала бабушка.
Но Славка завелся. Теперь, пока не отработает свое, не остановится.
— Что Вячеслав? Что Вячеслав? Нехороший человек, да? Не оценил милую любознательность дитяти? Ты у нас известный демократ, Марина Пална, для тебя все равны: и те, кто создает, и те, кто разрушает. Недаром наш комиссар говорит…
Сергей не желал слушать о комиссаре. С утра до вечера только и слышишь: комиссар сказал, комиссар пошел, комиссар, комиссар… Да и при чем здесь комиссар?! Славка в гневе повернулся к бабушке.
— Видала? Этот шимпанзе уже чувствует себя обиженным.
— Сергей, — виновато сказала бабушка, — как ты мог?
— Как все идиоты — молоточком! — взорвался Славка. Он сдернул со стула отутюженные с вечера брюки и запрыгал на одной ноге, раздраженно отыскивая непокорную штанину.
«Идиота» пережить непросто. Сергей всхлипнул.
— Сам будто ничего не ломал. Тоже нашелся умный!
Славка надел наконец брюки и начал повязывать перед зеркалом галстук. Собственный вид в зеркале, как всегда, доставил ему удовольствие, но он продолжал выговаривать брату, для порядка, безгневно, доигрывая красивую роль старшего:
— Еще не хватало из-за тебя в училище опоздать. Ломал… Конечно, ломал, но до десяти лет, а после десяти уже ремонтировал. Усвоил? А ты? В пятом классе, балбес…
— Между прочим, в шестом!
— Тем хуже. Для людей дело, а тебе все игрушки.
— Руки у тебя, Серега, — хмуро сказал Федор, — не мужика руки… бабы. Простите, Марина Павловна. — Он смутился и от неловкости перед бабушкой несколько раз пригладил от макушки ко лбу короткие рыжеватые волосы.
Бабушка вяло махнула рукой:
— Ах, да чего уж там…
Точно поставила на человеке крест. У Сергея взмокли глаза. И не потому, что он почувствовал себя виноватым. Напротив, ему до слез стало обидно, что его не хотят понять. Танк! Надо было срочно закончить танк. Не для себя — для школы! Да разве все это объяснишь?
— А Туполев, между прочим, тоже рояль в школе сломал. Ему струны для планера нужны были, — подавив слезы, уныло сказал он.
— Мама ро́дная! — в сердцах выкрикнул Слава. Пальцы его дрогнули, запонка выскользнула и упала. Он нагнулся, шаря под туалетом растопыренными пальцами, и продолжал говорить: — А отцу в утешение ты тоже легенду о Туполеве расскажешь? Эрудит! Вот я сейчас сломаю твой танк, а чтобы ты не ревел, расскажу тебе сказочку, как Калашников свой автомат создавал.
Сергей сначала даже не понял. Сломать танк? Как же это можно — взять и сломать танк?! Вот он стоит на секретере, его танк. Краска еще кое-где не просохла. Он спешил и поэтому звезду на башне рисовал по сырому, один луч потек. Надо будет подрисовать потом…
Танк… Сергей ножницами вырезал для него детали из консервных банок, до крови стер пальцы. Два дня потом ручку держать не мог, так болело… Целую неделю до поздней ночи сгибал и заклепывал полосы жести, чтобы получились гусеницы. Они и в самом деле получились как настоящие. Издали не отличишь. И теперь его сломать?!
Сергей растерянно улыбнулся и покрутил пальцем у виска.
— Слав, да ты что? Совсем уже?
И осекся…
Он уставился на приемник, вдруг постигнув главный смысл происходящего. Отец! Вот оно…
До сих пор Сергей никогда не связывал вещи с людьми. Люди жили сами по себе, а вещи… Вещь всегда можно купить новую. Сломал — и купил. Еще раз сломал — еще раз купил. Тем более что бабушка утверждает: «Нельзя быть рабами вещей». И правильно. Мы не рабы, рабы не мы… А если Славка и в самом деле сломает танк, что тогда? Где продаются такие танки, чтоб после них болели пальцы, а сердце разбухало от радости? Или вот такие радиоприемники с цветомузыкой…
— Сергей, опоздаешь в школу, — напомнила бабушка.
Сергей встрепенулся. Да, да, в школу, там Вальтер, верный друг Вальтер Скотт. Вместе они — сила! Вместе они что-нибудь придумают.
Он вытащил из шкафа форму и начал поспешно одеваться. Мысли его сразу приняли другое направление.
