Наставница ушла на рынок, оставив меня одну. В доме тихо — только скрип старых половиц под ногами да шелест бумажных оконных перегородок от лёгкого ветерка. Я раскладываю травы для сушки, напевая под нос ту самую мелодию, что Чэнь насвистывал вчера вечером. Скоро он придёт. Скоро мы будем пить чай, и я напомню ему, что больше не вздрагиваю, когда он неожиданно касается моей спины.

Раздаётся стук в ворота.

Резкий, нетерпеливый. Не похоже на мягкий перестук бамбука, которым стучит Чэнь. Но я всё равно бегу открывать — потому что теперь я не боюсь. Потому что теперь мир стал безопасным.

Я распахиваю ворота — и застываю.

Передо мной стоит он. Один из тех, чьи лица до сих пор приходят в кошмарах. Его запах — дешёвая парфюмерия, смешанная с потом и немытым телом — ударяет в нос, и желудок сжимается спазмом. Он ухмыляется, обнажая кривые жёлтые зубы.

— Ну вот ты и попалась, птичка. Далеко же ты спряталась — еле нашёл.

Его голос — скрипучий, как несмазанные колёса. Я отшатываюсь, но спина упирается в косяк. Ноги ватные. Сердце бьётся так, что, кажется, рвётся наружу.

Он хватает меня за волосы.

Боль. Резкая, жгучая. Я кричу, но звук застревает в горле. Он тащит меня через двор, мои босые ноги цепляются за камни, оставляя на коже красные полосы. Сарай. Запах сена, пыли и чего-то затхлого. Солома впивается в кожу, когда он швыряет меня на пол.

— Сама разденешься, или тебе помочь, птичка моя?

Его пальцы скользят по моему поясу, и я вдруг понимаю — сейчас он снова сделает меня грязной. Снова заставит чувствовать себя сломанной. И Чэнь... Чэнь будет смотреть на меня теми глазами. Глазами, в которых будет боль. И я не вынесу этого.

Лучше смерть. Лучше пустота, чем снова это.

Я толкаю его изо всех сил.

Он не ожидает этого — спотыкается, ругается. Я вскакиваю. В глазах темнеет, но я вижу балку — толстую, грубую, такую твёрдую.

В голове пробегает последняя мысль.

— Прости меня, Чэнь.

Удар. Острая вспышка боли — и мир гаснет.

Ли Чэнь

 Я иду к Сяо Фэй привычной дорогой, насвистывая ту самую мелодию, что она любит. В руках – ветка цветущей сливы, которую сорвал на рассвете. Сегодня утро кажется особенно тихим, даже птицы не поют. И почему-то сжимается сердце.

Подходя к воротам, замечаю неладное.

- Ворота распахнуты (она никогда не оставляет их открытыми);

- На земле кровавые пятна (ещё свежие, тёмно-алые);

- Тишина (слишком гнетущая, мёртвая).

Из сарая доносится приглушённый стон – и тут же резкий удар. Кровь стынет в жилах. Ноги несут сами, меч уже в руке, хотя я не помню, когда успел его выхватить.

Захожу в сарай. Пахнет сеном, пылью и.… медью. Кровью. Сяо Фэй падает на солому, бледная как смерть. А над ней – он. Тот самый тип, от одного взгляда на которого скручивает желудок.

— Како-о-ой... рукой... ты её трогал?

Голос звучит чужим, низким, звериным. Мужчина бледнеет, прячет правую руку за спину – и этого достаточно.

Меч взлетает.

Тёплая кровь брызгает на стены. Крики. Проклятья. Но я уже не слышу. Вижу только, как его отрубленная кисть судорожно дёргается на грязном полу.

— Если ещё раз подойдёшь к ней – следующей будет голова. И передай своим шакалам.

Он валится на колени, хрипит, но мне уже всё равно. Всё существо сосредоточено на хрупкой фигурке в соломе.

Поднимаю её – так легко, будто она из пуха. Лицо бледное, на виске багровый след. Дышит? Дышит. Слабый, но ровный пульс.

