— Илья… — у меня голос дрожит. — Ты что творишь?

— Я сказал. Убери. Руки. От нее, — выдавливает он сквозь зубы.

Даня только усмехается — спокойный, как будто мы тут обсуждаем погоду. Поднимает бровь:

— Ты вообще нормальный? В чем проблема?

— В тебе.

У меня внутри все обрывается. Я вырываюсь из Даниных рук — кошмар какой-то. Оглядываюсь: люди уже начинают коситься.

Илья делает шаг вперед — так близко, что они почти сталкиваемся лбами. Я быстро встаю между ними, спиной к Дане.

— Хватит! — шепчу я.

— Уйди с дороги, Катя! — шипит Илья.

— Иди домой, красавчик. Она со мной, — тихо бросает Даня.

У Ильи раздуваются ноздри. Он на грани. Я вижу: еще секунда, и он реально сорвется.

— Прекратите оба! — шепчу я. — Илья, я хочу поговорить… снаружи.

Он не отрывает взгляда от Дани — как хищник перед прыжком. Да что с ним?

— Сейчас, Илья, — я хватаю его за руку и тяну назад. — Нам надо поговорить.

Он будто не слышит.

— Сейчас! — повторяю я жестче и буквально тащу его через зал, к задним дверям, на террасу.

Там прохладно. Я увожу его в угол, подальше от людей. У него кулаки сжаты, плечи каменные, злость из него прет так, что воздух звенит.

— Ты вообще в своем уме? — шепчу я.

— А ты? — рычит он. — Ты все закончила со мной… ради него?

— Нет. Кто сказал, что «все закончено»?

— Я не идиот, Катя. Он к тебе липнет как банный лист.

Илья проводит рукой по волосам, пытаясь удержать себя в руках.

— Мы просто друзья, — шепчу я.

— Угу. «Друзья».

— Нет. — Я вскидываю руки. — Это мы с тобой были… «типа того». А мы с Даней друзья.

Илья криво усмехается.

— И без театра никак?

— Театр начался, когда ты стал разговаривать со мной как с пустым местом, — огрызаюсь я. — И, кстати, это ты хотел «по-простому».

— По-простому — без других людей, — отрезает он.

Я закатываю глаза.

— То есть тебе можно уехать с Варварой Вермонтовой, а мне нельзя жить с Даней?

— Я просто подвез ее. И все.

— Ну да, конечно, — сухо отвечаю я. — Верю-верю.

Он прищуривается:

— Он к тебе в офис забегает, когда ему скучно? Когда «хочется»? — говорит Илья, будто рисуя картину у себя в голове. — Теперь мне все ясно.

— Слушай, — я тыкаю его пальцем в грудь. — Если ты хочешь проводить со мной время, веди себя как взрослый. А не как обиженный подросток.

— Что? — он срывается громче, и несколько людей на террасе оборачиваются.

— Тише, — шиплю я. — Где тот нормальный Илья, который возил меня на море и был… человеком?

Он разводит руками.

— Я здесь, Катя.

— Нет. — Я качаю головой. — Сейчас ты — Илья Мельников — человек, который хочет все контролировать. И мне это не нравится. Никогда не нравилось.

— Я не могу стать другим, — глухо бросает он.

— Я не прошу кольцо и свадьбу, Илья. Я даже не прошу отношения в классическом понимании.

Он смотрит пристально.

— Тогда что ты просишь?

Я молчу секунду, собираюсь. Да, я могу тут обжечься. Но я устала жить так, будто любые чувства — это опасность. Хватит.

— Я хочу, чтобы ты дал нам шанс. И перестал превращаться в… неприятного человека каждый раз, когда тебе страшно, — говорю тихо.

— Мне не страшно, — выплевывает он.

— Да ладно, — я беру его руку. — Не прячься от меня. Я же вижу тебя насквозь.

Он отводит взгляд, злится.

— Я не хочу, чтобы он к тебе прикасался.

— Хорошо, — говорю я просто.

Илья резко смотрит на меня, будто не ожидал.

— Илья… я не хочу заканчивать это… что бы это ни было, — шепчу я. — Мне интересно, куда это может привести. Но я не хочу чувствовать себя униженной каждый раз, когда у тебя плохой день.

Между бровей у него пролегает складка.

— Можем просто попробовать… и ты хотя бы две минуты не будешь вести себя так, будто весь мир тебе должен? — прошу я.

— Я же сказал, я не меняюсь.

Я выдыхаю и, сама не знаю почему, встаю на носочки и целую его мягко. Он замирает, как будто это неожиданно для него.