Интересно, кто это придумал выбрать Нарыкову звеньевой? Вот хитрюги! Решили, что Нарыкова не станет лезть в чужие дела и звено заживет спокойно. Странная она. Еще в прошлом году перевелась из другой школы, а до сих пор ни с кем не подружилась. Даже с девчонками. Наверное, считает себя выше всех… Уткнется на перемене в книгу и… прощайте, друзья! Все вместе, а она одна, сама по себе. Вот уж точно Ефимов придумал: Донна Маня!
И все-таки… Сергей даже Вальтеру не признавался, как хочется ему, чтобы Нарыкова заметила, что рядом с нею существуют другие люди, между прочим, не хуже ее. Много раз он решался подойти к Нарыковой, вроде бы случайно, даже придумывал тему разговора, который должен был бы заинтересовать, но каждый раз ноги проносили его мимо, а на лице сама собой появлялась идиотская ухмылка.
А Вальтеру хоть бы что вчера, например, подошел к Нарыковой на перемене и заговорил как с самой обыкновенной девчонкой! Сергей стоял у соседнего окна и мучился завистью. Да еще свалял дурака, когда Вальтер позвал его: сделал вид, что страшно торопится, и ушел в класс, хотя до звонка оставалось еще минуты три.
Сергей взглянул на часы и заторопился. Выскочил на лестничную площадку и с ходу налетел на голубую женщину, выходящую из лифта. Она вскрикнула. Следом за нею из лифта появился длинный парень. Он схватил Сергея за воротник курточки и повернул лицом к себе.
— В детском саду бунт? За тобой гонятся с горшками?
Губы Сергея растянулись в улыбке. Сам-то не больно взрослый!
— Простите, пожалуйста, я очень спешил… Я не хотел.
Парень мрачно усмехнулся:
— «Извините, я не хотел, — сказал д’Артаньян, вынимая шпагу из первого встречного».
Женщина засмеялась, засверкала белыми зубами.
— Господи, Ваня, оставь человека в покое…
Лицо парня сделалось надменным. Он поднял руку, точно хотел благословить Сергея, и сказал томно:
— Только ради тебя, тетя Катя. Ладно, живи пока дальше. Там посмотрим.
Сергей сбежал на несколько ступенек и остановился, с любопытством разглядывая приезжих. «Артист», — мысленно окрестил он парня. Подумаешь, налетел нечаянно, стоило из-за такой ерунды спектакль разыгрывать? И вырядился во все иностранное… Интересно: к кому они приехали?
На площадке было три квартиры. В 67-й жила Сергеева семья, в 68-й — главный инженер завода, на котором трудились родители, Белосельский Борис Иванович со своей женой Марией Кирилловной. Они переехали сюда недавно, всего год назад. А в 69-й жил старый фотограф-художник с двумя такими же старыми, как и он, дочками. Говорят, они жили здесь еще до революции…
«А может, они к нам приехали?» — подумал Сергей. И обрадовался. Он любил, когда приезжали к ним вдруг незнакомые гости. Отец и мать мотались по белу свету из одной командировки в другую, бывая подолгу всюду, куда поступала продукция завода. И со всех концов страны приезжали в Ленинград разные люди: то с письмом от родителей, а то и просто так: передадут привет и живут сколько им надо.
Вечерами бабушка торжественно раздувала старинный самовар с медалями и завитушками. Для этого у нее всегда был наготове запас сосновых шишек и свято берегся фронтовой сапог. Самовар водружался на стол в большой комнате, и бабушка погружалась в «кейф»: левой рукой подпирала щеку, в правой дымилась папироса. Перед нею стояла чашка с крепким, совершенно черным чаем, а гости рассказывали о своем городе, о знакомых людях и разные истории, которые Сергей был готов слушать без конца. А когда город продувал насквозь северо-восточный ветер и круглый вентилятор под потолком принимался вертеться и петь на разные голоса, в комнате, освещенной красноватым светом, с жарким самоваром на столе, становилось еще теплее и уютней.
— И откуда ты выкапываешь таких интересных людей? — как-то спросила у отца бабушка.
Отец самодовольно усмехнулся. Совсем как Славка, когда начинает трепаться.
— Потому что, мамуля, я умный человек.
— Да? — иронически удивилась бабушка. — И никаких сомнений?
— Никаких, — сказал отец. — Еще Паскаль в свое время заметил: чем умнее человек, тем больше он видит вокруг себя оригинальных и умных людей. Только посредственность не видит разницы между людьми.
Приезжие позвонили к Белосельским. Сергей разочарованно сплюнул в лестничный пролет и понесся в школу. Вальтер, где ты? На помощь!
