Я смотрю на себя в зеркало в туалете ресторана. Щеки горят, глаза блестят так, будто я только что выиграла жизнь. Кто ты вообще такая и что ты сделала с Катей?

Еще минуту назад я нервничала, а через минуту уже… липла к Илье так, что самой стыдно. Мы даже толком не поели.

Господи! Я веду себя как подросток, который мечтал о прикосновениях сто лет. Потрясающе! Сыграла «холодную королеву», называется.

И тут всплывают мерзкие строчки из моего вчерашнего гугла: «Пресса ласково прозвала его Казановой, он умеет заставить женщин делать все, что он хочет».

Ну да. Умеет. И вот я уже одна из этих женщин. Отлично.

Я мою руки медленно, поправляю волосы, задерживаюсь специально — честно говоря, мне хочется просто сбежать. Этот мужчина делает со мной такие вещи… и я не узнаю себя.

Но я все-таки возвращаюсь в наш отдельный зал и сажусь на свое место.

Илья развалился в кресле, бокал в руке, взгляд спокойный, оценивающий.

— Все нормально? — спрашивает он.

— Да, — я беру свою «маргариту».

— Ты замолчала.

— Ага… — я пожимаю плечами. — Мне немного неловко.

На его лице мелькает хмурость.

— Из-за чего?

— Забей. Ерунда, — я делаю глоток. Зачем я вообще это сказала?

Он смотрит внимательнее.

— Катя.

Вот это «Катя» у него — как предупреждение. Я вздыхаю.

— Я просто… не могу поверить, что… так сорвалась.

— В каком смысле?

Я смотрю на него и понимаю: он реально не считает это чем-то особенным. Для него это обычное дело.

— В смысле… мы сели — и через две минуты я уже… прилипла к тебе на твоем кресле, как будто у меня мозг выключили.

Он не смеется. Даже не усмехается. Он просто смотрит прямо.

— И что тут стыдного?

— Забей, — я резко ставлю бокал. — Поехали? Ты же хотел «кофе».

— Нет, — спокойно отвечает он. — Объясни, что ты сейчас сказала.

— Илья…

— Не «Ильякай» мне, — бросает он резко, но не громко. — Что ты имела в виду?

Я молчу, потому что как это объяснить, не унизив себя еще сильнее.

Он подается вперед, голос становится мягче.

— Здесь только мы. И все, что происходит между нами, — это только наше. Понимаешь?

Я смотрю на него.

— И, если тебе стыдно из-за того, что тебе со мной хорошо… — он пожимает плечами, — тогда зачем мы вообще это начали?

— Ты умеешь делать так, чтобы я чувствовала себя дурой, — шепчу я.

— Потому что ты сейчас ведешь себя как дурочка. — Илья спокойно делает глоток вина. Потом смотрит на меня в упор. — Катя, я не про «вполсилы». Мне нравится страсть. И мне нравится, когда женщине хорошо.

Я сглатываю: от того, как он это говорит, у меня пересыхает во рту.

— Ты будешь стыдиться каждый раз? — спрашивает он.

— Говори тише, — шиплю я, хотя мы действительно одни.

Он демонстративно оглядывается вокруг.

— Мы одни. И всегда будем одни. В нашей спальне не будет третьих лиц.

Он наклоняется ближе, берет мое лицо ладонью и проводит большим пальцем по нижней губе.

— Не наказывай себя за то, что ты почувствовала что-то новое, — шепчет он. И целует меня — медленно, нежно.

Я таю. Просто распадаюсь.

— Я могу тебя подталкивать, — тихо говорит он, не отрываясь от моих губ, — но только туда, куда тебе самой нужно. Поняла?

Я киваю.

Он целует меня еще раз — коротко, будто закрепляет результат.

— Перестань себя судить. Иначе у нас ничего не получится.

Я снова киваю, и мы остаемся рядом, лбом ко лбу, дышим. Он целует меня в щеку — так просто, так по-домашнему, что у меня внутри что-то сжимается. Между нами появляется интимность, которой не должно быть.

Каждое его слово будто «правильное», будто он учит меня роли, которую сам придумал. Под себя. Под свои желания. И самое страшное: у этой «игрушки» есть сердце. И я чувствую: оно уже в зоне риска.

Мы даже не начали по-настоящему… а мои защитные стены уже трещат. И, похоже, от Ильи Мельникова не спрячешься. Если бы он захотел, он бы поставил меня на колени одним взглядом. Я это понимаю. И все равно… мне не хочется слезать с этой карусели.

Он встает, подает мне пальто. Я надеваю. Он разворачивает меня к себе, целует так, будто у нас вечность — медленно, горячо, нежно. Его поцелуй как наркотик.

И где-то внутри у меня воют сирены: будь осторожна!

Но поздно. Похоже, игра началась.

