ЭЙВЕРИ

Я просыпаюсь от того, что чьи-то грубые руки поднимают меня на ноги. В первую долю секунды моего пробуждения я забываю, что произошло. Я в полном смятении и ничего не понимаю — где я, что происходит, кто меня схватил. Инстинктивно я замахиваюсь сжатым кулаком, намереваясь ударить того, кто меня держит.

«Почему я ничего не вижу?»

Мой кулак ударяется о что-то, похожее на твердую, обтянутую тканью скулу, и держащий меня человек, кряхтит от боли. Это радует. Но моя радость длится недолго, поскольку появившийся из ниоткуда кулак наносит ответный удар прямо мне в нос. Я задыхаюсь от внезапной острой боли, из моих ноздрей хлещет кровь, и на мгновение мне не слышно ничего, кроме статического гула.

— Эй! — слышу я протестующий мужской голос.

Ром. Это Ром. У меня все еще звенит в ушах, и его голос раздается откуда-то издалека. Как будто я под водой. Как будто я тону. Ничего не вижу. Ничего не вижу. Это похоже на кошмар, который снится мне почти каждую ночь. Кошмар, в котором тону я, а не Аделина, и Ром Монтекки сжимает в кулак мои волосы, удерживая меня под водой, пока я не сделаю вдох и мои легкие не зальет холодной водой.

— Оставь ее в покое! — ревет Ром.

Странно.

Разве это не Ром должен был меня бить? А не защищать? Разве моя боль не доставила бы ему удовольствие?

У меня нет времени об этом подумать, поскольку я чувствую, как меня хватают за горло чьи-то руки и куда-то тащат.

— Не трогай ее. Не трогай ее, мать твою!

Пальцы в перчатках сжимают мне щеки, заставляя открыть рот. Я пытаюсь стиснуть зубы, закрыть рот, но, кем бы ни был этот парень, он слишком силен, а я слишком накачана наркотиками, чтобы быстро среагировать. Межу моими зубам протискивается что-то холодное и металлическое. Я не понимаю, что это, пока не слышу щелчок.

— Пистолет!? — кричит Ром, и в тот же момент я понимаю, что да, у меня во рту пистолет. Револьвер. Щелчок — это взведенный курок.

«У меня во рту заряженный пистолет».

Я скулю в холодный, скрежещущий по моим зубам ствол и пытаюсь сдержать рвотный позыв.

«Почему я ничего не вижу? Я что, ослепла?»

— Ты суешь ей в рот пистолет? — эхом разносится по тесной комнате голос Рома.

Я отчаянно пытаюсь дышать ровно. Я никогда раньше не задумывалась о том, каков на вкус ствол пистолета, но даже если бы и задумалась, то не смогла бы представить себе такого. Металл холодный и, когда мой похититель проталкивает его меж моих губ, он отвратительно клацает мне по зубам. Я чувствую во рту маслянисто-металлический привкус и впервые поражаюсь тому, насколько вкус оружия похож на вкус крови.

— Господи, оставь, блядь, ее в покое, — сквозь стиснутые зубы цедит Ром. И я слышу нотки паники в голосе, который до этого был спокойным.

Какое уж тут спокойствие. Только не здесь. Сейчас мы в диких условиях. Пистолет внезапно исчезает у меня изо рта, и я судорожно вдыхаю воздух, даже не подозревая, что мне так его не хватало.

Мне на горло снова ложится чья-то рука. Я быстро моргаю, почему я ничего не вижу? Я изо всех сил пытаюсь собраться с мыслями, чтобы понять, что происходит.

На ресницах какая-то ткань. У меня снова завязаны глаза, материал эластичный и податливый. Вот почему я ничего не вижу. Я хочу сопротивляться, пинать и царапать эти грубые, сжимающие мое горло руки, но даже дышать очень тяжело. Всю свою энергию я вложила в тот единственный удар и теперь вот-вот снова потеряю сознание.

