Сяо Фэй

Тьма. Густая, бездонная, как чернильное море. Я бреду в ней уже... сколько? Часы? Дни? Время здесь не имеет смысла. Ноги движутся сами, будто по привычке, хотя я не вижу пути. Иногда в этой пустоте раздаётся звук — далёкий, как эхо сквозь толщу воды.

— ...эй...

Голос. Мужской. Знакомый, но имя ускользает, как рыбка между пальцами. Я останавливаюсь, прислушиваюсь. В груди — тупая боль, будто кто-то воткнул туда раскалённый гвоздь и забыл вытащить.

— Фэй...

Опять. Ближе. Тёплый, как солнечный свет на коже после долгой зимы. Кто это? Почему от этого голоса щемит под рёбрами?

Я трогаю грудь — пальцы натыкаются на что-то липкое. Кровь? Нет... просто пот. Или слезы. Или эта тьма тоже может быть влажной?

Голос звучит снова. Настойчивее. Я делаю шаг навстречу. Потом ещё один. В темноте что-то шевелится — тени? Воспоминания?

Внезапно перед глазами всплывают образы.

- Руки — большие, шершавые, но осторожные, когда поправляют одеяло;

- Глаза — тёмные, как ночь, но в них отражаются звёзды (нет, это просто слёзы);

- Шрам на щеке — неровный, будто вырезанный в спешке (иероглиф "боль", но почему?).

Чэнь.

Имя приходит внезапно, как удар. Чэнь.

Теперь я помню. Помню его смех, когда он подкидывает в воздух сливы и ловит их ртом. Помню, как его голос дрожал, когда он говорил: "Держись, маленькая фея..." Помню запах его одежды — дым, трава и что-то ещё, что принадлежит только ему.

— Чэнь! — пытаюсь крикнуть я, но губы не слушаются.

Но ноги уже движутся быстрее. Тьма редеет. Где-то впереди — свет. Слабый, как первый луч зари, но он ЕСТЬ.

Я иду.

Спотыкаюсь. Падаю. Поднимаюсь. Иду снова.

— Фэй... — снова зовёт он. Уже совсем рядом.

Я протягиваю руку — и проваливаюсь в свет.

Сначала просто пятно где-то вдали. Потом ближе. Ярче. Оно обжигает веки, и я моргаю, пытаясь привыкнуть.

Потолок. Деревянные балки. Знакомые, но почему-то чужие.

Голова тяжёлая, будто налита свинцом. Я пытаюсь пошевелиться — пальцы едва слушаются, словно чужие. Где я? Что случилось?

И тут — он.

Он ходит около окна и в руке перебирает четки. Чэнь. Мой Чэнь.

Я пытаюсь позвать его, но голос не слушается — только хриплый шёпот.

— Чэнь...

Он поворачивается так резко, что четки рвутся в его руке, но он не замечает. Его глаза — сначала широкие от неверия, потом...

— Фэй?

Его голос дрожит. Он замирает на мгновение, будто боится, что я исчезну, если он пошевелится. А потом — он уже рядом, падает на колени у постели, его руки дрожат, когда берёт мою ладонь.

— Ты... наконец очнулась...

Он прижимает мою руку к своему лбу. Его кожа горячая, влажная. Он... плачет? Нет, не может быть. Мой сильный Чэнь никогда не плачет.

Я пытаюсь говорить, но во рту — как после долгой дороги через пустыню.

— Во...ды... — выжимаю из себя.

Он тут же хватает кувшин, но руки его трясутся так, что вода проливается на одеяло. Он ругается сквозь зубы, но всё равно подносит чашку к моим губам. Вода — прохладная, чистая, лучшая на свете.

— Не смей... никогда больше... так пугать меня, — говорит он, и голос его срывается.

Я вижу его лицо вблизи — тёмные круги под глазами, осунувшиеся щёки, несвежая одежда. Сколько дней он не отходил от меня?

Медленно, будто сквозь воду, поднимаю руку и касаюсь его щеки.

Он замирает, словно боится спугнуть этот момент. Его шрам под моими пальцами — неровный, шершавый. Как много боли в этом одном прикосновении.

— Прости... — шепчу я.

Он резко качает головой, прижимает мою ладонь к губам.

— Ты жива. Это всё, что важно.

За окном падает лепесток сливы. Где-то далеко кричит петух. Мир продолжает жить. И мы — тоже.

Комната наполнена мягким светом заходящего солнца. Лучи, пробиваясь сквозь бумажные шторы, рисуют на полу золотистые узоры. Но мне не до красоты — его вопрос висит в воздухе, тяжёлый, как свинцовая гиря.