Ворота подземного паркинга поднимаются плавно. Я снова в «Бентли» на заднем сиденье, моя рука в руке Ильи на его коленях, за рулем — Андрей.

Мы заезжаем внутрь, и я невольно замираю: вдоль боксов стоят машины, одна дороже другой, ходит охрана. Это выглядит, скорее, как частный автосалон, чем как парковка.

Андрей подъезжает к стеклянным дверям лифта, выходит и открывает мне дверь.

— Спасибо, — говорю я, выбираясь наружу.

Илья кладет руку мне на талию и ведет в лифт, нажимает кнопку. Мы едем вверх. Он смотрит прямо перед собой, на губах — след улыбки.

— Что это за лицо? — я прищуриваюсь.

— Ничего, — он целует меня в висок. — Не каждый день я забираю домой Катю Лаврову.

— Мы пьем кофе, Илья, — предупреждаю я. — Не разгоняйся.

— Даже не собирался, — он улыбается, но в глазах другое.

Я расправляю плечи и пытаюсь держать лицо. Мне нравится эта игра.

Илья делает шаг ближе, и я рефлекторно отступаю. Его руки упираются в стену над моей головой, перекрывая выход.

— Знаешь… я могу нажать «стоп» и выдать твой «кофе» прямо здесь.

Я распахиваю глаза.

— Ты не посмеешь.

Он тихо смеется и уверенно целует меня.

— Посмею.

— Илья… — выдыхаю я.

Лифт звенит, двери открываются. Он улыбается мне в губы.

— Повезло тебе.

Илья слегка прикусывает мою нижнюю губу, а потом берет меня за руку и выводит в просторный холл, похожий на частную приемную: круглый стол с композицией из цветов, на стене — огромная абстракция в красно-черных оттенках.

Илья прикладывает ладонь к сканеру — щелк, замок открывается. Мы заходим внутрь, и у меня перехватывает дыхание.

Панорамные окна от пола до потолка. Москва внизу мерцает огнями, как живая. Потолки такие высокие, что хочется запрокинуть голову. В центре — лестница на второй этаж.

— У тебя квартира в два этажа! — шепчу я.

— Ага, — отвечает он так, будто это мелочь.

Он ведет меня на кухню, снимает с меня пальто, усаживает на столешницу и становится между моих ног — слишком близко. Кухня белая, современная, будто из журнала. Я оглядываюсь.

— Вау… красиво!

— Кому какое дело до дома, — лениво говорит он и целует меня в плечо. — Давай про кофе.

Я хихикаю, и это звучит слишком счастливо.

— Ну… давай.

Он поднимает взгляд.

— Как ты любишь?

— Кофе? — я делаю вид, что не понимаю.

— Конечно, кофе, — усмехается он.

Я чувствую, как у меня в животе стягивается узел: от его голоса, от близости, от того, что он намеренно играет словами.

— Крепкий, — отвечаю я честно. — Без лишнего.

— Рискованно, — шепчет он, и его руки скользят по моим бедрам поверх ткани платья — невесомо, но так, что я вздрагиваю.

— Почему рискованно? — у меня голос становится тише сам собой.

Он наклоняется ближе, улыбается в мою шею:

— Потому что от крепкого быстро кружится голова.

Я сглатываю. Его ладонь ложится на мою талию, и он притягивает меня к себе одним резким движением так, что дыхание сбивается.

— Тогда… что ты предлагаешь? — шепчу я.

— Сахар, — отвечает он тихо.

Я улыбаюсь, хотя мне совсем не смешно.

— Сахар, — шепчу я, когда его рука скользит под край моих трусиков, и от этого у меня внутри все начинает дрожать.

— С сахаром всегда легче... — Он делает движение глубже, и мы оба резко вдыхаем, глядя друг на друга; у него ходят желваки. — Особенно когда чашка такая… тугая и маленькая.

Он добавляет еще, и мы оба на секунду теряем дыхание. Его губы накрывают мои. Он целует меня, а я уже не могу держаться ровно: ноги сами расходятся шире, и его сильные пальцы заставляют меня срываться все ближе к краю.

С каждым движением его языка рука становится настойчивее, и у меня почти не получается держать глаза открытыми. Звук моего сбившегося дыхания заполняет комнату.

— Это отличный кофе, — шепчу я, зарываясь пальцами в его волосы.

Он улыбается.

— Это сахар… — его глаза на секунду закрываются, будто он теряет контроль. — Кофе уже рядом.

— Заварился, — выдыхаю я.

— Настаивается, — хрипит он и ускоряется так, что меня начинает трясти.

Да… вот так. Стыдно, как быстро этот мужчина может довести меня до разряда.

Я хватаю его лицо в ладони и целую так, будто у меня не осталось ни воздуха, ни терпения.

— Ты лучше принеси этот кофе прямо сейчас, пока я все не «пролила» на пол.

