Я перекрываю воду, выхожу из душа и заворачиваюсь в полотенце. Илья стоит у зеркала и медленно ведет бритвой по щеке.

— Это не больно? — спрашиваю я.

— Нет. — Он споласкивает бритву под горячей водой. На нем только белое полотенце на бедрах, и выглядит он так, что у меня голова слегка кружится.

— Меня бесит этот скрежет, — признаюсь я и, завороженная, опираюсь на раковину, наблюдая.

— Привыкаешь. Я бреюсь уже… — он на секунду задумывается, — двадцать один год.

Я сажусь на тумбу напротив.

— Ты такой старый.

— Спасибо, — бурчит он и постукивает бритвой по краю раковины. — Хотя… возраст — штука относительная. Возраст мужчины равен возрасту женщины, которую он трогает.

Илья приподнимает брови.

— Значит, мне… двадцать семь.

Я вырываю у него бритву.

— Давай я попробую.

— Я тебе не аттракцион, Катя.

Я хихикаю, поднося бритву к его лицу.

— Да ладно… вчера ты отлично меня покружил.

Он усмехается и подтягивает меня ближе, посадив удобнее на тумбу.

— И тебе понравилось.

Я кусаю губу, делаю серьезное лицо и очень старательно провожу бритвой по щеке. Илья закрывает глаза.

— Плохая идея.

— Какая именно? — невинно уточняю я.

— Женщина с бритвой рядом с моим горлом. Обычно это ничем хорошим не заканчивается.

Я смеюсь.

— Между прочим, у меня отлично получается.

— Я решу, насколько отлично.

— Тогда зачем ты вообще бреешься в отпуске?

— Потому что хочу тебя целовать, а щетина колется, — отвечает он и наклоняется ближе.

— О-о… первая твоя жертва ради меня, — тяну я. Потом запускаю ладонь в его растрепанные волосы и сюсюкаю: — Ты такой лапочка… пупсик.

Он закатывает глаза.

— Давай быстрее. И не называй меня «пупсиком». Это унижает мою мужскую гордость.

— Ой, мистер Мельников, вы же понимаете, что к концу недели будете у меня на побегушках? — дразню его.

Он отбирает бритву.

— Не рассчитывай.

— А что мы делаем сегодня? — спрашиваю я.

— Все, что захочешь.

— О… вариантов бесконечно много, — мечтательно улыбаюсь я.

Илья тщательно промывает бритву, потом берет мою косметичку, достает блистер с таблетками и внимательно изучает. Выдавливает одну — сегодняшнюю — и держит на кончике пальца, как будто вручает награду. Я забираю, запиваю водой.

— Когда ты в последний раз сдавала анализы? — неожиданно спрашивает он.

— Зачем?

— Просто хочу знать.

— Зачем? — повторяю я, уже подозревая.

Он смотрит на меня спокойно.

— Я не хочу пользоваться презервативами в этой поездке.

Я нахмуриваюсь.

— Почему?

Он пожимает плечами и пытается поцеловать меня.

— Просто не хочу.

— Нет. — Я отклоняюсь.

— Почему нет? — он искренне удивлен. — Я вообще ни разу… без них.

Я смотрю на него, будто мозг завис.

— Ни разу?

— Ни разу.

— Тогда почему вдруг со мной?

— Не знаю. Просто хочу.

— Ну… придется потерпеть, — говорю я и спрыгиваю с тумбы. Иду в спальню, открываю гардероб и начинаю искать, что надеть. Илья идет следом.

— Почему?

— Потому что для меня это слишком… близко. Это про доверие. Такое может быть только с человеком, который с тобой не на неделю.

— Так мы же и есть пара.

— На неделю, Илья. Это не считается.

— Мы же договаривались: легко, но без других. И мы увидимся дома, — добавляет он, и я замечаю, как у меня предательски тянутся уголки губ.

Он упирает руки в бока, изображая возмущение:

— Скажи честно… ты так делала с кем-то еще?

— Конечно. Для этого у людей и бывают отношения.

— Ну, вот. Я твой парень… на неделю.

Я закатываю глаза, достаю одежду и раскладываю на кровати.

— Это должно хоть что-то значить, — упрямится он.

— Почти ничего, — отвечаю я, скидываю полотенце и натягиваю плавки от купальника.

Илья обнимает меня, пытаясь уговорить по-хорошему, и целует в шею.

— Я сделаю так, что ты не пожалеешь.