Всю жизнь Слава не терпел самоедов. Считал, что только бесхребетные мечутся, пытаясь приспособить себя ко времени. И был совершенно уверен, что уж он-то не станет терзаться. Решил — и точка. Настоящая жизнь для настоящих мужчин, а не для слюнтяев, не знающих, то ли они хотят чего-то, то ли нет.
И вот, пожалуйста… Состояние душевной расшатанности, в котором он пребывал последние дни, ощущалось им как нечто унизительное, недостойное человека. И он скрывал это состояние от всех, в особенности же от Федора, потому что так и не мог решить: правильно ли поступил, поддавшись на его уговоры?
…Они были неразлучны с первого класса, и в школе всегда считалось, что верховодит в их дружбе веселый, острый, легкий Вячеслав Димитриев, а молчаливый тяжеловес и тугодум Федор Кузнецов — его верная тень и железный кулак на случай обиды.
Учителя считали Славу одаренным. Он охотно участвовал во всевозможных олимпиадах и без напряжения занимал если не первые, то уж наверняка вторые или третьи места. Три года он был во главе пионерской дружины, а когда вступил в комсомол, стал членом бюро. И ребята и сам Слава были уверены, что так и должно быть. Кому же и руководить, быть всегда во главе, если не остроумному заводиле Славке Димитриеву, умеющему свести к смешному пустяку любой конфликт?
Федора одноклассники считали недалеким и туповатым. Он не принимал участия в розыгрышах, на которые Слава был великий мастер. Не ввязывался в споры о прочитанной книге или новом кинофильме, не любил трепаться «за жизнь». Стоял рядом с искрящимся Славкой, неулыбчивый, квадратный, и слушал, сосредоточенно хмуря густые брови. Федор всегда был в некотором отдалении от жизни и интересов класса, и только Слава знал его другим. Дома.
В комнате Федора стояла узкая деревянная кровать и маленький однотумбовый стол, заваленный книгами, учебниками, журналами «Техника — молодежи» и «Юный изобретатель». Всю стену от окна до двери занимал верстак из толстых белых досок, тщательно зачищенных шкуркой. Над верстаком поднимался к потолку стеллаж с аккуратными гнездами для инструмента.
Соседки по дому уважали Федора за степенность и «золотые руки». Не было дня, чтобы кому-то из жильцов не требовалось исправить замок, починить утюг, привинтить колесо к детской коляске. Федор с удовольствием копался в поломках, а Слава вертелся рядом, щедро помогая другу ценными советами.
Однажды вечером Федор положил на стол металлический рубль. Мать Федора, Анисья Савельевна, взяла рубль, осмотрела его с обеих сторон, точно проверяла, не фальшивый ли, и вопросительно приподняла густую светлую бровь.
Слава был убежден: если бы не он, мать и сын вообще разучились бы говорить и перешли на жесты. Они и внешне были словно не мать с сыном, а брат с сестрой: оба русоволосые, высокие, широкоплечие, со спокойными твердыми лицами и серыми медлительными глазами.
— Соседке торшер починил.
Анисья Савельевна положила рубль на середину стола, не спеша переоделась, напустила в ванну воды и перестирала все до одной рубашки сына.
Утром, собираясь в школу, Федор вышел на кухню.
— Опаздываю.
Анисья Савельевна не торопясь догладила рубашку, сложила ее и протянула руку ладонью вверх.
Федор оторопело уставился на руку матери с аккуратно подрезанными широкими ногтями.
— Ты родился здесь. Соседи смотрели за тобой, когда я была на работе. Если берешь деньги с друзей… Плати матери за стирку!
— Мам… она же сама… Я не просил, — вспыхнув от стыда, промямлил Федор.
— Еще бы!
Анисья Савельевна бросила на рубашку злосчастный рубль и ушла на свою фабрику.
— Коммерсант! — хохотал Славка. — Деловой человек!
Федор отмалчивался. Но определение «деловой» стало для него с той поры бранным.
Все свободное время друзья проводили у Федора. Анисья Савельевна бывала дома редко, занималась общественными делами после рабочего дня. Хозяйственные заботы лежали на Федоре. Славка охотно помогал другу: бегал в магазин, чистил картошку, даже один раз, после памятного урока с деньгами, они так ретиво перестирали белье, что Анисья Савельевна строго-настрого запретила им даже прикасаться к стиральной доске.
Вечерами, освободившись от занятий и хлопот по дому, друзья, по излюбленному выражению Славкиной бабушки Марины Павловны, устраивали «кейф»: Федор садился к верстаку и начинал что-нибудь мастерить, а Славка укладывался на кровать, закидывал ноги на спинку и читал вслух какую-нибудь книгу, то и дело вступая в спор с автором.