— Держи, — шепчет он мне в губы. — Эту чашку я допью.

Я пытаюсь взять дыхание под контроль — бесполезно, меня уже несет.

Илья подхватывает меня со столешницы и несет вверх по лестнице. Он такой сильный, что я цепляюсь за него, как за спасение. Он проходит по коридору, пинает дверь, распахивая ее, и одним резким движением стягивает с меня платье через голову.

Я стою перед ним в черном белье, и он улыбается, когда его взгляд скользит вниз — до самых пальцев ног. Когда он поднимает глаза, они горят.

Он расстегивает лифчик и бросает в сторону, потом стягивает с меня трусики и на секунду задерживается ниже — так, что у меня перехватывает горло.

— На кровать. И раздвинь ноги для меня, — говорит он низко, сжатые кулаки по бокам.

Я никогда не была рядом с таким… оголенным желанием. И никогда так сильно не хотела кому-то угодить.

Я ложусь на кровать и, чувствуя неожиданную смелость, раздвигаю ноги.

Его взгляд медленно проходит по мне, и я физически ощущаю жар этого взгляда на коже. Потом он срывает с себя рубашку, неторопливо расстегивает джинсы и опускает их на пол.

У меня из легких будто выбивает воздух.

Мы встречаемся глазами, и его лицо распадается на улыбку — красивую до боли.

— Привет, — шепчет он.

Сердце бешено бьется.

— Привет.

— Я голый с Катей Лавровой.

Я смеюсь вслух — это безумие.

— Что вообще происходит?

Он улыбается темнее и опускается между моих ног, устраиваясь так уверенно, будто ему там и место.

— Не знаю… но мне нравится.

Он касается меня, и я почти подпрыгиваю над кроватью. Он удерживает мои бедра, не давая закрыться, и на секунду закрывает глаза, будто ему самому хорошо от этого.

— Так хорошо… — бормочет он.

Я смотрю на него как будто со стороны — где-то между раем и адом. Руки сами уходят в его волосы; они густые, чуть вьются на ощупь.

Он становится грубее, его щетина слегка щекочет кожу; он не дает мне передышки, и у меня выгибается спина.

— Иль… Боже… — вырывается у меня. Я запрокидываю голову. — Поднимайся сюда. Поднимайся… сейчас.

Я приподнимаюсь и тяну его за волосы к себе.

— Илья, сейчас!

Мы смотрим друг на друга, — мои губы дрожат, дыхание сбито, и я вижу на его губах следы моего желания. Как я и представляла.

Он молча опускает меня обратно на матрас, разводит мне ноги, быстро надевает презерватив и становится надо мной. Он поднимает мою ступню, целует и укладывает себе на плечо, потом так же — другую. В этой позе я полностью в его власти.

Мы смотрим друг на друга, и он медленно проводит самым краем там, где я уже не выдерживаю — туда-сюда, снова и снова. Я не могу дышать, ожидая.

Илья опирается руками, держит мои ноги поднятыми и входит совсем немного. Я цепляюсь за него. Он целует меня мягко и двигается дальше, я напрягаюсь. Больно. Неприятно.

Его пальцы сильнее сжимают мои икры, я кладу ладони ему на плечи.

— Илюш… аккуратно, — шепчу я.

Он хмурится.

— Никто меня так не называл.

— Неправда, — шепчу я. — Я только что назвала.

Он усмехается.

— Умница.

Он двигается дальше.

— Ай! — я цепляюсь за него, пальцы впиваются ему в спину.

— Почти… почти, — шепчет он. — Я рядом.

Я морщусь, глаза слезятся.

— Стой, стой… дай минуту.

Он опускается и целует меня — долго, терпеливо; язык переплетается с моим, и я обнимаю его крепко. И именно в этой нежности мое тело наконец отпускает напряжение и принимает его полностью.

Он двигает бедрами, сначала в одну сторону, потом в другую, давая мне привыкнуть. Между нами нарастает жадность, поцелуй становится грубее.

Илья начинает двигаться: выходит, снова входит, снова и снова, пока мне, наконец, не становится легче, пока тело не сдается и не начинает отвечать. Он ускоряется, и кровать стукается о стену.

Его лицо меняется: рот приоткрыт, темные волосы падают на влажный лоб, и я не помню, чтобы видела что-то настолько… неправдоподобно красивое.

Илья Мельников любит так же, как живет: жестко и без оправданий. Я знала, что он будет другим. Я просто не думала, что он будет всем сразу.

Он прикусывает мою шею, ладони держат меня крепче, и от его звуков — от того, как он стонет — у меня темнеет в глазах. Жар.

Господи… Лучшее, что со мной было.

Пальцы ног поджимаются, меня трясет, я сжимаюсь вокруг него.

Он рычит что-то сквозь зубы, попадая точно туда, куда надо.