— Нет. Закрыли тему, — я выскальзываю из его рук и надеваю верх купальника. — Одевайся. Мы выходим.

— Куда?

— Куда угодно, только подальше от кровати, — улыбаюсь я.

Он обнимает меня за талию и прижимает к стене.

— Это тебя не спасет. Мне кровать не нужна. Я могу делать это на любой поверхности.

Я смеюсь в голос.

— Замолчи, гений. Не будет этого.

Южный берег Канарских островов точно такой, каким я его представляла. Солнце, море, песок — вокруг красота, непередаваемая словами. Мы ужинаем в самых уютных местах, валяемся на пляже часами и до ночи сидим в маленьких прибрежных барах, потягивая коктейли.

Здесь все похоже на открытку: старые разноцветные домики на скалах, узкие улочки, вид на воду. Ощущение, будто мир наконец-то расслабился от вечных забот.

Три дня. Всего три дня, и я уже фанатка Ильи Мельникова.

Мы болтаем часами, смеемся, едим что-то вкусное и будто заново учимся быть рядом. Это не вызывает неловкости и совсем не как в кино. Это как-то… естественно. Тепло. Как будто я всю жизнь искала именно это чувство.

Илья спит рядом, его длинные ресницы дрожат, губы чуть приоткрыты. Простыня сбилась у него на бедрах, грудь ровно поднимается и опускается.

Он открылся для меня с другой стороны. Впервые в жизни мне кажется, что меня слышат. Да, звучит странно, даже для меня. Потому Илья никогда не был внимательным слушателем.

Я лежу на боку, подпираю голову локтем и смотрю на него уже больше часа. Мне надо бы в туалет, но я не хочу вставать, не хочу терять этот вид. Я веду взглядом по его плечам, груди, животу — к полоске черных волос внизу, исчезающей под простыней. Смуглая кожа, темные волосы… физически он потрясающий.

Но у Ильи есть секрет. Такой, что способен рушить планы и разрывать людей изнутри. Его сердце — его сила. И, наверное, оно не мое. Но я буду помнить эту неделю всегда. Потому что я держала эту силу в руках. Хоть и ненадолго.

Он открывает глаза, хмурится, фокусируется на моем лице и расплывается в медленной, опасно-красивой улыбке. В той самой, от которой я уже зависима.

— На что смотришь? — шепчет он, притягивает меня на грудь, обнимает крепко и целует в лоб.

— На твою козлиную физиономию, — бормочу я.

Он тихо смеется — низко, хрипловато, и это ощущается кожей.

— Бе-е-е, — изображает он.

Я фыркаю.

— Козлы так не делают.

— А как делают?

— Не знаю, но точно не так.

Он переворачивает меня на спину и накрывает собой, целует мягко, почти лениво.

— Тогда сделай так, чтобы я застонал, — шепчет он и вставляет колено между моих ног, заставляя меня раскрыться.

Я смотрю на него и улыбаюсь. Ну что за мужчина.

— То есть… как козел? — дразню я.

Он усмехается.

— Я бык, Катя. Я тебе говорил.

Илья

Катя идет впереди по тропе. Черные леггинсы, белый топ, светлый хвостик покачивается, — вид у меня такой, будто я попал в музей, где выставили самую горячую женщину на планете.

Мы поднимаемся на вулкан Тейде. Круто, местами даже слишком. Катя оборачивается и показывает на вид:

— Илья, смотри!

Мы замираем. Внизу — море как огромное стекло, и сам Тенериф где-то далеко-далеко. Катя улыбается ветру, а я смотрю на нее.

— Красота, — шепчет она.

— Да, — улыбаюсь я, смотря на нее.

Катя ловит мой взгляд и смущенно улыбается:

— Я вообще-то про пейзаж.

Я беру ее руку и целую кончики пальцев.

— Я понял.

— Сделаем фотографию? — спрашивает она.

— Если хочешь.

Она достает телефон, прижимается щекой к моей щеке и делает снимок на фоне моря.

— Хочу посмотреть, как ты выглядишь… до того, как понесешь меня наверх на спине, — заявляет она.

Я смеюсь.

— Солнце, если ты хочешь эффектно улететь вниз и умереть героиней, попроси меня тебя нести.

Она разворачивается и продолжает подъем как ни в чем не бывало.

— Я тебя могу понести, — спокойно отвечает она.

— Даже не сомневаюсь, — фыркаю я. — Лошади тоже могут.

Она смеется.