— Держись, маленькая фея... Держись...

Несу её к себе, прижимая к груди. Она холодная. Почему она такая холодная?

На повороте сталкиваюсь с наставницей. Корзина падает, рассыпаются овощи, разбивается кувшин с молоком. Белая лужа растекается по пыльной дороге.

— Что... что с ней?!

Не отвечаю. Если открою рот – зарычу. Если остановлюсь – убью кого-нибудь ещё.

Прохожу мимо. Она бежит следом, цепляется за рукав.

— Чэнь! Говори же!

— Один из тех.… нашёл её.

Этого достаточно. Её лицо становится каменным. Подбирает упавший нож для трав – теперь это оружие.

— Беги к лекарю. Я позабочусь... о следах.

Последнее, что вижу – как она разворачивается и идёт обратно к сараю. Твёрдыми шагами. С ножом в руке.

А у меня на руках – весь мой мир. И он такой хрупкий...

Я врываюсь во двор поместья, подошвы сапог гулко бьют по каменным плитам. В горле пересохло от бега, но кричу так, что, кажется, слышно во дворце.

— ЛЕКАРЯ! СРОЧНО!

Голос рвётся, срывается на хрип. В глазах темнеет от ужаса - её дыхание становится всё тише, а лицо белее...

Отец вылетает на порог. Его обычно невозмутимое лицо искажается ужасом, когда он видит мои руки, испачканные её кровью, её бледное, как бумага, лицо. Алый след на виске, такой яркий на фоне белой кожи.

— Быстро в гостевые покои! — хрипит отец, уже распахивая двери.

Я бегу за ним, прижимая её к груди. Она такая лёгкая... Словно жизнь уже наполовину ушла из этого хрупкого тела.

В покоях пахнет сухими травами,  деревом. Чуть затхлым воздухом закрытых помещений.

Аккуратно кладу её на кровать. Руки дрожат - боюсь сделать больно. Глаза не отрываю от её груди, слежу за каждым слабым подъёмом.

— Где же этот проклятый лекарь?! - рычу сквозь зубы.

Отец кладёт руку мне на плечо, но я сбрасываю её - сейчас не до утешений. Каждая секунда тянется как час.

Мысли мечутся.

"Если она... Нет, даже думать не могу об этом. Она должна выжить. ДОЛЖНА."

В дверях наконец появляется лекарь - старый Ли, ещё заспанный, но уже с коробкой снадобий. Его глаза сразу становятся серьёзными, когда он видит пациентку.

— Все вон! - командует он. — Мешать не надо.

Я цепенею. Как я могу уйти? А если...

Отец крепко хватает меня за руку.

— Сын, пойдём. Ты только мешаешь.

Позволяю вывести себя в коридор. Ноги подкашиваются. Спиной скольжу по стене, оседая на пол.

В ушах звенит. В горле ком. Пальцы сами собой сжимаются в кулаки - так, что ногти впиваются в ладони.

Где-то вдали слышны голоса слуг, звон посуды - обычная жизнь. А моя жизнь сейчас борется за существование за этой дверью…

— Она... сильная, - шепчет отец, садясь рядом. — Выкарабкается.

Я только мотаю головой. Не могу говорить. Если открою рот - зарыдаю, как ребёнок.

А за дверью - тишина. Страшная, мучительная тишина...

Время тянется, сколько прошло? Час, два?

Выходит лекарь.

— Я сделал все что мог. Теперь ждём, когда она очнется.

Я захожу в комнату, она лежит белая.

Опускаюсь рядом с кроватью на колени, беру её руку в свою и прижимаюсь лбом к еёруке.

Время потеряло смысл. Солнечные лучи медленно проползают по полу, от окна к кровати, но я их не замечаю. Только её руку в своей — холодную, тонкую, с синими прожилками под прозрачной кожей. Я сижу на коленях, спину сводит от неудобной позы, но пошевелиться боюсь. Вдруг она проснётся, а меня не будет рядом?

