Буфет Академии Ратных Наук и Чародейства представляло собой пафосное место, где будущая элита Империи могло набить желудки между лекциями по демонологии и баллистике. Это, мать его, настоящий алтарь пафоса и биржа светских котировок!

Воздух пропитан в основном ароматами свежих булочек и терпкого кофе. Также проскальзывали нотки жареного мяса, что не может не радовать. Ну да, на булочках и кофе далеко не уедешь. Иногда хочется основательно пожрать.

Мне пока «основательно» не очень хотелось (вина Матрёшки и её пирогов), но подзаправиться всё равно было нужно.

Взяв себе двойной эспрессо и пару увесистых булочек с сочной котлетой внутри, я направился в дальний угол. Туда, где свет от панорамных окон падал под таким углом, что лица посетителей оставались в полутени.

Именно там, за круглым столом, восседал Кирилл Матвеевич Морозов. Глава одного из родов выглядел как гранитная скала, которую какой-то безумный портной решил затянуть в деловой костюм. На его тарелке красовался салат из камчатского краба с авокадо, который он уничтожал с методичностью промышленного шредера.

Вкусно, наверное. Надо будет себе такой же в следующий раз заказать.

— Присаживайтесь, Елисей Святославович, — басом, от которого задрожали ложечки в кофейных чашках на соседних столах, произнес Морозов-старший. — Что, полковник Дубов сегодня не в духе?

— Издержки системы, Кирилл Матвеевич, — я приземлился на стул, который жалобно скрипнул под моим весом. — Не сошлись характерами в вопросе правильной расстановки «свиньи» при штурме кладбищенских аномалий. Полковник считает, что Устав важнее здравого смысла, а я… ну, позволил себе некоторые уточнения.

Морозов-старший коротко хмыкнул, отпивая кофе из крошечной чашки, которая в его ручище смотрелась как игрушечный аксессуар для куклы Барби. Его взгляд впился в меня, выискивая малейшие признаки слабости.

— Весьма… интересный вопрос, Елисей. И можно сказать — своевременный. Особенно после событий в Балашихе. Михаил рассказывал мне о вашей вчерашней эскападе. И, признаться, я серьезно встревожен. К тому же слухи о вызове на Суд чести докатились и до меня.

В его голосе зазвучала та самая характерная нотка «старшего по званию», которая обычно предшествует вопросу в стиле «А не заигрался ли ты, щенок, в большую политику? Не подставишь ли под удар моего сына?»

Морозов-старший опасался, что дружба Михаила с лицом, которое может вскоре проиграть на Суде чести, подмочит репутацию его Рода. Да и заварушка с участием бойцов Мезинцева — это вам не в парке на лавочке пиво хлестать. Тут и голову сложить можно.

Да, я уже узнавал о том, что будет, если я проиграю. Это здорово ударит по нашему Роду. Проигрыш заставит больше никогда не претендовать на предмет спора и вдобавок ещё нужно будет выплатить огромную сумму репарации.

Сумму назначит Мезинцев, а государь должен подтвердить её, либо увеличить. Редко когда уменьшали запрошенное, так как часть денег шла в казну, а кто по своей воле будет отказываться от халявы?

— Что касается… кхм, «эскапады», Кирилл Матвеевич, — я отставил кофе, мгновенно стерев с лица ироничную ухмылку. — Я могу рассказать ровно столько, сколько поведал мой отец. Но скажу вам честно — всё, что мы там делали, было полностью согласовано между собой. Ответственность за данное решение мы поделили на троих. И это решение никак не шло во вред императорской короне.

Морозов-старший заметно расслабился. Тяжелая складка между его бровей разгладилась, а в глазах мелькнула тень облегчения, смешанного с уважением. Если пацан так уверенно ссылается на «верха», значит, у Ярославских там всё схвачено.

— Рад это слышать, — он замялся на секунду, ковыряя вилкой остатки салата. — И… Елисей. Я хотел извиниться за Михаила и его… увлечение. Он… кхм… парень добрый, но иногда бывает излишне увлекающимся. Его приглашение в этот… кружок традиционного рукоделия… Я не знал, что он на такое подвигнет и вас…

Он замолчал, мучительно подбирая слова, чтобы не произнести вслух позорное для потомственного воина слово «вышивание». Это был прозрачный намек: «Слышь, парень, забудь, что мой наследник колет пальцы иголкой над вышитыми мишками, и зарой эту тайну поглубже».