Мои молитвы услышаны, руки меня отпускают. На долю секунды я зависаю в воздухе, а затем приземляюсь на что-то твердое и плоское, ударившись об него затылком. Та миллисекунда, пока я парю в воздухе, пока падаю, как в замедленной съемке, похожа на блаженство, и с моих губ срывается стон облегчения. Руки моего похитителя больше меня не сжимают. Но мое падение прерывает твердая поверхность того, что кажется столом, выбивая из меня дух. Я лежу в неуклюжей позе, мои ноги согнуты в коленях и свисают с края того, что, по всей видимости, является столом или столешницей. Собрав все оставшиеся силы, я поднимаю руки к лицу и срываю с глаз повязку.

Мое горло тут же снова обхватывает чья-то рука, и я замечаю черты (или, скорее, отсутствие черт) человека, перекрывшего мне кислород. Теперь он одет по-другому: на нем черная толстовка с надвинутым на голову капюшоном, под ней все еще черная балаклава. Капюшон отбрасывает тень на его лицо, и я не могу разглядеть ни черт лица, ни цвета глаз, виднеющихся сквозь отверстия в плотной ткани, ни формы его головы. Ничего. Я перевожу взгляд на его вытянутую руку, на ту, что не сжимает мое горло, и вижу в ней пистолет. Он направлен в угол, откуда доносился голос Рома.

Меня хватают за запястья, отводят их мне за голову, и секундой позже я чувствую, как на них смыкается тяжелый металл. Я пытаюсь пошевелить руками, но они словно прикованы наручниками к столешнице. Здесь так темно, что я едва могу различить что-то, помимо смутных очертаний.

Я поворачиваю голову, пытаясь разглядеть фигуру в углу.

— Трахни ее, — раздается низкий, искаженный голос парня в толстовке. Он смотрит на фигуру в углу.

Он смотрит на Рома.

Голос моего похитителя неестественно низкий, как будто под черной маской у его рта находится что-то, меняющее звучание. Это нечто среднее между хрипотцой Кристиана Бэйла в «Бэтмене» и скрипучим преобразователем голоса убийцы из фильмов «Крик». Возможно, услышь я его по телевизору, он не показался бы мне таким страшным, но это ведь не фильм, так? Это реальная жизнь. Это происходит наяву. Это не выдумка и не кошмар, от которого можно очнуться.

Это суровая, жестокая правда, и дальше будет только хуже.

— Трахни ее, или это сделаю я, — повторяет низкий голос.

Где-то глубоко у меня в животе зарождается вопль и наполняет комнату. Трахни ее. Конечно, я прикована к столу и не могу сбежать. Конечно, у меня все лицо в крови, и я кашляю каждый раз, когда она попадает в носовые проходы и стекает по горлу. Конечно, на мне одежда, которую дал мне Ром, а сам он стоит в углу в одних боксерах. Конечно.

Ром придвигается к столу.

— Я не буду ее трахать, — бросает он. — И ты к ней не прикоснешься.

В следующий момент происходят три вещи, после которых я понимаю, что все обстоит не так, как я себе представляла. Во-первых, Ром бросается на парня в толстовке. Во-вторых, раздается оглушительный выстрел — парень в толстовке стреляет в Рома, который с грохотом отлетает к стене и сползает на пол, оставляя за собой маслянистую красную полосу.

Нетнетнетнетнет.

В ушах у меня гремит от внезапного выстрела, тембр головореза переходит в ровный звон, от которого у меня стучат зубы и всё остальное заглушается статическим жужжанием. С меня срывают джинсы (джинсы Рома), и я снова оказываюсь обнаженной ниже пояса. Псих в маске не утруждает себя тем, чтобы снять с меня футболку, наверное, потому, что мои руки скованы над головой. Вместо этого он задирает её до самой моей шеи, так что видны мои сиськи. Он зажимает мне рот рукой, чтобы заглушить мои неконтролируемые крики и если раньше я считала отвратительными его оральные ласки, то то, что происходит сейчас — это что-то немыслимое. Кошмар в лице нависающего надо мной безликого мужчины медленно расстегивает ширинку, каждое движение в процессе нашего бессловесного общения — насмешка над тем, что вот-вот должно случиться. Мужчина наклоняет голову набок и слегка ослабляет давление ладони на мое лицо, и каким-то образом я понимаю, что он имеет в виду. Он уберет руку, если я перестану кричать.