Лекарь ушёл, оставив в комнате запахи, горьковатый аромат лечебных отваров. Металлический привкус крови на бинтах. Тяжёлый дух ладана — мама велела его зажечь, чтобы отогнать злых духов.

Её дыхание поверхностное, едва заметное. Грудь под тонким одеялом почти не шевелится. Я прижимаюсь лбом к её пальцам, целую каждую фалангу, шепчу бессвязные слова — обещания, мольбы, проклятия тем, кто довёл её до этого.

За спиной раздаётся шёпот.

— Это та самая девушка? Та, которую ты видел во сне? — спрашивает мать. Голос у неё тихий, но в нём дрожит что-то, от чего сжимается сердце.

Я не отвечаю. Не могу. Да и что сказать? Что да, это она — та самая, что являлась мне в снах ещё до нашей встречи? Что я знал её лицо, ещё не зная имени? Что когда впервые увидел её в реальности, мир перевернулся?

Отец вздыхает, шаги его мягко шаркают по полу.

— Сын... Она сильная. Не переживай.

Но его голос звучит неуверенно. Он тоже видит: её лицо — как у фарфоровой куклы, слишком бледное, почти неживое. Только слабый румянец на щеках выдаёт, что жизнь ещё теплится в этом хрупком теле.

Мать подходит ближе, кладёт руку мне на плечо.

— Ты должен поесть. Хотя бы немного.

Я качаю головой. Даже мысль о еде вызывает тошноту. Всё, что мне нужно, — здесь, на этой кровати, между жизнью и смертью.

Тихо. Так тихо, что слышно, как за окном падают лепестки сливы. Как где-то вдали кричит петух. Как её дыхание — лёгкое, едва уловимое.

Я сжимаю её руку крепче.

— Проснись, маленькая фея... Проснись...

А в ответ — только тишина. И бесконечное ожидание.

Комната погружена в полусумрак. Где-то за окном уже сменился день, но я не заметил. Моё время теперь измеряется только подъёмами её груди – редкими, хрупкими, но всё же живыми. Я сижу на низкой скамье у кровати, локти упёрты в колени, пальцы сплетены так крепко, что суставы побелели.

Целитель сказал ждать.

Но как можно просто ждать, когда твой мир балансирует на грани?

Я беру её руку – такую знакомую, такую родную.

- Её ладонь – обычно тёплая, живая – сейчас холодная, как речной камень на рассвете;

- Пальцы – те самые, что так уверенно держали кисть для каллиграфии – безвольно раскинулись;

- Запястье с тонким шрамом (остаток тех дней) – теперь кажется хрупким, как стебель тростника.

— Я здесь... – мой голос звучит хрипло, чужим. — Рядом. Ты в безопасности.

Говорю это столько раз, что слова теряют смысл. Но вдруг она услышит? Вдруг мои слова достанут её из той бездны, куда она ушла?

На столике у кровати:

- Остывший отвар – тёмный, с горьковатым запахом;

- Чистые бинты – сложенные аккуратной стопкой;

- Медная чаша с водой – в ней плавает лепесток сливы (я положил его утром – она любит их запах).

Мама приходила трижды – уговаривала поесть, поспать. Отец стоял в дверях, молчал, потом уходил. Даже старый лекарь, обычно такой суровый, вздыхал, поправляя повязку на её голове.

Я прижимаю её ладонь к своему лбу.

— Не оставляй меня, моя Фэй...

Шёпотом. Как молитву. Как заклинание.

Где-то в глубине сознания всплывают воспоминания:

- Её смех – лёгкий, как звон фарфора;

- Как она хмурится, когда сосредоточена;

- Её глаза – тёмные, глубокие, в них можно утонуть.

А сейчас эти глаза закрыты. И я не знаю, увижу ли их снова.

За окном наступает вечер. Тени становятся длиннее.

Я не двигаюсь. Не могу. Потому что, если отойду – вдруг она испугается, когда проснётся? Вдруг подумает, что я бросил её?

— Я никуда не уйду, – обещаю я её бледным губам. — Никогда.