— Я давно не ходила в горы… с тех пор, как родители умерли.

Я хмурюсь. Она впервые говорит об этом.

— Оба?

Она продолжает идти впереди.

— Да. Их не стало шесть лет назад. Автокатастрофа.

Меня будто ударяет в грудь.

— Мне жаль.

— Мне тоже.

Мы идем молча какое-то время.

— Какими они были? — спрашиваю я.

Она оборачивается:

— Мама была как я.

— То есть… помешанная на сексе? — автоматически ляпаю я.

Она заливается смехом.

— А папа был самым добрым человеком на земле.

Я слушаю, поднимаюсь и чувствую, как в горле что-то сжимается.

— У нас была одна традиция на праздники, — говорит она.

Я пыхчу — подъем зверский.

— Какая?

— Мы ели «Рафаэлло».

Я невольно улыбаюсь.

— Смотрим кино — «Рафаэлло». Что-то отпраздновали — «Рафаэлло». Когда я получила первую работу, папа встретил меня с «Рафаэлло».

— Я сто лет их не ел, — говорю я.

— Я тоже… с тех пор, как папы не стало.

Мы идем дальше.

— А твои родители какие? — спрашивает она.

Я думаю.

— Занятые.

Катя оборачивается и удивленно хмурится:

— И тебя это не бесит?

— Не всегда, — отвечаю я после паузы. — Просто… у меня никогда не было этого детского времени, чтобы болтаться без дела, скучать, быть просто ребенком.

Катя слушает.

— С семи лет я в пансионе. Каникулы — вечная гонка из одного курорта в другой. — Я пожимаю плечами. — Я не знаю…

Слова заканчиваются сами.

— Ты бы отправил своих детей в пансион? — спрашивает она.

— Ни за что.

Катя разворачивается.

— А что бы ты сделал иначе?

— Уделял бы им больше внимания.

Она останавливается.

— У тебя не было времени с родителями?

— До сих пор нет.

Катя смотрит на меня внимательно.

— А братья?

Я улыбаюсь.

— Братья… Они занимают слишком много времени, но я их обожаю.

Катя хихикает и идет дальше.

— Мы в детстве держались только друг за друга. Они для меня — все.

Мы молчим минуту.

— Нас с ранних лет готовили к тому, что мы должны будем тянуть «Мельников Медиа». И иногда мы все бесимся, что нам будто не оставили выбора.

Я сам не понимаю, зачем говорю ей это.

— Мне, наверное, стоит заткнуться, — выдыхаю я. — Подъем становится еще круче.

Катя смеется:

— Ага. Пора нести меня на спине, Мельников. Впечатли меня своей мощью.

Я смеюсь, и мы продолжаем идти.

— Знаешь, иногда я думаю: лучше бы ты был сантехником, — вдруг говорит она.

— Почему?

Она поворачивается ко мне.

— Потому что тогда мне не пришлось бы делить тебя. И ты был бы обычным… простым… и мог бы в меня по-настоящему влюбиться.

Я смотрю на нее, и у меня внутри все будто сжимается. Это и правда было бы так легко.

Я улыбаюсь мягко.

— Это самое приятное, что мне когда-либо говорили.

Катя смеется и разворачивается обратно к тропе:

— Если это самое приятное, значит, вокруг тебя много неприятных людей.

— Так и есть, — усмехаюсь я. — Но трубы я, между прочим, умею прочищать отлично. Так что я сантехник… в каком-то смысле.

Она смеется в голос.

— Знаю. И очень хороший.

Я лежу на шезлонге, потягиваю коктейль. Солнце уже клонится к воде, волны шуршат у берега.

Катя играет с детьми в волейбол у кромки воды. Смеется, болтает с ними так, будто они знакомы сто лет. Она такая… свободная. Счастливая. В белом купальнике — идеальная, живая.

Спокойствие. Вот что она мне приносит. Спокойствие, которого я, кажется, никогда не чувствовал.

Мне не надо изображать кого-то. Я могу быть собой. Ей не важны мое имя, деньги, статус. Она вообще не старается впечатлить: без макияжа, без укладки. Мы оба, кажется, ни разу не заглянули в зеркало. И это… освобождает.

Я достаю телефон, открываю сообщения и улыбаюсь, увидев имя «Пинки».

Соскучился.

Привет, Эдик.

Надеюсь, у тебя все прекрасно?

У меня тоже все неплохо: новый парень оказался лапочкой.