Кивнув, я как можно плотнее сжимаю губы, и он отводит руку от моего рта. Я делаю большой глоток воздуха.

— Ты в него выстрелил, — потрясенно поизношу я.

Мой похититель кивает. В ушах у меня шумит словно от помех. Пальцы скользят по моему бедру, с ужасающей скоростью приближаясь к намеченной цели.

— Пожалуйста, не надо, — умоляю я, вытягивая шею. — Я сделаю все, что угодно.

Из-под его маски раздается глухой смешок, по сжимающим мое бедро пальцам побегает вибрация, и все мое тело пронзает ужас, который я еще до конца не понимаю, но знаю, что очень скоро пойму. Мужчина убирает пальцы с моего бедра и скользит ими по моей киске, и я вся напрягаюсь от шока.

— Всё, что угодно?

Я роняю голову на стол, держать ее слишком тяжело.

— Всё, кроме этого.

Затянутой в перчатку рукой он сжимает мне шею, а другой достает что-то из кармана.

Он ко мне еще толком не притронулся, а меня уже всю колотит. Больше всего на свете я боюсь, что меня изнасилуют. Я никогда не беру выпивку от незнакомцев, не гуляю одна по ночам, и за последние восемь лет в моей постели был только один мужчина — Уилл, парень, в которого я была безумно влюблена. Парень, который не стал бы меня уговаривать, если бы у меня пропало желание заниматься с ним сексом. Потому что причина моего самого большого страха не только в том, что я женщина из влиятельной семьи с бесчисленным количеством врагов. А в том, что со мной это уже случалось.

С того дня я по глупости думала, что деньги, фамилия Капулетти, телохранители и моя предельная осмотрительность станут моей гарантией безопасности. В юности со мной случилось кое-что плохое, потому что я была неосторожной. Глупой. Непослушной. Тайная вечеринка, один-единственный стакан чего-то сладкого, напичканного чем-то без моего ведома, и я оказалась легкой добычей. Легким трахом. Девчонкой, которая вырубилась. Девчонкой, которая проснулась в темной комнате без нижнего белья и в крови, где меня взяли против моей воли. Я винила в этом себя, потому что если бы я осталась дома, в постели и спала, как изначально и предполагалось, такого бы точно не случилось.

По крайней мере, так сказал мой дядя Энцо, узнав, что со мной произошло.

Я ему поверила.

Я все изменила, чтобы быть уверенной, что всегда буду в целости и сохранности никто больше не сможет причинить мне такую боль. И самонадеянно чувствовала себя в полной безопасности.

Как же я ошибалась.

Посмотрите, чем все это закончилось.

Надо мной склоняется массивная фигура моего похитителя, заслоняя мне почти весь и без того тусклый свет. Он снимает одну кожаную перчатку и проводит пальцами по моей промежности, затем нежно обводит клитор. Нежно, как любовник. Я извиваюсь, пытаясь избежать прикосновений незнакомого мужчины, но этим лишь усиливаю трение его пальца. Я перестаю двигаться, напрягаю кулаки, мышцы живота, задницу, все.

— Пожалуйста, прекрати, — шепчу я, уставившись в потолок и чувствуя, как из уголков моих глаз скатываются горячие слезы и, стекая по вискам, вместе с кровью впитываются в волосы. Боже, я ненавижу умолять. Это приводит меня в ярость. Я никогда в жизни ни о чем не умоляла, за исключением, пожалуй, сегодняшнего утра, когда просила своего отца не выдавать меня замуж за Джошуа Грейсона.

Грудь сотрясает рыдание, легкие судорожно хватают воздух, нарушая неподвижность статуи, в которую превратилось мое напряженное тело. Паническая атака. Какой, черт возьми, прок от приступа панической атаки, который вот-вот меня накроет?