Я великодушно улыбнулся, дожевывая кусок мяса.

— Всё в порядке, Кирилл Матвеевич. Знаете, я даже благодарен Мише. У меня почти получилось… прочувствовать это высокое искусство. Там действительно очень важен… — я сделал мхатовскую паузу, — вектор направления внутренней живицы. И мелкую моторику прокачивает на все сто!

Морозов-старший бросил на меня быстрый, острый взгляд. Усмехнулся. Он явно уже слышал про мой «оберег» со средним пальцем, ставший в тот вечер хитом кружка по вышиванию. Мой тон дал ему понять: тайна Миши — это мой личный депозит доверия. Я не стану трепаться о странных хобби друга, пока мы на одной стороне.

— Совершенно верно, — Кирилл Матвеевич натянуто улыбнулся, кивнув. — Мелкая моторика — залог успеха в начертании сложных боевых рун. Рад, что вы понимаете ценность… столь специфического развития.

— Безусловно. Но сейчас, Кирилл Матвеевич, меня гораздо больше заботит развитие не моторики, а взрывной силы мускулов, — я подался вперед, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Как вы знаете, через неделю мне предстоит Суд чести. Мезинцев выставит против меня бойца ранга «Отрок». Однако, я уверен, что без пакости с его стороны не обойдётся. А чтобы это по меньшей мере, уравновесить, понадобится ваша помощь. Мне нужна небольшая… алхимическая фора. Один катализатор, который может увеличить нагрузку на мышцы в момент удара.

Морозов-старший скептически приподнял бровь.

— Любой допинг на арене под жестким запретом, Елисей. Имперские дознаватели вывернут твою ауру наизнанку перед боем. Если найдут следы алхимии — тебя казнят прямо на месте за поношение традиций Суда.

— Это не допинг в привычном смысле, — я иронично усмехнулся, глядя ему прямо в глаза. — Скорее, биологический катализатор. Он полностью ассимилируется организмом за пару часов до боя и не оставляет магического «выхлопа». Я не хочу показаться наглым, но мне жизненно необходим доступ в по-настоящему серьезную лабораторию. Буквально на вечер и ночь. Сами понимаете, в Академии мне этого сделать не дадут.

Кирилл Матвеевич долго молчал, мерно постукивая пальцами по столу. В его голове сейчас щелкали невидимые счеты, взвешивая риски. Помочь Ярославскому — значит еще крепче привязать древний род к своему. А если этот друг сына выиграет Суд чести, то авторитет Морозовых, как его покровителей, может подняться.

Всегда приятно осознавать, что во многом благодаря твоей помощи победителем стал хороший знакомый.

— В Академии действительно слишком много любопытных носов и длинных ушей, — наконец произнес он, принимая решение. — Приезжайте сегодня вечером к нам в особняк. У меня в цокольном этаже оборудована личная лаборатория. Уверяю вас, ей позавидуют лучшие спецы из имперского департамента алхимии. Там вас никто не потревожит. Даже Миша.

— Обязательно приеду. Вот как только отработаю наряды вне очереди от полковника, так сразу же и приеду, — подмигнул я в ответ.

* * *

Особняк Морозовых встретил меня симпатичной обстановкой. Современная мебель, экологические ковры, панно на стенах. Повсюду красовались пистолеты и тяжелое холодное оружие на стенах, которое, я уверен, регулярно смазывали маслом.

После ужина, на котором я был сама любезность и предупредительность, Михаил показал мне свою комнату. Ну, нормальная обычная комната аристократа. Аскетичность, ничего лишнего. Во многом похожа на мою. Даже носки точно также валялись под компьютерным креслом. Ну, и три вышитые картины, которыми Мишка очень гордился.

Я тоже поцокал языком. Однако, я больше присматривался к формам обнажённых красоток, которых вышивал Михаил, а не к точности работы или правильности крестиков.

Затем Кирилл Матвеевич лично провел меня в святая святых. Лаборатория была шедевром инженерной мысли: вытяжные шкафы с многослойными фильтрами, бесшумные центрифуги, сверкающие перегонные кубы из закаленного стекла и шкафы, забитые реактивами, стоимость которых могла бы обеспечить безбедную жизнь небольшому африканскому королевству.

— Располагайтесь, Елисей, — хозяин дома указал на массивный рабочий стол. — Если чего-то не найдете — скажите дежурному через интерком. Но прошу вас, не взорвите мой особняк. Супруга очень привязана к исторической лепнине в гостиной.