— Я не сантехник, Катя, — бормочет он мне в губы, ладони ложатся мне на талию.

— Зато ты отлично справляешься с моими… «трубами», — шепчу я, и у него наконец появляется медленная, опасная улыбка.

— Ну… — он наклоняется ближе. — Там есть с чем работать.

Я улыбаюсь.

— Поехали домой?

— А твой «кавалер»? — сухо бросает он.

— Даня? — я пожимаю плечами. — Я сама разберусь. Ему просто надо было с кем-то прийти. Он через десять минут найдет тут красотку и забудет, как меня зовут. Не переживай. Правда. Мы друзья.

У Ильи на секунду мелькает самодовольство, и это раздражает, но и греет тоже.

— Если он еще раз меня спровоцирует — все, — тихо говорит он.

— Ладно, — киваю я. — Я поговорю с ним.

Илья будто вспоминает что-то и морщится:

— Я сегодня переехал. У меня там коробки. Дом не разобран.

— Мне все равно, — улыбаюсь я. — Я могу спать хоть на полу.

Он поднимает бровь.

— Кто сказал что-то про «спать»?

Я прикусываю губу.

— Я выйду через десять минут, — говорю я. — Надо попрощаться.

Илья держит мою руку так крепко, будто боится отпустить.

— Я не задержусь, — обещаю я.

Он тяжело выдыхает.

— Пять минут.

Я быстро целую его и возвращаюсь в зал.

Даня уже ушел в другое место, я оглядываюсь, ищу его. Нахожу в углу: он разговаривает с группой женщин, улыбается, сияет. Да, он правда умеет быть обаятельным. Он замечает меня, извиняется перед ними и подходит.

— Ну, слава богу ты отвязалась от этого… психа, — шепчет он.

— Эм… — я мрачнею. — Насчет этого…

Он закатывает глаза.

— Даже не говори.

— Нам надо поговорить.

— С продолжением? — усмехается он. — Давай, Катя.

— Хватит, — я смотрю прямо. — Я хочу понять, куда это пойдет.

— Зачем?

Я сглатываю.

— Потому что рядом с ним я перестаю быть… сломанной. Я снова чувствую себя собой. Мне нужно, чтобы ты был моим другом. Поддержал.

Даня что-то бурчит себе под нос.

— Он ненормальный.

— Может быть, — я пожимаю плечами. — Ты не против, если я поеду?

— Конечно, — резко бросает он. — Поезжай.

Я улыбаюсь осторожно. Даня целует меня в щеку.

— Давай. Пока.

— Ты точно не обиделся? — уточняю я.

Он расширяет глаза.

— Вообще нет. На сто процентов.

— Увидимся дома?

— Да.

Он разворачивается обратно к женщинам и уже через секунду полностью переключается.

Я выдыхаю с облегчением и иду к выходу. В животе нервный комок.

У входа стоит черный «Мерседес» на аварийке. Я подхожу, дверь щелкает — открыто. Сажусь на пассажирское, и от близости Ильи меня словно переключает: из «страшно» в «дико хочется» за две секунды.

— Привет, — шепчу я.

Он смотрит на меня так, что между нами искрит.

— Ты меня бесишь, — ровно говорит он.

Я улыбаюсь. Вот он. Тот самый.

— И я не собираюсь терпеть твои закидоны, Илья, — тихо отвечаю я. — Даже не думай.

Он собирается что-то сказать, но я опережаю:

— Молчи и поцелуй меня.

Он хватает меня за лицо и тянет к себе. Поцелуй горячий, злой, жадный, как будто он пытался сдержаться весь этот месяц, а потом ему надоело.

— Ты меня бесишь, — повторяет он мне в губы.

— И что ты будешь с этим делать? — шепчу я.

Его хватка усиливается.

— Увидишь.

Он резко трогается, и я сглатываю. Кажется, ночь будет… очень длинной.

Мы едем долго, и в какой-то момент город остается далеко позади. Темнота, лес по обочинам, редкие фонари.

— Это здесь твой новый дом? — я хмурюсь.

— Ага, — коротко отвечает он, не отрывая взгляда от дороги.

— Ты сегодня переехал?

— Сегодня.

— То есть… это твоя первая ночь тут?

— Да.

Мне хочется улыбаться. Мне нравится, что я рядом в первую ночь здесь. Но я стараюсь не показывать.

Илья сворачивает с основной дороги. В темноте мелькает каменная табличка, я не успеваю прочитать.

— Это твоя улица?

Илья коротко усмехается.

— Это моя подъездная аллея.

— Твоя… аллея? — я аж приподнимаюсь. — То есть вся эта земля — твоя?