Хотя, может, если я буду очень часто дышать, то потеряю сознание? Такое уже случалось. Мои отключки редки, но весьма драматичны, особенно когда это происходит посреди похорон, вечеринок или в больничном коридоре, потому что до тебя наконец доходит, что твоя сестра действительно мертва. Ну, а здесь? Если я потеряю сознание, этот мудак, скорее всего, подожжет меня, чтобы снова разбудить.

Тем не менее, в этом и особенность панической атаки. Она незаметно подступает и накатывает на вас. Вот так. Не то чтобы в этом вопросе у меня был выбор. В социальной обстановке могут помочь дыхательные упражнения, на ретрите йоги в Кабо — приложения для медитации, но когда вас в темноте трахает пальцами ваш похититель, предварительно застрелив у вас на глазах другого пленника, приступ паники проходит сам собой, без какого-либо возможного вмешательства.

Его палец почти небрежно касается моего клитора, и я всхлипываю, хватая ртом воздух.

Если он это со мной сделает, я хочу, чтобы мне было больно. Так будет легче. Я не хочу его нежных прикосновений. Не хочу его настойчивых поглаживаний.

И думаю, он это знает.

Господи боже мой, кто этот парень? Откуда, черт возьми, ему известно, что хуже, чем жестокое изнасилование для меня может быть только вот такое нежное доведение до оргазма, как будто я этого хочу?

Он на мгновение останавливается, и мне требуется все мое самообладание, чтобы не потянуться бедрами к его пальцу. По всему организму, словно пропитывающий его яд, разливается стыд, и я представляю, как мое обнаженное тело пылает от смущения.

«Просто сделай это хладнокровно, — отчаянно желаю я. — Обыденно. Сделай это ужасно, если собираешься взять силой и без моего согласия. Не заставляй меня чувствовать, что это самое приятное, что я испытывала с тех пор, как трахалась с Уиллом в семейном склепе».

Но я не могу этого сказать. Не могу кормить этого психопата с ложечки вещами, которые пугают меня больше всего на свете. Он возьмет их, превратит в сверкающие кинжалы и заставит меня истекать кровью.

Услышав шуршание обертки от презерватива, я начинаю дрожать еще сильнее.

«Это сейчас произойдет. Это, черт возьми, произойдет».

Я поднимаю голову и поворачиваю ее в сторону, желая знать, что он делает, отчаянно пытаясь найти способ его остановить. Боковым зрением я вижу Рома, его грудь стремительно поднимается и опадает, одной ладонью он зажимает хлещущий из плеча поток крови. Ром так близко, что я могла бы протянуть руку и дотронуться до него, но мои запястья скованы, да и что бы я сделала? Я фиксирую свое внимание на похитителе и морщусь, когда вижу, как он натягивает презерватив на свою эрекцию, как темнеет от возбуждения головка его члена. Где-то в глубине души я испытываю облегчение от того, что он предохраняется, потому что не хочу, чтобы во мне осталось от него хоть что-то после того, как этот кошмар, наконец, закончится. Но, с другой стороны, презерватив означает отсутствие ДНК, и если я все это переживу, неужели мне придется всю оставшуюся жизнь оглядываться через плечо, гадая, а не появится ли он снова и не схватит ли меня?

«Так вот как всё заканчивается? Вообще без какого бы то ни было завершения?»

Потом я вспоминаю буквы ХО, написанные у меня на груди моей собственной кровью, и все мысли о выживании улетучиваются вместе с остатками надежды. Убийца ХО не оставляет выживших.

Он оставляет трупы.

Видимо, он заметил, что я глазею на его упакованный в презерватив член. Мужчина с такой силой раздвигает мои бедра, освобождая себе место между моих ног, что мне кажется, я сейчас тресну пополам, изо всех сил пытаясь свести их вместе. Прижав головку члена к моему входу, он замирает, и из-под маски вырывается приглушенный вздох.