У нас холодрыга, мечтаю о солнце… в следующем году тоже хочу сбежать.

Наслаждайся поездкой — и скоро вернешься к своей «мусорной науке».

Пинки

💋

Я усмехаюсь. Смех Кати снова перекрывает шум волн, и я поднимаю глаза на играющих.

Самая странная дружба в моей жизни. Пинки Лера — полная противоположность женщинам, с которыми я обычно бываю. Но она меня понимает. И я почему-то понимаю ее. И мне это нравится. Что ей ответить?

Мы идем домой по берегу, держась за руки.

— Я тебе кое-что купил, — говорю я.

— Что? — Катя смотрит на меня снизу вверх и улыбается.

Сейчас может получиться как угодно… Я лезу в карман и достаю две «Рафаэлло».

Катя замирает. И ее глаза тут же наполняются слезами. Вот же…

— Я… просто подумал… — начинаю я, спотыкаясь. — Последний вечер и все такое…

Она смотрит на меня, потом мягко улыбается и поднимается на носочки, целует.

— Спасибо, — шепчет она и забирает одну. — Ты такой… добрый.

Меня называли по-разному. Но добрым еще не называли.

Катя садится на песок, хлопает ладонью рядом — мол, садись. Мы оба шуршим фантиками. Она смотрит на свою конфету, и по щеке медленно катится слеза. Я не уверен, правильно ли я сделал.

Я обнимаю ее за плечи, и мы едим: я молча, она сквозь слезы. Я чувствую, как в ней поднимаются воспоминания и любовь и накрывают ее с головой. И я вдруг тоже начинаю хотеть быть «простым сантехником».

Лунный свет льется в окно, когда я медленно снимаю с нее платье. С Катей что-то произошло после этих конфет, будто ее защита стала тоньше. Я вижу в ней новую уязвимость, и от этого у меня сносит крышу еще сильнее.

Мы целуемся — нежно, жадно, не отрываясь, руки торопятся, мешают друг другу. Хочется быть ближе. Еще ближе.

Катя стягивает с меня шорты, и я укладываю ее на кровать.

— Ты понимаешь, какая ты для меня красивая? — шепчу я.

Она улыбается, и у меня сердце сжимается.

— Подожди, — я тянусь за презервативами.

— Илюш… не надо, — шепчет она.

— Не надо что?

— Не надевай. Я хочу тебя… полностью. Сегодня.

Мы смотрим друг на друга, и меня прошибает горячей волной. Эта женщина…

Я ложусь на нее, потому что желание быть рядом становится невыносимым. Мы целуемся, держим друг друга, и с близостью, которой я раньше не знал, она принимает меня и будто удерживает. И ломает меня навсегда.

Катя

Самолет останавливается на полосе, и мне хочется просто лечь на пол и устроить истерику. Я не выхожу. Не заставите.

Илья тяжело вздыхает, смотрит вперед, потом переводит взгляд на меня.

— Мы дома.

— Ага, — натягиваю огромную фальшивую улыбку. — Ура.

Он тихо смеется и целует меня.

— Понимаю.

Стюардесса — как ее зовут, я так и не запомнила — выходит из своей «каморки», забирает наши вещи и несет к выходу. Пилоты открывают дверь.

— Приятно было лететь с вами, — Илья улыбается и жмет им руки.

— Спасибо, хорошего вечера, — отвечают они.

На борт поднимается сотрудник с багажом.

— Эти три? — уточняет он.

— Да, спасибо, — отвечает Илья.

Я выхожу — и меня буквально бьет ледяной стеной. Москва встречает снегом, белой мокрой кашей и холодом. Ужас! Ну почему я не южанка?

Илья выходит следом и морщится.

— Бр-р…

У трапа нас ждет машина — черный «Ауди». Не тот пафосный лимузин, что я ожидала увидеть. За рулем девушка, она улыбается и открывает заднюю дверь. Так… а это кто?

— Привет, — говорит Илья и жестом предлагает мне сесть первой.

Он забирается следом, закрывает дверь. Водитель поворачивается:

— На VIP-паркинг, минус первый?

— Да, спасибо, — отвечает Илья и берет мою руку, укладывая ее к себе на колени. Целует пальцы.

Я хмурюсь.

— Я попросил Андрея подогнать мою машину. Хочу сам отвезти тебя домой.

— А… — Во мне теплится надежда на большее, но я тут же сама себя одергиваю. Скорее всего, просто не хочет, чтобы Андрей видел мое кислое лицо, когда я выйду. — Класс, — вру я.

