Вошедшая в класс женщина уже привычно для нас по-доброму улыбается. Она одета в традиционные русские одежды, но не слишком богатые, то есть не блестит, что мне нравится. Урок этот у нас последний, а там и домой можно будет отправиться. Устала я от обилия информации, поэтому меня тянет в сон.

— Добрый день, — улыбается она нам. — Зовут меня Кикиморой Александровной, вести у вас я буду ведовство, ну и то, что с ним связано.

— А почему почти всех мальчиков забрали? — интересуется всё та же малышка, её Василисой, кстати, зовут.

— У мальчиков традиционно дар колдовства, — отвечает ей учительница. — Кроме тех, кто связан узами истинной любви. С ними всё обычно сложнее.

— Значит… — Василиса внимательно смотрит на нас, на что я киваю.

— Вы устали сегодня уже, — будто в задумчивости говорит Кикимора Александровна, — поэтому мы отправимся на экскурсию.

— Ура! — радуются мои одноклассники, а я пытаюсь унять опять непонятно отчего возникший страх.

Несмотря на усталость, мне очень интересно, как именно мы отправимся, но вопросов я не задаю, считая, что рано или поздно расскажут. И действительно, внизу нас ждёт удлинённая печь, от которой я вначале делаю шаг назад. Очень у меня неоднозначные воспоминания с ней связаны, потому и с первой реакцией справиться сложно. Но Гриша обнимает меня, отчего страх уходит. Не понимаю я этого страха. И вроде уверенность есть, и защищают нас, а он всё равно нет-нет, а вылезает, причём всегда неожиданно и часто необъяснимо.

На печку я всё-таки влезаю, но при этом прячу лицо в Гришиной рубашке, просто чтобы не вспоминать, а он меня обнимает, будто крыльями. Вот такое у меня ощущение, от него становится мне на душе очень спокойно. А печка куда-то едет, но мне уже не так интересно, куда именно, потому что Гриша рядом со мной, а всё остальное неважно.

— Да, Василиса, так они и выглядят, — слышу я голос Кикиморы Александровны.

— Аж светятся, — отвечает ей Василиса. — Чудо просто.

— Чудо и есть, — соглашается с ней учительница.

И я понимаю: Гриша действительно чудо моё волшебное. Самое огромное чудо моей жизни, ведь он отказался от очень многого, лишь бы быть со мной. А я… а на что я согласна ради него? Я знаю, что на всё, ведь он жизнь моя и свет мой…

— Спокойно слезаем и слушаем меня, — говорит Кикимора Александровна.

— А почему мы в лесу? — интересуется Василиса.

Я открываю глаза, отрываясь от Гриши, и правда, вокруг лес стоит, а печка наша на поляне большой обнаруживается. Но лес совсем не злой, а добрый какой-то, и мнится мне, он нам радуется. Привычно прислушиваюсь к лесу, но врага не чувствую, отчего тянет улыбаться.

— Потому что, ученица, — тяжело вздыхает учительница, — среди нас истинные из царской семьи, а у них традиция — делать мне неприятности с Ягой. Оттого и в лесу, что столицу заново строить никто не хочет…

— Ничего не поняла, — честно отвечает ей девочка.

Но Кикимора Александровна ничего на это не говорит. Она смотрит на нас с Гришей, тяжело вздыхает и начинает объяснять, что именно нужно сделать. Что она имеет в виду, я не очень хорошо понимаю, зато меня заинтересовывает выражение Гришкиного лица, он будто задумал хорошую шалость. Ну раз по попе не будет, то шалить, наверное, можно?

— Помнишь, что лекарь говорил? — на ухо спрашивает меня мой любимый, на что я киваю. — Пошли!

Кикимора Александровна подробно объясняет девочкам, как обращаться к Матери-природе, а Гришка меня осторожно отводит за спину учительницы, будто забывшей о нас, и кивает на одиноко стоящую берёзку. Я не возражаю, тем более что кажется мне, будто она грустит, отчего её просто хочется обнять.

Гриша смотрит на меня с такой любовью, что я просто подаюсь ему навстречу, словно и забыв, что между нами берёзка, и в тот же момент что-то ярко вспыхивает… Ну, или мне просто кажется, что вспыхивает. При этом у меня создаётся ощущение, будто огромная рука ласково гладит меня по голове, забирая весь мой страх. Я чувствую, как он уходит вслед за этой бесконечно ласковой рукой.

— Я, конечно, знала, что так будет, — сообщает мне голос Кикиморы Александровны, заставляя подпрыгнуть от неожиданности, — но вот что прямо так, не ожидала. Надеюсь, на этот раз мне Яга ничего не скажет.