Меня сражает волной смирения, и я перестаю сопротивляться. Разжимаю колени, и больше не требуется усилий, чтобы их раздвинуть. Теперь он внутри меня, хотя и не вошел полностью. Он пробил брешь в моем теле, и я слишком слаба, чтобы продолжать сопротивляться. Я с громким стуком ударяюсь затылком о стол и в изнеможении отворачиваюсь в сторону.

Ром. Я смаргиваю с глаз пелену слез, пытаясь сфокусироваться на нем сквозь марево соленой воды, застилающей мое зрение. Он совсем плох (даже хуже, чем я) и я чувствую, как учащается мое сердцебиение при виде его болезненно бледной кожи. Даже при таком слабом освещении невозможно не заметить, как сильно он побледнел, повсюду кровь, и когда он встречается со мной невидящим взглядом, его глаза будто застилает тусклая пелена.

По крайней мере, не думаю, что он меня видит. Его взгляд слишком неподвижен, выражение лица слишком отсутствующее. На мгновение я задумываюсь, а не умер ли он вообще. Но затем он одними губами произносит «Прости», и мое сердце, блядь, разбивается вдребезги.

Наш похититель снова начинает ласкать мой клитор, медленно поглаживая его большим пальцем, на что мое тело с готовностью реагирует, несмотря на охвативший меня ужас. Я ненавижу этого мужчину. Мне хочется подняться и вырвать ему глаза, придушить его голыми руками, кромсать плоть, пока он не истечет кровью у моих ног. Я никогда не была особо кровожадной, но здесь, в этой комнате, воздух так пропитан медным запахом смешавшейся воедино крови Капулетти и Монтекки, что я больше всего на свете жажду пролить жизненную силу этого безумца.

— Такая влажная, — говорит он и, немного отстранившись, проводит головкой члена по моим скользким половым губам. Даже сквозь меняющий голос гаджет в его словах слышится похоть. Я делаю себе мысленную пометку, как только освободятся руки, сорвать с него маску, и прежде чем он меня убьет, хотя бы посмотреть, кто это такой.

Когда он это произносит, я чувствую, как к щекам приливает кровь, потому что это правда. Я влажная, но не потому, что хочу этого, а потому, что он терзает мою плоть так, что она превращается в самую что ни на есть животную сущность. Я как та загнанная в грязь львица в саванне; самый крупный лев-самец делает с ней все, что ему заблагорассудится, а она рычит, неподвижно лежит и ждет, когда это закончится. Мы здесь, в диких условиях, ничто иное, как корчащиеся в поту и крови животные.

Его большой палец продолжает доставлять удовольствие моему предательскому телу, глубоко внизу живота усиливается приятная пульсация, от которой мне не сбежать. Я прикусываю внутреннюю сторону щеки, одновременно впиваясь ногтями в ладони, чтобы отрезвить себя болью. Однако мой похититель терпелив, и каким-то образом, несмотря на то, что я никогда раньше не испытывала принудительного оргазма, я инстинктивно чувствую, что вот-вот разлечусь на части от его беспощадных прикосновений.

«Мне сдерживаться? Задержать дыхание? Кричать?»

Я лихорадочно перебираю в уме свои ограниченные возможности, чтобы заглушить неистовые искры, разгорающиеся глубоко в моем чреве, и отчаянно пытаюсь сдержать цунами раскаленного удовольствия, которое, по всем ощущениям, с ревом приближается.

— Ну давай же, — требует мой похититель.

— Иди нахуй! — выплёвываю я в ответ.

Он с такой силой херачит меня по лицу, что я чувствую громкий и протестующий гул в ушах. Я снова оказываюсь лицом к лицу со злобно вращающим глазами Ромом. Он выглядит до ужасного бескровным, его бледная кожа почти прозрачна, но когда он снова ловит мой взгляд, то, как будто сосредотачивается на мне. Теперь, без свойственного ему загара, покрывающие его тело татуировки кажутся еще ярче. Ром похож на привидение. Скоро он и правда может им стать. И по какой-то причине это огорчает меня больше, чем я ожидала.