— Зачем ты это сделала?

Его голос тихий, но каждое слово отдаётся в груди болезненным уколом. Я опускаю взгляд, прячусь за занавесом собственных ресниц. Как объяснить то, что и сама до конца не понимаю?

Мои пальцы бессознательно теребят край одеяла.

Он ждёт ответа. Сидит рядом, не касаясь меня, но его присутствие ощущается каждой клеткой моего тела. Его дыхание ровное, слишком ровное — значит, сдерживает эмоции.

— Я… — начинаю я, но голос предательски дрожит.

Как рассказать о том, что в тот момент смерть казалась чище, чем очередное осквернение? Что я предпочла бы разбиться о балку, чем снова почувствовать грязные руки на себе? Что мысль о том, как Чэнь будет смотреть на меня после, была невыносимее любой боли?

—Я не могла... позволить... ему снова...

Слова застревают в горле комом. Вместо них — только тихий прерывистый вздох. Глаза наполняются влагой, но я стискиваю зубы — не сейчас. Не перед ним.

Он медленно выдыхает. Его рука осторожно накрывает мою — тёплая, шершавая, живая.

— Ты могла позвать меня. Довериться мне.

В его голосе нет упрёка. Только боль. И это хуже любого гнева.

Я поднимаю на него глаза.

Его лицо так близко — те самые тёмные глаза, в которых теперь столько вопросов. Морщинки у висков, которых раньше не было. Бледные губы, плотно сжатые, будто сдерживают поток слов.

— Я.… боялась, — признаюсь шёпотом. — Боялась, что после... ты будешь смотреть на меня и видеть только это. Только... грязь.

Его пальцы внезапно сжимают мои так крепко, что становится больно.

— Дурочка, — он качает головой, и вдруг его голос становится хриплым. — Я вижу только тебя. Всегда.

Тишина в комнате стала почти осязаемой — тёплой, чуть звенящей, как натянутая струна. Солнечный свет уже сменился мягким золотом заката, окрашивая всё в тёплые тона. Я лежу, прислушиваясь к собственному дыханию, к стуку сердца, которое, кажется, бьётся громче обычного.

Он сидит рядом, его пальцы всё ещё переплетены с моими, но взгляд устремлён куда-то вдаль — может, в окно, где медленно гаснет день.

Я смотрю на его профиль — резкий, словно высеченный из камня, но сейчас такой уязвимый. Тени под глазами стали глубже, губы плотно сжаты. Он устал. За эти дни — больше, чем за все годы до этого.

И вдруг я понимаю: он мне нужен.

Не просто рядом, не просто держащим мою руку — а здесь, со мной, без этой осторожной дистанции, которую он сам же и создал, будто боясь причинить боль.

Я решаюсь. Стучу ладошкой по краю кровати — лёгкий, почти детский звук, но в тишине комнаты он кажется громким.

Он оборачивается, брови чуть приподняты.

— Фэй? — его голос низкий, чуть хрипловатый от долгого молчания.

Я не отвечаю. Просто смотрю на него — на его тёмные глаза, в которых столько вопросов, столько невысказанных слов. Моя рука дрожит, когда я слабо оттягиваю край одеяла — приглашение, просьбу, мольбу.

Он замирает.

Я вижу, как его горло двигается, когда он сглатывает. Вижу, как его пальцы слегка сжимаются, потом разжимаются. Он боится. Боится сделать что-то не так. Боится, что я снова отстранюсь.

— Можно? — он произносит это так тихо, что я едва различаю.

Вместо ответа я снова стучу по кровати. Немного сильнее. Немного увереннее.

Он медленно, будто боясь спугнуть этот момент, поднимается и осторожно устраивается рядом.

Кровать скрипит под его весом. Он ложится не вплотную — оставляет немного места, между нами, но его тепло уже достигает меня, как солнечный свет сквозь облака.

Я поворачиваюсь к нему, уткнувшись лицом в его плечо.

Его одежда пахнет дымом, травами и чем-то ещё — чем-то, что принадлежит только ему. Что-то родное. Что-то безопасное.

Его рука осторожно обнимает меня, пальцы в моих волосах — лёгкие, будто боясь сделать больно.

— Всё хорошо, — шепчу я ему в грудь. — Всё хорошо теперь.

Он не отвечает. Просто прижимает меня чуть крепче, и я чувствую, как его сердце бьётся под тонкой тканью — быстро, неровно, но уже спокойнее.

Я так и уснула у него под боком.