У него на губах появляется след улыбки, пока мы поднимаемся по узкой дороге в гору. Фары освещают деревья.

— Это временно, — говорит он.

— В смысле?

— Я поживу так пару месяцев, пойму, что тут работает, что нет — и потом либо реконструкция, либо новый дом. Сейчас он… — он ищет слово, — очень «аутентичный».

— Я люблю аутентичное, — улыбаюсь я.

— А я люблю тебя, — бросает он, мельком глянув на меня.

У меня внутри все переворачивается.

— И я тебя люблю, — отвечаю я тихо, и сама не верю, что сказала это вслух.

Его ладонь скользит по моей ноге вверх, уверенно, собственнически.

— Через минуту покажешь, насколько.

Ну да. Вот он — настоящий Илья.

Мы подъезжаем, и я замираю, когда в темноте вырастает огромный дом.

— Ничего себе…

Он паркуется на круговой площадке и выключает двигатель.

— Да, — спокойно говорит он, будто это обычная двушка.

— Илья… — я выдыхаю. — Это правда твой дом?

Он наклоняется и целует меня.

— Пойдем.

Он выходит, открывает мне дверь, берет за руку и ведет к широкой веранде. Вокруг — поле, тишина и какие-то звуки животных вдалеке. Честно? Мне слегка не по себе.

— Включи фонарик на телефоне, — просит он.

Я включаю и подсвечиваю дверь. Илья достает связку ключей. Вставляет один — не поворачивается. Второй тоже.

— Да что с ними не так! — раздраженно бормочет он.

Я улыбаюсь: так непривычно видеть, что он с чем-то не справляется.

— Давай я? — предлагаю.

— Нет, — отрезает он. — Я вполне способен открыть дверь, Катя.

— Ага? — я поднимаю бровь.

Он смотрит на меня, во взгляде читается: «Не начинай».

Я хихикаю и сдаюсь:

— Ладно, командир.

Пока он мучает замок, я провожу ладонью по его спине и ниже — чисто из вредности.

— Вот так лучше, — бурчит он, не оборачиваясь. — Продолжай.

Он снова дергает связку.

— Почему тут столько ключей?

— Может, потому что у тебя много дверей.

— Которые сейчас полетят к… — он осекается и выдыхает. — Которые сейчас я сам выбью, если не откроются.

Наконец ключ поворачивается. Дверь распахивается с долгим низким скрипом, и от этого скрипа у меня мурашки. Мы заходим внутрь. Темнота, высокие потолки, запах дерева.

— Где тут свет? — шепчу я.

— Понятия не имею. Подсвети стены.

Я смеюсь и свечу фонариком, как в ужастике.

— О, вот! — показываю. — Рядом с дверью. Кто бы мог подумать.

Илья щелкает выключателем, и пространство наполняется светом.

Я замираю. Лепнина. Огромные окна. Дерево, старинные детали. Дом будто из фильма, и он… красивый. Очень.

— Илья, — выдыхаю я.

— Нравится? — тихо спрашивает он.

— Я в шоке. Это потрясающе!

Он смотрит на меня так внимательно, что у меня сжимается сердце.

Я правда не знаю, что между нами. Но оно заставляет меня чувствовать все: хорошее, плохое — и главное, живое.

— Спасибо, что позвал меня сюда в первую ночь, — говорю я тихо. — Это… много значит.

Он делает вид, что ему все равно, но голос становится мягче:

— Мне нужен кто-то… как щит. На случай призраков.

Я смеюсь и подхожу ближе. Илья обнимает, целует уже спокойно, глубоко. В этом поцелуе больше нежности, чем злости. На секунду мне кажется, что это… по-настоящему. Он убирает волосы с моего лба, смотрит вниз, будто хочет что-то сказать и снова проглатывает слова. Почему он так делает?

— Ты голодная? Или… — он кивает куда-то между нами. — Я не знаю, чего я хочу, — выдыхает он.

— А я знаю, — я беру его за руку. — Где твоя спальня?

— Где-то наверху. Я сам пока не понял.

Я смеюсь.

— Ты серьезно не знаешь, где твоя спальня?

— Грузчики собрали кровать, пока я был на аукционе. Я тут пробыл полчаса и уехал.

Мы поднимаемся по широкой лестнице. Наверху снова темнота, и я шепчу:

— Тут правда могут быть призраки?

— Расслабься. Ничего более пугающего, чем ты, нет, — отвечает он, и у меня внутри что-то щелкает: да, я его пугаю. В хорошем смысле.

Мы идем по коридору, он включает свет, открывается огромная спальня: резной потолок, красивая люстра, эркеры, подоконники-сиденья и массивная кровать с балдахином.