Я так устала. Совершенно, совершенно измучена. Пощечина вывела меня из состояния сосредоточенной отрешенности, и с новой, пронзившей щеку болью, я начинаю куда-то уплывать, все еще остро ощущая, как мужчина толкается в мой вход своим набухшим членом, массируя большим пальцем центр моих нервных окончаний, вознося меня до мучительных высот, о которых я никогда раньше и не догадывалась. Я встречаюсь взглядом с Ромом, в практически полной темноте голубизна его глаз — прямо-таки глоток свежего воздуха. Мысленно я плыву в лазурно-голубом океане глаз Рома Монтекки, и тут меня накрывает волной окситоцина, с моих губ срывается сдавленный стон, а бедра подаются вперед, чтобы заполнить мучительную пустоту. Мое физическое тело полностью предает меня, и я так сильно, так болезненно кончаю, что почти теряю сознание.

Но я не отключаюсь. Не отрывая взгляда от Рома Монтекки, я пережидаю удовольствие и боль. Крошечные светло-голубые искорки в его сверкающих гневом глазах похожи на язычки пламени, за которые я цепляюсь, на крошечные отблески света в темноте. Когда оргазм стихает, и я вижу, как Ром пытается дышать, меня переполняет скорбь.

«Не умирай и не оставляй меня здесь одну», — думаю я. Боязнь его потерять внезапна, безотчётна... и удивительно неуместна. — «Не умирай у меня на глазах, Ром Монтекки».

Я открываю рот, чтобы сказать… не знаю. Хоть что-то. Его имя.

— Ром, — одними губами произношу я, но не издаю ни звука.

— Ром, — задыхаюсь я, не отрывая от него глаз, потому что не хочу доставлять своему похитителю удовольствие от того, что смотрю на него, пока он полностью меня не уничтожит.

Ром моргает и как будто немного выпрямляется. На какую-то долю секунды я испытываю облегчение, а затем снова кричу, потому что лежащий на мне мужчина безо всякого предупреждения злобно, жестко и глубоко врезается в меня.

Однако дальше он меня не трахает. Пока я безотрывно смотрю на Рома, мой похититель выходит из меня и тут же заменяет свой член пальцами. Сначала я теряюсь, а потом меня охватывает ужас.

— Что это? — рычит он, и то, как меняется под маской его голос, еще больше усугубляет ужасающую безликость его лица.

Я открываю рот, чтобы запротестовать, но он обхватывает пальцами прикрепленную к моей внутриматочной спирали нить и дергает.

Я ору. Так, как не орала никогда в жизни. Все в моем поле зрения становится красным, глубоко внутри матки вспыхивает пронзительная боль. Острая, отчетливая и совершенно невыносимая.

Мужчина снова тянет. О, боже. Наверное, он думает, что у меня торчит тампон, но это не так. Нити прикреплены к совершенно новой ВМС, которую установил мне врач несколько недель назад. Это крошечное пластиковое устройство Т-образной формы, которое находится в нижней части моей матки, а нити — непосредственно у её шейки.

Я намеренно обновила спираль накануне своего Дня рождения, догадываясь, что у моего отца наверняка есть какие-то планы относительно нас с Джошуа, и как ему не терпится выдать меня замуж, чтобы я начала уже плодить наследников Капулетти. Я выбрала маленькое пластиковое устройство, выделяющее отмеренную дозу гормонов, которая будет предотвращать беременность целых пять лет. Предполагалось, что на следующий день после Дня рождения я снова зайду к врачу, и он обрежет прикрепленные к ВМС нити, чтобы они не беспокоили ни меня, ни тех, с кем я буду спать.

Я смутно припоминаю, что через неделю после установки спирали, когда мы занимались сексом с Уиллом, он что-то упоминал о маленьких ниточках. Он сказал, что чувствовал их, но, похоже, его это не слишком беспокоило. Этот же парень напротив, тянет так сильно, будто собирается вырвать мне матку голыми руками. У меня даже нет возможности от него отбиться — я совершенно беспомощна. Я пытаюсь связать слова, чтобы его вразумить.