Через несколько минут мы в подземном паркинге. И правда — на самом удобном месте стоит черный «Мерседес».

Я задумываюсь: а как Андрей теперь доберется домой? Тут есть водитель для водителя?

Илья кладет мои вещи в багажник, и еще через десять минут мы едем ко мне. Он тихий, собранный, обе руки на руле. А я смотрю в лобовое стекло и мысленно придумываю план: связать его, спрятать в багажник, угнать самолет и заставить всех развернуться обратно на Тенериф.

Я уже чувствую эту дистанцию. Здесь он не мой Илья из отпуска. Здесь он — Илья Мельников, холодный генеральный директор, тот самый.

Правда в том, что мы почти не знаем друг друга. И это бесит. Если ему нужно было без обязательств, почему он был таким нежным? Таким внимательным? Он вообще понимает, что делал?

На Канарах было проще, — мы знали, что время ограничено. Неделя, красиво перевязанная ленточкой. А теперь… мне тревожно.

Я уже понимаю: я не готова отпустить его. И, может, у нас есть шанс, потому что мы слишком хорошо совпадаем. Я надеюсь, что он чувствует то же самое.

Машина останавливается у моего дома. Илья глушит двигатель, кладет руку на руль и смотрит на меня.

— Спасибо, — шепчу я.

Он кивает, не отводя глаз.

— Это была лучшая поездка в моей жизни.

Он улыбается так, что у меня внутри все сворачивается.

— У меня тоже.

Я делаю вдох.

— Ты… — я не должна этого говорить, но слова сами вылетают. — Хочешь зайти?

— Не могу, — его взгляд уходит вперед. — У меня миллион писем перед завтрашней работой. Я неделю не открывал ноутбук, завтра задержаться не смогу — вечером мероприятие. Если не разгребу сегодня, вся неделя пойдет наперекосяк.

— А-а… — киваю я, представляя этот «миллион».

Его ладонь скользит по моей ноге.

— Ты плохо на меня влияешь, Лаврова. Я никогда не отдыхал так… без работы.

Я улыбаюсь.

— Ну… тебя приятно отвлекать.

Мы смотрим друг на друга, и в воздухе висит что-то неприятное. Похоже на… сожаление.

— Ладно, — выдавливаю я улыбку.

— Ладно… — повторяет он.

Мы молчим секунду, будто оба чего-то ждем. Кто первым скажет? Когда мы увидимся снова? Не спрашивай. Держись спокойно.

Я открываю дверь.

— Я пойду.

— Хорошо.

Он выходит, открывает багажник.

Нет, я не буду давить. Илья говорил, что это просто секс, хоть я и знаю, что это не только он. Если он передумал, то должен сделать шаг.

— Донести чемодан до двери? — спрашивает он.

— Нет, — забираю у него ручку. — Я сама. Спасибо.

Опять это молчание — густое, невысказанное.

— Пока, Катя, — он наклоняется и целует меня мягко.

И от этого поцелуя мне становится хуже. В нем нет огня, нет обещания, нет «сейчас прижму тебя к машине». Он какой-то… грустный.

Я отступаю.

— Пока.

Поднимаюсь по ступенькам, оборачиваюсь, машу рукой. Он машет в ответ — садится в машину и уезжает, не дожидаясь, пока я зайду.

Внутри пустеет. Он уехал.

Я смотрю, как машина исчезает за поворотом, и захожу домой. Ну отлично.

— Я дома! — кричу я.

Даниил вылетает из комнаты.

— Привет, дорогая! — смеется он, обнимает меня, держит за плечи и оглядывает с головы до ног. — Ты шикарно выглядишь. Загар тебе очень идет. Ну? Как все прошло?

— Отлично, — улыбаюсь я. — Мне было очень хорошо.

Его лицо сразу становится серьезным.

— «Очень хорошо» — это что значит?

— Это значит, что мне было очень хорошо, — повторяю я. — Как можно плохо отдохнуть на море?

— И? — он поднимает бровь.

— Илья был… — я ищу слово. — Потрясающий.

Я оседаю на диван, Даниил садится рядом.

— Я думал, ты вернешься по уши влюбленная, он разобьет тебе сердце, а я найму киллера.

— Нет, — я улыбаюсь грустно. — Хотя… в него очень легко влюбиться.

— Что случилось?