Когда за ним закрылась тяжелая дверь с кодовым замком, я глубоко вдохнул прохладный воздух, пропитанный запахом соляной кислоты, озона и редких трав. Мой внутренний ведарь довольно заурчал. Наконец-то, настоящая работа. Никаких «свиней» и уставов — только чистая мощь, скованная в стекле.

Я достал из сумки свои записи, замаскированные под студенческие конспекты. Нам нужна передовая биохимия, усиленная ведарскими техниками, а также вживлением живицы в структуру вещества.

— Так-с, посмотрим, что тут у нас… — я принялся азартно рыться в ящиках. — Модифицированный фоллистатин? О, прекрасная чистота! Пептиды, высвобождающие гормон роста? В избытке. Коллоидный раствор ферромагнетиков? Ого, Кирилл Матвеевич, да вы эстет! Это же чистейший концентрат из уральских рудников!

В моей прошлой жизни мы использовали для подобных целей многие вытяжки из растений и животной крови. Здесь же приходилось импровизировать, скрещивая достижения современной генетики с древними знаниями.

Я начал процесс. В перегонном кубе под низким давлением забулькала вязкая, зеленоватая жидкость. Я осторожно, по каплям добавлял ингредиенты. Воздух в лаборатории начал едва заметно вибрировать.

Главный секрет моего «коктейля» заключался в ферромагнетиках. В момент пикового удара я смогу пропустить сквозь них свою живицу, создавая локальное электромагнитное поле. Это заставит мышечные волокна на микросекунду стать твердыми, как алмаз, и мощными, как гидравлический пресс. Это была физика разрушения.

Кстати, Михаил тоже попытался мне помочь. Он принёс бутерброды и чай в термосе. Потом удачно разбил мензурку и был изгнан прочь с пожеланием спокойной ночи.

Часы тикали, отмеряя время до рассвета. Я смешивал, фильтровал, пробовал. Мои руки двигались с «мелкой моторикой». Ну да, тут ведь не вышивка, где крестик можно исправить. Тут химия, а это уже немало!

К утру в крохотной пробирке из темного, непроницаемого для света стекла плескалось ровно тридцать миллилитров жидкости цвета расплавленного солнечного золота.

— Ну что, почти всё готово, — я поднял пробирку на свет. Жидкость внутри лениво, почти разумно переливалась, словно запертая в стекле молния. — Посмотрим, как они запоют на Арене, когда моя «зубочистка» столкнется с тяжелым мечом, а мои мышцы выдержат отдачу в пару тонн.

Я аккуратно спрятал флакон во внутренний карман камзола. Холодное стекло обожгло кожу сквозь тонкую ткань рубашки, и этот мимолетный холодок внезапно, словно мощный разряд, швырнул меня на несколько десятков лет назад. В ту самую, прошлую ведарскую жизнь, где не было лабораторий с центрифугами, зато было слишком много крови под лунным светом.

Тогда моё зелье выглядело иначе — мутная бурая жижа в кожаном бурдюке, сваренная на костре из желчи молодого петуха, толченого корня папоротника и других составляющих. Но эффект… эффект был тем же самым.

Я вспомнил ночь, когда огромная, налитая кровью луна висела в черном небе. Мы с Демьяном, моим напарником и названным братом, сидели в засаде у полуразрушенной часовни на краю Муромских лесов. У местной стаи оборотней намечался «корпоратив» — они планировали завершить свое полнолуние массовой резней в ближайшей деревне.

Мы выпили то варево залпом. На вкус оно напоминало смесь скисшего пива, болотной тины и застарелого поноса. Но уже через секунду мир взорвался. Мышцы окаменели, превратившись в стальные тросы под кожей, а сердце застучало с такой бешеной скоростью, что, казалось, вот-вот проломит грудину.

— Ну что, брат, — Демьян тогда оскалился, выхватывая парные клинки. В его глазах уже плясало безумное, подогретое алхимией пламя. — Покажем этим блохастым тварям, кто в этом лесу настоящий альфа-самец?

— А давай! Только чур не меряться пиписьками с вожаками, а то вдруг проиграем, — ухмыльнулся я в ответ.

— Не проиграем — слегка подкорректируем, а потом уже и померяемся! — хохотнул Демьян. — Ну что, пора! Три, два, раз!

И мы ворвались в часовню.

Свора оборотней уставилась на нас с печатью высшей степени охреневания на мордах. А в следующий миг началась мясорубка, запущенная на запредельных оборотах. Эликсир превратил нас в ураганы смерти.