Пожалуйста-это-ВМС-Пожалуйста-не-тяни-за-нее-Пожалуйста-не-надо!

Я даже не понимаю, что говорю. Когда боль внизу живота усиливается, и я чувствую, как из меня выходит то, что кажется мне кровью, с губ непроизвольно слетают какие-то слова. Прежде чем врач установил это крошечное устройство, мне пришлось прочитать брошюру и подписать отказ от предъявления возможных претензий — юридический документ с подробным перечислением статистических данных и редких побочных эффектов, включая внезапную смерть при неправильном введении ВМС и перфорации матки. Что, черт возьми, в точности соответствует тому, что, по моим ощущениям, сейчас и происходит.

Неужели я так и умру? Неужели я истеку кровью из-за своих гребаных средств контрацепции? От меня не ускользает ирония происходящего, но гораздо больше я озабочена тем, как заставить этого парня перестать дергать за спираль, пока она не разорвала меня на части.

Он убирает руки.

— Объясни.

Боль немного отступает, так как похититель больше не тянет за эту чертову штуковину, но она все еще достаточно острая, чтобы вокруг меня бешено вращалась комната.

— Это внутриматочная спираль, — быстро говорю я, и при каждом произнесённом слове меня пронзает дикая боль. — Противозачаточный имплантат. Он у меня в матке. И если ты его выдернешь, я, скорее всего, умру от потери крови.

Ну, может, и нет — многие женщины вытаскивают свои ВМС вообще без каких-либо проблем. Но после того, как несколько недель назад устанавливающий ее доктор, назвал мою шейку матки «самой милой шейкой, которую он когда-либо видел», я практически уверена, что получу ужасные травмы, если этот маньяк не перестанет вытягивать из меня это устройство.

— Вытащи ее, — приказывает он.

Я открываю рот, чтобы возразить, но тут понимаю, что он тянется к моим рукам. Расстегивает металлические наручники, сковывающие мне запястья. Он поднимает меня на ноги, и прилив крови к моим онемевшим рукам вызывает шок. Как только я пытаюсь встать, у меня тут же подгибаются колени. Думаю, мне нужно сорвать с него маску. Нужно посмотреть, кто он такой.

— Не могу, — выдыхаю я. — Чтобы ее удалить, нужен врач.

Это его злит. Я не вижу лица похитителя, но чувствую, как напрягается его тело. Он разворачивает меня, маленькую податливую марионетку, и толкает на стол так, что я упираюсь ладонями в деревянную поверхность. Я снова пытаюсь вырваться из его хватки, но прежде чем успеваю что-либо сделать, он зарывается пальцами мне в волосы и, ухватившись за них, со всей дури бьет меня головой о жесткую поверхность стола. Я делаю последнее движение, пытаясь оттолкнуть его от себя, полностью осознавая, что он еще не закончил меня насиловать, вообще ни разу, и в его руке снова возникает этот чертов пистолет и прижимается дулом к моей скуле.

Я обмякаю все телом. Хотела бы я сказать, что достаточно храбрая, чтобы рискнуть своей жизнью в борьбе за спасение, но реальность такова, что вид истекающего кровью Рома делает меня уступчивой. Бурлящая в голове кровь Капулетти неуклонным, мучительным стуком заставляет меня сопротивляться ему, даже если это означает верную смерть. Однако доисторическая часть моего мозга, отвечающая за механизм реакций «Бей, беги или замри», выбирает замереть. Я замираю. Мужчина снова входит в меня, толчок за толчком, и с моих губ срывается новый всхлип. Может, сейчас, когда я лежу на столе лицом вниз, и он трахает меня сзади, для него это не так уж глубоко. А может, ему от этого так же больно, как и мне. Может, это стоит его боли.

Он больше ничего не говорит. Просто врезается в меня снова и снова.

«Пожалуйста, пусть это поскорее закончится».

Я неотрывно смотрю на Рома, его глаза теперь закрыты, и, кажется, я даже не моргаю до того самого стона, до последнего нещадного толчка моего насильника, и пульсации осознания того, что он кончил.