— Ничего. Он просто… невероятный. И, как он говорил, это была неделя. Он не обещал лишнего, а я не хочу накручивать, но мне бы очень хотелось увидеть, куда это может привести.

Даниил кивает, переваривая.

— Ну, если у него есть хоть немного мозгов, он придет и больше тебя не отпустит.

Я улыбаюсь — от его слов становится чуть теплее.

— Да… я тоже так думала.

— Ты ела? — спрашивает он.

— В самолете. А ты?

— Нет, готовить лень.

— Пойдем куда-нибудь, если хочешь.

— Правда? — он улыбается и обнимает меня.

Я кладу голову ему на плечо.

— Тайскую? Будешь смотреть, как я ем острое? — спрашивает он.

— Конечно, — улыбаюсь я. — Пойдем.

В понедельник утром я захожу в лифт, как звезда, и нажимаю кнопку своего этажа с таким видом, будто у меня все под контролем. Что будет, то будет.

Илья не позвонил вчера вечером. Не знаю, почему я вообще ждала. Он и не написал. И… это неважно. Почти. У меня все нормально. Все хорошо. Я просто держусь.

Это был лучший отпуск в жизни, и на этом точка.

Я делаю вид, что мне легко, и странно, но от этого действительно легче. По крайней мере, я точно знаю: мое сердце еще умеет биться. Я где-то там, внутри. Немного поломанная. Но живая. И, как бы ни было больно, впереди у меня точно будет счастье, я это чувствую.

Я улыбаюсь, входя в офис. Было красиво, пока это было. Я надеюсь на продолжение, но впервые за долгое время понимаю: даже если его не будет, — я переживу.

Одиннадцать утра. Стук в дверь.

— Катя, — говорит знакомый голос.

Я поднимаю голову — это Илья. Улыбка сама растекается по лицу.

— Привет!

— Отчет по использованию поисковиков, который я просил, готов? — резко спрашивает он.

Я моргаю, будто меня облили холодной водой.

— Нет… но я могу сейчас собрать. Нужно?

— Спасибо. Быстро. Мне он нужен через час.

Он холодный. Отстраненный. Тот Илья, которого я помню по офису. Я пытаюсь поймать его взгляд.

Он будто чувствует и раздражается:

— Только не смотри на меня так. Я не в настроении, — бросает он и выходит.

Я смотрю ему вслед.

Что значит «так»? Как я на него смотрела? Как девочка, которой дали конфету и тут же забрали? Наверное.

В столовой все плывет. Я сижу с чаем, почти ничего не слышу.

— Вы видели Илью Мельникова сегодня? — говорит кто-то за столом.

— С загаром он такой горячий, — отвечает другая.

У меня по спине пробегает неприятная волна, я слушаю.

— Наверняка провел отпуск на яхте с моделью, — фыркают. — Или вообще женился.

— Он не женится на модели, — вмешивается женщина постарше. — Мельников не из таких.

Я поднимаю глаза.

— В смысле?

— Он женится на художнице. Или писательнице. Или на какой-нибудь благотворительнице.

— Почему вы так думаете?

— Он глубокий. Разве вы не замечали, чем он интересуется?

— Чем?

— Искусством. У него будет женщина «не как все». Поэтому он так охраняет личную жизнь: чтобы случайные интрижки с пустышками не испортили ему шансы, когда он встретит «ту самую».

У меня внутри все падает. Пустышки.

Я отпиваю чай и чувствую, как подступает тошнота. Вспоминаю его слова: «Не смотри на меня так. Я не в настроении». Это я сейчас — одна из этих «пустышек»?

— Катя, проснись, — Даниил садится на край кровати.

Я с трудом разлепляю глаза. Ночью почти не спала, все думала об Илье.

Он не позвонил, не написал. Я вообще не понимаю, что между нами происходит, но то, как он разговаривал со мной вчера, — это точно не нормально.

— Смотри, — Даниил сует мне в лицо сложенную газету.

— Что? — хмурюсь я.

— Смотри.

Я щурюсь, фокусируюсь на заголовке.

«Илья Мельников покидает гала-вечер с Варварой Вермонтовой».

Я резко сажусь и выхватываю газету.

Смотрю на фото: Илья в смокинге, рядом — красивая темноволосая женщина. Они на заднем сиденье его черного «Майбаха». За рулем Андрей.

— Когда это снято? — шепчу я.

— Вчера вечером.

Я поднимаю на Даниила глаза.

— Что… происходит?..