Я замечаю, как изменился мой Гришка, и пугаюсь, сразу же бросаясь к нему. Любимый обнимает меня, закрывая от всего мира своими крыльями, отчего мне становится спокойнее. Теперь у Гриши есть крылья, они полупрозрачные, белые и очень мягкие.

— Тебя не заберут? — жалобно спрашиваю я его.

— Никто никого не заберёт, — отвечает мне не любимый, а внезапно оказавшаяся здесь же Яга, я её по голосу узнаю. — Он сменял суть свою на любовь, а крылья ему Мать-природа дала, дабы защитить мог зазнобу. Поняла меня, нет?

— Не заберут, — улыбается мне Гришка, а крылья его внезапно пропадают, как будто не было их.

— Правильно, — комментирует это действо легендарная наша нечисть. — Неча светить понапрасну. Кикимора!

— Я не виновата! — наша учительница сейчас себя как девчонка ведёт. — Ничего не делала, они сами всё решить успели, да и традиция в царской семье такая, сама знаешь! Не надо мне рога!

— Ладно, уговорила, — кивает Яга. — Этих двоих я домой сама доставлю, а ты развлекайся.

А я чувствую себя совершенно успокоенной, и усталость ещё куда-то делась, поэтому хочется прыгать и визжать, но это будет, судя по всему, не к месту, так что с визгом я погожу. Легендарная директор школы показывает нам с Гришей в сторону неведомо как появившейся здесь большущей, выше меня, ступы.

— Скажи, Яга, — интересуюсь я, — а Гриша летать сможет?

— Подрастёт — сможет, — отвечает мне Яга, — но низенько. Тебе, впрочем, хватит с головой. Пойдёмте, юные влюблённые…

Ступа оказывается действительно очень большой, но в ней есть скамейка, на которую я и опускаюсь вместе с Гришей, а Яга нам в это время рассказывает, почему Гришку никто у меня не заберёт. Любимый не стал духом, ему просто крылья подарили, и всё. Правда, крылья эти непростые, а вот насколько непростые, нам на уроках колдовства расскажут и пользоваться научат. Вот это меня радует ещё больше — что научат.

Ступа тем временем взлетает — это внутри совсем не чувствуется — и, насколько я понимаю, летит к нам домой. Надеюсь, нас за шалость ругать будут не сильно…

* * *

Странно, но совсем не наругали. Тётя Милалика сказала, что этого следовало ожидать, поэтому нас только накормили и спать уложили. Я-то уже на ходу засыпала, а Гриша просто удивлён был. Вот мы и уснули прямо до утра. Мне ничего не снилось, только проснулась я в коконе его крыльев.

Такое тёплое чувство: я открываю глаза, а у меня даже следов страха нет, зато очень тепло, и на душе тоже. Гриша смотрит на меня с такой любовью — просто слов нет, чтобы описать, что именно я вижу в его глазах. Потянувшись, обнимаю его и замираю в такой позе. Ни вставать, ни что-то делать совершенно не хочется, желание только одно — пусть так будет вечно.

— Встаём? — интересуется он.

— Не хочется, — признаюсь я. — Хочу только, чтобы ты и я вот так…

— Тогда не встаём, — улыбается мой Гришка. — Надо школу предупредить…

— Не надо вам школу предупреждать, — слышу я мамочкин голос. — Яга сказала, две недели чтобы вас не было, так что вставайте, на море поедем!

Ой… Интересно, а какое оно, море? Только рассказы слышала, но ни разу там не была. На Новый год мы в зимний сектор поедем, к Дедушке Морозу, но зиму я уже не раз видела, а вот каким будет море — это интересно. Младшие уже прыгают, а мне всё не хочется выползать из кокона крыльев моего любимого. Я такой успокоенной себя давно не чувствовала.

Внезапно ощущаю себя плывущей по воздуху. Открыв глаза, понимаю: Гриша меня руками и крыльями несёт куда-то, кажется, в ванну. Понимая, что всех задерживать нехорошо, я всё-таки прошу поставить меня на поверхность и отправляюсь мыться. Хочу так каждое утро просыпаться, потому что ощущение просто незабываемое.

— Дети, — обращается бабушка к нам за завтраком, — сейчас соберут кареты, и мы все отправимся на море. К младшим просьба — друг друга не топить, к старшим — подождать меня, я научу вас плавать. Всё поняли?

— Да-а-а-а-а! — тянут младшие.