— Немного устаревшее, — бурчит Илья.

— Ты шутишь? Это шикарно! — искренне восхищаюсь я.

Он подводит меня к кровати, снимает с меня платье через голову и бросает в сторону. Его взгляд медленно проходит по мне, и я ощущаю этот жар кожей.

Я стою перед ним в белье — уязвимая, в его власти. И когда он смотрит мне в глаза, в них — чистое желание.

— Скучала? — спрашиваю я.

В ответ он целует так, что у меня подкашиваются ноги. Да. Он может сколько угодно скрывать эмоции. Но тело выдает его с головой.

Пока мы целуемся, он расстегивает на мне белье, стягивает вниз, ладони скользят по коже — и поцелуй становится еще глубже. Он сжимает меня, приподнимает, прижимая крепче, так, что у меня сбивается дыхание.

Его дыхание тяжелеет, и я… господи! Что этот мужчина делает со мной. Не знаю, была ли я вообще когда-нибудь с мужчиной, который так действует на меня физически.

Я стягиваю с него рубашку через голову, расстегиваю джинсы, и наши языки переплетаются. Напряжение между нами на пределе.

Я спускаю с него брюки, и он остается совсем без защиты. Илья улыбается мне в губы, а я тихо, радостно хихикаю, когда он подхватывает меня, и обвиваю ногами его талию.

Мы падаем на кровать, не прекращая целоваться; его тело — между моих ног, и он проводит собой по мне, дразня, не давая сразу получить желаемое. Смотрит на меня сверху, а я смотрю на него снизу ошеломленно.

Илья медленно входит, и у меня перехватывает дыхание, когда я поднимаю ноги выше. Он закрывает глаза и отстраняется.

— Что ты делаешь? — заикаюсь я.

— Презерватив.

— Нет, Илюш.

— Прекрати! — резко бросает он, слезая с меня.

Он мне больше не доверяет. Снова с нуля… да чтоб тебя!

Он неловко шарит в бумажнике, достает два презерватива, и я смотрю, как он надевает один. Когда он поворачивается ко мне, он уже другой. Моего «милого Илюши» больше нет. Илья Мельников — жесткий, беспощадный. И я не жалуюсь. Я люблю его и таким.

Он нависает надо мной и вместо той близости, что была минуту назад, поднимает мои ноги так, что колени оказываются почти у его плеч. Темными глазами он оглядывает меня и медленно ведет своей плотью по мне — туда-сюда, не торопясь.

— Ты этого хочешь? — шепчет он.

Я киваю, не в силах ответить.

— Ответь мне! — рявкает он.

— Да, — выдыхаю я дрожащим голосом.

Его глаза вспыхивают, и он входит резко, без извинений. Телу тяжело принять его сразу. Он сильнее прижимает меня к матрасу, не давая уйти. Я вскрикиваю, и он вдруг целует мое колено, а затем шепчет, почти касаясь губами кожи:

— Откройся.

— Я стараюсь, — морщусь я.

Он снова делает движение и меняет угол.

— Старайся сильнее.

Сквозь остроту проходит дрожь возбуждения, и я мягко улыбаюсь.

— Вот так.

Он снова двигается, и моя спина выгибается в знак согласия.

— Да… — выдыхаю я. Он отстраняется и снова входит, и у меня срывается стон. — Боже!

Тело наконец сдается, становится легче, и он темно улыбается.

— Вот так, малышка… откройся. Пусти меня.

Илья иначе укладывает мои ноги на своих плечах и мягко целует мою ступню. От этого — странно, у меня в груди вздрагивает что-то очень живое. Он прямо здесь со мной. Я знаю это. Он отстраняется и снова входит глубже; тело будто само тянет его ближе: оно готово. Меняет движение, и меня пробирает дрожь где-то внутри. Никто не делает это так, как Илья Мельников. Он будто создан для этого.

Он усиливает темп, глубоко, жестко, и я закрываю глаза, проводя ладонями по его крепкой спине, чувствуя рельеф. Его губы у меня на шее, у уха. От его дыхания по позвоночнику бегут мурашки. Ощущение его власти разгоняет кровь, и он вдруг отстраняется, опускается ниже, чтобы коснуться самых чувствительных уголков моего тела… и это сводит меня с ума.

Я никогда не была с мужчиной, который делает так: он может остановиться посреди секса, чтобы снова довести меня до предела — ему это нравится. И мне тоже. Это разрывает меня на части. Илья держит меня так, будто я принадлежу ему, на его лице — чистое наслаждение: от этого я не могу не улыбнуться.