— Рановато мы родились, брат Федор, — заявил как-то Слава, размечтавшись о будущем. — Убежден, что лет через сто никто и знать-то не будет, с какой стороны чистят картошку или гладят брюки. Нажмешь на кнопку, а из стены столик с чем угодно для души. Захотел на субботу и воскресенье в Австралию, например, или на Берег Слоновой Кости, — пожалуйста: мыслелет! И с одеждой нон проблем, опять же кнопочки! Представляешь? Мир будет населен счастливцами, полностью освобожденными от физического труда!
— Мыльными пузырями. Несерьезно это.
— Ха! Ты даешь! Про такое будущее умнейшие люди пишут!
— Лодыри. То рай выдумывали бездельный, теперь про кнопки фантазируют.
— Скучный ты человек, брат Федор. Никакого воображения у человека! Ну, скажи: разве худо иметь в доме кибера для разных черновых работ?
— Про кибера не думал, а вот электронную гадалку не мешало бы. Узнать, что ты собираешься делать после школы.
Славка приподнялся, подтолкнул подушку под руку, чтобы удобнее было полулежать.
— Ладно, Феденька. Тебе легко говорить, ты с пеленок знаешь, кем быть. Инженер — это, конечно, вещь. Но я-то больше всего не хочу служить…
— Работать, — не без ехидства вставил Федор.
Славка засмеялся, вскинулся, швырнул подушку. Федор обернулся и навалился на него.
— Бегемот, — отдышавшись от борьбы, беззлобно сказал Славка. — Вот кончу десятилетку и уеду. Сразу уеду…
— Куда?
Слава снова улегся, закинул руки за голову и сказал, мечтательно глядя в потолок:
— Мало ли места на земле? Арктика, Каракумы, тайга, Памир, Сахалин… Да хоть на край света, лишь бы каждый день не вешать номерок и не просиживать брюки «от» и «до». Я хочу летать, парить, плавать, бродяжить по стране, чтобы все время новые места, новые люди… Как Максим Горький, например. Интересно, много ли он написал бы, если бы всю жизнь просидел на одном месте? Отец с матерью в прошлом году в Ираке были, сейчас в Индии… потом, говорят, в Канаду двинутся. Завидно!
Федор почистил скребком напильник и только тогда сказал:
— А моя всю жизнь на ткацкой фабрике.
— Ну и что хорошего?
— А что плохого?
— Плохого, конечно, нет, только неинтересно.
— Дурак ты, — миролюбиво сказал Федор, — бродяжить-то собираешься в штанах или так, голяшом?
Слава почувствовал в словах друга обиду за мать и поспешил перевести разговор в шутку:
— В шортах, Феденька, в шортах. Легко и модно. А ты потащишь рюкзак. Я ведь буду начальником экспедиции!
Федор насмешливо взглянул на него:
— Точно. Будешь. Лишь бы главным, а за белых или красных — без разницы.
Славка возмутился, вскочил обиженно.
— Ну, это ты загнул! Что же, по-твоему, мне лишь бы где, абы руководить?
Этот разговор случился где-то в середине восьмого класса, и Слава не придал ему значения. А уже тогда ему бы следовало понять, что Федор постепенно выходит из-под его влияния и начинает шагать самостоятельно. Да не просто шагать, а требовательно тянуть за собой и его, Славку.
Весной, после вручения свидетельств, Федор неожиданно и в самой категорической форме объявил, что со школой покончено. Они идут в ПТУ. Впрочем, неожиданностью это решение было для всех, кроме самого Федора.
Решение созревало в нем давно, с того дня, когда они впервые пришли на завод с экскурсией вместо урока труда. Пока учитель искал начальника смены, ребята в ожидании стояли возле конторки. Рядом с ними остановились двое рабочих, и один из них, седой, с темным сухим лицом, сердито сказал:
— Видал нового мастера? Теоретик… Ни поставить, ни заточить резца не умеет. С утра, понимаешь, привезли детали на плоскостную, а он в справочник: на какие станки давать? Не веришь? Точно! А тут наш Мишка-пэтэушник крутится и пищит: плоскостную, мол, на фрезерном работают…
Этот случайно услышанный разговор Слава давно забыл. А Федор запомнил. И не только, оказывается, запомнил. Вначале Слава смеялся, даже мысль о ПТУ была дикой, но Федор настаивал, и Слава неожиданно, вопреки себе, согласился. «А что, в самом-то деле, — думал он, — может, попробовать?» Школа надоела до чертиков, а тут предстояло новое дело, и кто знает, вдруг это новое окажется интересным? Вот так, мальчики-девочки…
В тот день, когда они явились сообщить Марине Павловне о своем решении, она, напевая, мыла яблоки, собираясь к Сергею в пионерский лагерь. Услышав про ПТУ, Марина Павловна вначале не сообразила, о чем идет речь, а когда наконец поняла, — расстроилась и тяжело заходила по комнате, сложив на груди полные руки, с завернутыми до локтей широкими рукавами вязаной коричневой кофты. Папироса слабо дымилась в вытянутых пальцах. Длинные черные волосы несколькими прядями выбились из калачика, закрепленного на макушке круглой гребенкой.