Я помню, как отрезал головы огромным, покрытым жесткой шерстью монстрам боевым ножом, пропуская сквозь пальцы мохнатую шерсть. Удары когтистых лап, которые должны были вспарывать нас от паха до горла, лишь со звонким стуком отскакивали от наших укрепленных тел.

Кровь хлестала фонтанами, заливала глаза, лилась по рукам, ногам. Мы рубили, рвали и сжигали их заживо. Воздух в часовне гудел от воя, хруста ломающихся хребтов и удушливой вони паленой шерсти.

Но оборотней было слишком много. Их «сходка» оказалась на редкость представительной — со всей округи сбежались. Мы завалили три десятка, но новые твари лезли и лезли из всех щелей, одурманенные запахом нашей крови.

Демьян всегда был быстрее меня, но в тот раз он совершил ошибку. Крошечную, микроскопическую ошибку — поскользнулся на кишках убитого вожака. И этого мгновения хватило.

Огромная черная тварь с разодранной пастью вцепилась ему в плечо. Звук рвущейся живой плоти и хруст ключицы я вряд ли когда позабуду.

Я уничтожил того оборотня на месте, но было слишком поздно.

Оборотничий яд — это жесть в чистом виде. Противоядия от него не существовало. Никакая магия не могла его выжечь. Укус высшего оборотня в полнолуние выедал человеческую душу за считанные минуты, превращая воина в безмозглую, алчущую крови химеру.

Демьян упал на колени, судорожно зажимая рану, из которой хлестала чернеющая на глазах кровь. Его лицо уже начало сереть, скулы вытянулись, а глаза… глаза начали наливаться хищным желтым светом.

— Елисей… — прохрипел он, и его голос уже сорвался на утробный звериный рык. Мышцы на его шее бугрились, кости перестраивались под новую форму с тошнотворным треском. — Не дай мне… не дай стать одним из них. Бей, брат. Бей! Слышишь⁈

Я стоял над ним, тяжело дыша, весь покрытый черной кровью и ошметками гнилой плоти. Эликсир всё еще бурлил в венах, требуя убивать, крушить и рвать, но мои руки вдруг стали тяжелыми, как свинец.

Убить врага — это работа. Убить брата, который только что прикрывал твою спину…

Но я видел его глаза. В них еще билось то самое, человеческое сознание, запертое в клетке превращающегося монстра. Ужас от осознания того, что через минуту он набросится на меня.

И как будто не было сотен дней, проведённых вместе. Как будто не было множества оставленных за плечами трупов врагов. Скоро его мозг превратит тело в жадную до человеческой крови тварь. А луна станет его триггером.

Многих ведарей поджидал такой конец, поэтому мы сразу были готовы умереть при попадании яда от укуса в кровь. Потому что укушенный ведарь опаснее обычного оборотня. В два, а то и в три раза опаснее. Такой твари нельзя находиться в мире, иначе пострадает очень и очень много людей.

И я ударил. Один точный, милосердный удар. Отсек ему голову своим клинком, прежде чем яд окончательно осквернил его разум.

Я резко открыл глаза, возвращаясь в реальность лаборатории Морозовых. Воздух здесь был чистым, пах стерильностью и химикатами, а не кровью и мокрой шерстью. Мои пальцы, побелевшие от напряжения, судорожно сжимали пробирку с золотистой жидкостью.

Да, я как никто понимал Мизуки. До конца, до самой глубины понимал, что она чувствовала там, в грязном подвале Балашихи, когда вонзала сталь в Якорь Курганного Мертвяка. В тело Сергея Косматова. Косматов просил о том же, о чем просил Демьян много лет назад. Об освобождении.

Эта маленькая японка взяла на себя тот же свинцовый груз, который я нес всю свою прошлую жизнь. Сделать то, что должно, даже если потом этот звук ломающихся костей будет преследовать тебя в каждом сне. Она проявила милосердие воина — самую жестокую и чистую форму милосердия.

Я криво, невесело усмехнулся, пряча эликсир во внутренний карман, ближе к сердцу.

— Выпьем за тех, кто ушел непобежденным, — тихо произнес я в гулкую пустоту лаборатории.

Через пять дней я выйду на Императорскую Арену. И теперь я точно знал, что буду драться за то, чтобы в этом мире таким, как Косматов или Демьян, больше не приходилось просить о смерти.