Кориолан возвращается домой. Он считает, что поступил правильно, и ни в чем не раскаивается. Если бы ситуация повторилась, он поступил бы так же, несмотря на риск. Заботит его только одно: недовольство матери. Он удивляется:

Мне странно только:

Меня сейчас не одобряет мать,

Которая всегда их [плебеев. – Е. К.] называла

Рабами шерстяными…

[Выражение «рабами шерстяными» можно понимать двояко: 1) одетыми, в отличие от воинов, в шерстяную одежду; 2) мягкими, податливыми, как шерсть. – Е. К.]

Когда входит мать, он говорит ей по-детски обиженно:

Я о тебе.

Зачем ты хочешь, чтобы стал я мягче?

По-твоему, своей природе должен

Я изменить. Скажи, чтоб я остался

Таким, каким я создан.

Но Волумния действительно хочет, чтобы он стал мягче. Не потому, что она (впрочем, как и Менений) более либеральна, чем Кориолан, или менее одобряет крутые меры. Все дело в политике. Сначала нужно было любой ценой стать консулом, а потом раздавить плебеев. Она говорит:

Упорная не менее, чем ты,

Я все же подчиняю вспышки гнева

Веленьям разума, что ими правит.

Менений и другие сенаторы уговаривают Кориолана предстать перед судом, отказаться от своих слов и слегка польстить плебеям. Эта мысль приводит Кориолана в ужас, но тут к просьбам патрициев неожиданно присоединяется мать, абсолютно точно формулируя главный недостаток сына:

Ты слишком непреклонен.

Конечно, это ее вина; именно Волумния научила сына относиться к миру как к золотому мотыльку, которого он может разорвать под влиянием бессмысленного каприза.

Теперь мать объясняет Кориолану, что ему следует применить военную хитрость. Необходимо сыграть роль, чтобы обмануть вооруженного врага и заставить город сдаться. Теперь ему предстоит обмануть плебеев. (Ни Волумнии, ни другим патрициям – даже шекспировской публике – не приходит в голову, что это безнравственно.)

Чтобы повлиять на Кориолана, мать без стеснения использует эдипов комплекс, привязывающий к ней:

Прошу еще, мой милый сын, тебя:

Ты говорил, что похвалы мои

В тебя вдохнули воинскую доблесть;

Теперь, чтоб снова я тебя хвалила,

Исполни роль, что внове для тебя.

Это действует. Кориолана не волновали ни мысли о собственной безопасности, ни об опасности, грозящей городу, ни уговоры друзей, но стоило попросить матери, как он уступает. Кориолан говорит:

Так, я решился!

Хотя какое-то мгновение Кориолан колеблется даже сейчас. От него хотят слишком многого. Тогда мать вздымает руки вверх и сердито говорит ему: «Делай что хочешь». И Кориолан тут же сдается: боязнь ослушаться матери чересчур велика. Он говорит как маленький мальчик:

Ну, успокойся —

И не брани меня. Сейчас пойду

На Рыночную площадь.

Но сдержаться во время суда и не дать воли языку он не в силах. Трибунам ничего не стоит вновь довести его до бешенства. Его обвиняют в имене, но приговаривают не к казни на Тарпейской скале, а к пожизненной ссылке. (Это действительно произошло в 491 г. до н. э.)

Решение сугубо политическое: теперь трибуны могут сказать, что Кориолан заслуживал смерти, но они проявили снисходительность, учтя его военные заслуги.