И жду. Просто жду. Потому что больше мне ничего не остаётся.

Четвёртый день. Я не спал — лишь проваливался в короткие, беспокойные забытья, где сны смешивались с реальностью. Голова тяжёлая, будто налитая свинцом, шея одеревенела от неудобной позы — я сидел, склонившись на край её кровати, лицом к её бледным пальцам.

И вдруг — глубокий вдох.

Не тот поверхностный, едва уловимый, каким она дышала все эти дни. А настоящий, полный, будто её лёгкие наконец расправились. Я резко поднимаю голову, сердце колотится так, что, кажется, вырвется из груди.

— Фэй?

Но её глаза всё ещё закрыты. Только пальцы — те самые, что я держал все эти дни, — слегка шевелятся. Словно пытаются что-то ухватить. Или... найти мою руку.

Я замираю, боясь дышать.

- Её мизинец дёргается — слабо, но осознанно;

- Указательный палец слегка сгибается, царапая ногтем одеяло;

- Запястье поворачивается, будто ищет опоры.

Это крошечное движение — большее, чем я видел за все эти дни. Оно кажется чудом. Неслышным шёпотом.

— Я ещё здесь.

Я вскакиваю, спотыкаясь о скамью, и бросаюсь к двери.

— Лекарь! Сюда, быстро!

Голос хриплый, сдавленный — я почти не говорил за эти дни. В коридоре тут же раздаются шаги — старый Ли, кажется, вообще не отходил далеко, будто ждал этого момента.

Пока он подходит, я возвращаюсь к ней, беру её руку в обе свои — осторожно, но крепко, чтобы она чувствовала, что я здесь.

— Ты слышишь меня? — шепчу. — Держись, маленькая фея. Возвращайся ко мне.

Где-то в глубине души уже разгорается крошечное пламя надежды. Оно ещё слабое, дрожащее, но... оно есть.

Старый лекарь отходит от нее.

— Она скоро очнется.

Вечер. В комнате тепло — масляные лампы отбрасывают мягкие блики на стены, рисуя узоры из света и теней. Я хожу около окна, перебирая чётки — бусины скользят под пальцами, однообразное движение успокаивает. Лекарь ушёл час назад, уверенный, что кризис миновал. Но я всё ещё боюсь отвести от неё взгляд. Вдруг пропущу тот самый момент?

И вдруг — тихий звук.

— Чэнь...

Голос слабый, хриплый от долгого молчания, но это ОНА. Это ЕЁ голос. Всё внутри замирает, потом взрывается — сердце бьётся так, что, кажется, вырвется наружу. Я даже не помню, как оказался рядом, как упал на колени, прижался лбом к краю кровати.

— Ты... наконец очнулась...

Голос срывается. В горле ком. Глаза горят — я даже не замечаю, когда по щекам скатываются слёзы. Мои пальцы осторожно обвивают её руку — тёплую, живую, НАСТОЯЩУЮ.

— Я уже думал... что потеряю тебя навсегда.

Она медленно моргает. Глаза — те самые, тёмные, глубокие — смотрят на меня с трудом, будто сквозь туман. Но она ЗДЕСЬ. Она ВИДИТ меня.

Её губы шевелятся.

— Вода…

Я тут же хватаю кувшин, наливаю, подношу к её губам — руки дрожат, вода проливается на одеяло. Мне всё равно. Она пьёт маленькими глотками, морщится — но это самое прекрасное, что я видел за эти четыре дня.

За спиной шум — в дверях появляется лекарь, потом мать. Они что-то говорят, но я не слышу. Весь мир сузился до:

- Её пальцев, слабо сжимающих мою руку;

- Морщинок у глаз, которые появляются, когда она пытается улыбнуться;

- Тёплого дыхания на моей коже, когда я наклоняюсь ближе.

— Не смей... больше так пугать меня, — шепчу я, прижимая её ладонь к губам.

Она слабо сжимает мои пальцы в ответ. Этого достаточно. Пока — достаточно.