Илья Мельников делает это не ради меня. Он делает это потому, что ему самому это нужно, и ничего горячее я в жизни не видела и не чувствовала.

Я дергаюсь от волны наслаждения, тело содрогается, и меня мощно накрывает — до темноты в глазах. В следующее мгновение он переворачивает меня на живот и ставит на колени. Он входит глубоко и дальше действует так, что я не могу ни думать, ни говорить — только держаться.

Сильные, тяжелые движения; звук наших тел в комнате становится все громче. Его пальцы сжимают мои бедра почти до боли, и это… неправдоподобно хорошо. Вот каким, наверное, и должен быть секс. Жарким, сильным, настоящим. Где действует единственное правило — никаких правил.

Он меняет мою позу, прижимая плечи ниже, и начинает стонать — низко, хрипло. Он уже не контролирует себя: тело само берет то, что ему нужно. Берет от моего тела. Илья Мельников — это много. Очень много.

— Сильнее! — рычит он. — Давай сильнее!

Я сжимаюсь изо всех сил, у него подрагивают ноги, он срывается на резкий звук, удерживая себя глубоко, и меня накрывает — еще раз. Я утыкаюсь лицом в матрас, а он замедляется, постепенно отпуская напряжение до конца.

Мы возвращаемся на землю. Илья падает на меня сверху, мы оба мокрые от пота. Я чувствую его сердце, оно колотится рядом с моим.

— Кровать работает, — тяжело выдыхает он.

Я сонно улыбаюсь, полностью выжатая.

— Еще бы.

Я просыпаюсь от того, что матрас прогибается, — Илья встает. Слышу шаги, шум воды, шорох сумки.

— Ты куда? — сонно спрашиваю я.

— Я голодный, — бурчит он. — Мы вчера не ели.

Я улыбаюсь, натягивая на себя простыню.

— Мы… ели. Просто не еду.

— Я про нормальную еду, — фыркает он.

Я сажусь.

— Я сделаю завтрак.

— Тут нет продуктов.

— Блин!

Он хватает меня за руку и тянет:

— Поехали найдем что-нибудь.

Я иду в ванную, и когда возвращаюсь, Илья уже ждет меня внизу. Накидываю его рубашку и спускаюсь.

Илья стоит в гостиной и резко распахивает шторы.

— Это еще что такое?.. — бормочет он.

Я слышу странный звук, будто кто-то стучит по стеклу мелкой дробью.

— Что за шум? — хмурюсь я.

— Не знаю, — отвечает он, напряженно оглядываясь.

Мы идем по комнатам, открываем шторы одну за другой.

— Может, кто-то в стенах? — осторожно говорю я.

Илья широко раскрывает глаза.

— Кто?

— Не знаю… крысы?

— Что?! — он резко поворачивается. — Только не это!

Чем ближе мы к задней части дома, тем громче становится стук.

Илья идет, выставив руки вперед, как будто ждет нападения.

— Что там вообще может быть? — шепчет он, затаив дыхание.

— Не знаю…

Он осторожно заглядывает в щель между шторой и дверью, потом выпрямляется с таким выражением лица, будто ему показали что-то оскорбительное.

— Что там? — спрашиваю я.

— Утки.

— Что?

Он резко распахивает шторы, и я вижу целую банду уток, которые клюют стекло и толпятся у двери, как будто это их дом, а мы тут лишние.

— Что они делают? — ошарашенно спрашиваю я.

Илья распахивает дверь и рявкает:

— А ну пошли вон!

И в ту же секунду утки… влетают внутрь. Прямо под его ноги.

— Да вы издеваетесь?! — орет Илья.

Они несутся по дому, хлопают крыльями, крякают, устраивают хаос.

— Валите! Вон из моего дома! — Илья почти в панике.

Я не выдерживаю и начинаю смеяться так, что с трудом стою на ногах.

Утки почему-то решили, что им нужен именно Илья: подпрыгивают, толкаются, напирают на него, как на главного по кормежке. Илья вылетает на улицу, и вся эта утиная шайка мчится за ним по дорожке.

— Позови кого-нибудь! — кричит он мне через плечо.

Я сгибаюсь пополам от смеха.

— Кого?! Утиный спецназ?!

Илья оборачивается, злой, растрепанный, и от этого он выглядит еще красивее — и еще смешнее.

— Катя, это вообще не смешно!

А утки в этот момент снова дружно атакуют, и он отступает, размахивая руками, как дирижер апокалипсиса.

Я хохочу так громко, что у меня слезы текут. Похоже, призраков в «Зачарованном» нет. Зато есть утки. И они явно выбрали себе хозяина.