Всё-таки странно — младшие мои сестрёнки без остроухих просто не встречаются, как и те без них. Разве что в уборную поодиночке ходят. Надо будет поговорить с Талитой о том, что это может означать. Просто дружба или…

Но сейчас нужно быстро съесть завтрак и усаживаться в карету. Наши вещи уже загружены, поэтому я не беспокоюсь. Купаться я и голышом могу, но против этого, скорее всего, бабушка возразит. В партизанском отряде совсем другое дело было, а здесь так, наверное, уже нельзя. Поэтому придётся слушаться… Но я не против слушаться, потому что просто счастлива.

На завтрак у нас каша молочная, причём младшие её чуть ли не всасывают, так им поскорее отправиться хочется. Я ем небыстро, пытаясь прийти в себя. Ощущение, что просто плыву на облачке, — столько счастья во мне плещется. Но завтрак заканчивается, и нас быстро запихивают по каретам — старших и нас с Гришкой в одну, младших — в другую, чтобы могли резвиться в дороге. Мы начинаем движение, и тут я вижу ещё три пристроившиеся к нам кареты.

— А кто это? — удивлённо интересуюсь я у взрослых.

— Стража это, внученька, — с улыбкой отвечает бабушка. — Бабушка распорядилась, ну ещё и слуги нам в помощь.

— А зачем стража? — не понимаю я.

— А это уже дедушка виноват, — хихикает она. — Очень дети у нас персоны важные, потому и защищают их, как царей, понимаешь?

Я киваю, но просто замираю, раздумывая над сказанным. Дети важные. Могла ли я подумать во времена Марьи, что кто-то так скажет? Тогда же дети были исключительно для непонятной жестокости, а вот пришла Милалика, и стали они — то есть мы — важнее всего. Непредставимо просто… Интересно, а как это происходило? Вот бы хоть одним глазком увидеть, как менялось царство. Жалко, что это невозможно…

Карета приближается к уже знакомому кольцу, за которым точно окажется море, потому что они, эти кольца, так устроены. Не надо весь день в карете трястись, а просто хлоп, и всё. Всё-таки мы в сказке живём, а не в ожившем кошмаре прошлого. Вот как… Почему обо всём этом только Милалика подумала? Получается, только ей дело до детей было?

Вот и кольцо, которое я почти не замечаю, погрузившись в свои размышления. Как так могло статься, что только одной-единственной царевне было дело до детей, а все остальные куда смотрели? Или… Или им нравилось? Хотя, вспоминая то, что было, я не могу сказать, что вот прямо сильно нравилось. Однако что мы можем знать о том времени, что я ухватила лишь краем глаза?

— Смотри, Маруся, видишь синюю полосу? — показывает мне мамочка, заставляя выплыть из своих мыслей. — Вот это и есть море.

На горизонте действительно видна синяя полоса, становящаяся всё шире. Этот вид захватывает всё моё внимание, и я совершенно отвлекаюсь от того, о чём думала. Сейчас-то сказка вокруг нас точно добрая. Значит, размышления можно и на потом оставить.

Спустя некоторое время кареты останавливаются, позволяя нам вдохнуть чуть горьковатый необычный воздух. Оказывается, так пахнет море… И тут я слышу шипение, а мамочка рассказывает мне и о волнах, и о том, что эту воду пить нельзя, а также предупреждает, что нужно будет осторожно в воду заходить. Бабушка же очень сильно удивляется, но сначала загоняет нас всех переодеваться в купальные костюмы.

— Вера, Маруся никогда не была на море? — интересуется бабушка у мамочки.

— Некогда ей было, — вздыхает в ответ мама. — Она сиротой осталась, там с этим не так просто, ну а потом война, какое уж тут море. Вот так и вышло.

— Мы всё сделаем для того, чтобы она была счастлива, — замечает папа. — Маруся поболе всех заслужила.

— Все заслужили, папочка, — улыбаюсь ему я, выходя уже переодетой.

Нас начинают учить плавать, хотя мне больше нравится просто лежать на воде. Рядом с Гришкой, конечно, но лежать и смотреть в синее небо. Смотреть и знать, что оттуда никогда не посыплются бомбы. Так бабушка сказала. Ну, что никто извне приблизиться не сможет, а почему так — не объяснила. Говорит, в школе Яга покажет. Вот и подождём школу, а пока у нас есть две недели, чтобы покувыркаться, ну и младшие мои носятся со счастливом визгом. Я смотрю на них и радуюсь, потому что они точно заслужили это своё детское искреннее счастье.

Целых две недели солёной воды, семейного тепла, счастья младших. Всё это заставляет меня отпускать прошлое. Не забывать, а отпускать, чтобы не думать о нём больше. Мне кажется даже, будто что-то тёмное больше не держит мою душу, отчего становится светлее вокруг.