— Не ожидала я этого от вас. Я понимаю Федора, у него золотые руки, но Вячеслав… Что ты будешь делать в этом ПТУ, Вячик? Ты романтик, фантазер, гуманитарий до мозга костей, и по складу ума и по характеру.
Федор сидел на подлокотнике вольтеровского кресла, в котором легкомысленно развалился Славка, и с мрачным видом слушал Марину Павловну.
— Вячику нужно кончать школу, — говорила она, нервно раскуривая гаснущую папиросу, — а потом поступать в институт, как это делали все его предки. В ин-сти-тут!
— В какой? — хмуро спросил Федор.
— Действительно, ба, в какой? — улыбаясь, подхватил Слава, точно речь шла не о нем.
Марина Павловна остановилась напротив.
— Господи, Вячеслав, — тихо сказала она, — неужели я проморгала тебя?!
Слава открыл было рот, но Федор жестом остановил его и сказал:
— Утрясется, Марина Павловна, вы не переживайте. Десятилетка будет и дело стоящее в руках. Хватит дурака-то валять.
— А потом хоть в институт, хоть прямо в академики! — подхватил Слава. — Учите меня на академика, я хороший!
— Не балагань, — холодно сказала Марина Павловна и повернулась к Федору. — Ты считаешь, что в школе вы валяете дурака?
— А то нет? — Федор удивился вопросу. Для него все было предельно ясно. — Вы можете Славку не пускать, ваше дело. Я-то пойду. Только потом пожалеете.
— Почему же? — в свою очередь, удивилась Марина Павловна.
— Кончит Славка, десятилетку — и ни два ни полтора. Если бы его хоть куда тянуло особенно или талант был… А то все как маленький: интересно — неинтересно…
— Послушайте, вы! — обиженно воскликнул Славка. — Я тоже, кажется, здесь присутствую!
Федор насмешливо посмотрел на него.
— Поэтому и говорю. Еще один мыльный пузырь в модной сорочке появится. А потом рабочие смеются: инженер… резец от фрезы отличить не может.
Федор никогда еще не был таким многословным. На Марину Павловну это произвело впечатление. Слава тревожно смотрел на страдальческое выражение бабушкиного лица. Неужто станет противиться? Мальчики-девочки, тогда все! Пишите письма и произносите речи: «Спи спокойно, дорогой товарищ, ты это заслужил»… В опо-сты-левшей школе-е похоро-онят меня-я, даже Федька не у-узнае-ет, где… Ах, черт! Милая бабушка, во имя твоих геомозолей и боевой пороховой юности…
Бабушка перестала ходить.
— Так ты говоришь, что в этом… как его… ПТУ десятилетка? — спросила она, подчеркнуто обращаясь к Федору.
Федор кивнул.
Марина Павловна помолчала. Слава понимал причину ее главного мучения. Ей хотелось оттянуть решение до приезда сына. Оттянуть, не взваливая тяжесть ответственности на свои плечи. Если бы она знала, что Слава и сам еще колеблется, что желание поступить в ПТУ возрастает только с ее возражениями. И самое главное: что привлекает его не дело, а перемена в жизни. Но по лицу Славы она ничего не смогла понять и сказала:
— Ладно. Если не ошибаюсь, вы пытаетесь найти в жизни смысл? Учеба, даже отличная, без цели — жизни не осмысливает. Это-то верно. Что ж, не буду мешать. Обретайте. Только хочу предупредить: ищите смысл, но смотрите, чтобы поиск его не стал профессией. К сожалению, и так бывает.
В ту минуту Славке показалось, что исполнилось главное его желание.
А его ли? Может, все-таки Федора?
Даже теперь, после недели занятий в училище, Слава не смог бы ответить на этот вопрос определенно. Федор считал, что они выросли из коротких штанишек, — Слава не возражал. Он тоже хотел настоящего дела, интересного дела, без обыденной рутины. Чтоб каждый день новое. И пока он находился в училище вместе с Федором, пока рядом с ним был мастер, Слава забывал о своих сомнениях, с головой уходя в работу. «Ладно, — думал он, — там видно будет».