— Да… — вырывается у него.

Он держится глубже, и меня накрывает — резко, сильно. Я вскрикиваю, и в следующее мгновение чувствую, как его тоже срывает.

Мы смотрим друг на друга, — и вдруг он наклоняется и целует меня неожиданно нежно. Это мягко, честно, слишком интимно для того, что не должно было быть таким. И у меня слетает последняя защита.

— Ты невероятная, Катя Лаврова, — шепчет он.

— Я знаю… правда? — хрипло отвечаю я, обнимая его крепче.

Он улыбается мне в шею.

— Но мне надо проверить еще раз. На всякий случай.

Он переворачивает меня.

— В этот раз я не буду торопиться.

Илья

Я лежу на боку, подпираю голову рукой и смотрю, как Катя спит. Сквозь плотные шторы уже пробивается утренний свет. Чем его больше, тем отчетливее я ее вижу: волосы разметались по подушке, губы чуть надуты, ресницы подрагивают, будто ей снится что-то хорошее.

Она переворачивается на спину, и я впервые вижу ее шею полностью. Теплеет в груди, а потом все резко обрывается. На коже — следы. Едва заметные синяки, отметины от укусов. Я осторожно отодвигаю одеяло ниже и хмурюсь сильнее: на бедрах тоже следы. Четкие. Пальцы.

У меня перед глазами вспыхивает вчерашняя ночь, — как я держал ее, как у меня срывало крышу, как она… отвечала мне так, что я забывал, кто я вообще. И следом приходит неприятное осознание: я перегнул.

Я ложусь обратно и выдыхаю. Давно у меня не было ночи, после которой утром так стыдно и так… голодно одновременно.

Катя шевелится, открывает глаза и улыбается — широко, красиво.

— Привет, — шепчет она.

Я улыбаюсь в ответ, наклоняюсь и целую ее мягко.

— Привет.

Провожу пальцами по ее волосам, убираю прядь со лба. Почему я такой… нежный?

Она притягивает меня к себе и обнимает крепко. И это не выглядит странно. Наоборот, как будто так и должно быть.

Катя отстраняется, убирает мои волосы мне со лба и шепчет, хрипловато:

— Вчера было невероятно.

— Ты невероятная, — отвечаю я и притягиваю ее ближе.

Катя улыбается, прищуривается.

— Он у тебя вообще когда-нибудь успокаивается?

Я моргаю и понимаю, куда она смотрит.

— А… — я чуть отстраняюсь. — Прости. Я просто… не сразу пришел в себя.

Она хватает меня за талию и тянет обратно к себе, не давая сбежать.

— Не извиняйся. Я не жалуюсь.

— Ты будешь жаловаться, когда увидишь свою шею, — говорю я и делаю глаза шире, будто шучу.

Катя сразу тянется к шее.

— Что с ней?

— Там… много следов, — бурчу я.

Она ухмыляется.

— Ты зверь. У меня все тело ноет. Такое ощущение, будто по мне каток проехал.

Мне опять становится тесно в собственном теле. Я наклоняюсь, касаюсь губами ее груди — осторожно, совсем иначе, чем вчера, — и она вздрагивает.

— Я был слишком жестким, — тихо говорю я. — Извини.

— Ты издеваешься? — Катя смотрит прямо. — Это была лучшая ночь в моей жизни.

У меня в голове на секунду происходит сбой.

«Лучшая».

— Ты совсем не такая, какой я тебя представлял, — вырывается у меня.

— Почему? — она улыбается честно, открыто — так, что у меня внутри все переворачивается.

Я сглатываю.

— Я думал, ты будешь играть.

Катя целует меня — медленно, с улыбкой — и задерживается на моих губах.

— А я думала, ты будешь холодным. А ты… теплый. И какой-то… нежный.

Я моргаю. Нежный? Меня так вообще хоть кто-то называл?

И тут мне становится не по себе. Слишком уютно. Слишком естественно. Как будто мы знакомы давно, а не…

Я выпрямляюсь и пытаюсь отодвинуться.

— Нет, — шепчет Катя и тянет меня обратно, не давая дистанции. Укладывает голову мне на грудь. — Ты останешься рядом.

Я обнимаю ее и чувствую, как ее сердце бьется у моего. И у меня внутри вспыхивает паника. Это… странно. Слишком комфортно.

Катя поднимается на локте и смотрит на меня с улыбкой:

— Так. Если ты вернулся на неделю раньше только ради меня… это значит, что я получаю тебя целиком на следующую неделю? Потому что технически никто еще не знает, что ты уже в Москве.

Я улыбаюсь и касаюсь ее губ большим пальцем.

— И что бы ты со мной делала неделю, если бы я был полностью твоим?

Катя целует меня ниже — по животу — и у меня перехватывает дыхание. Ненасытная женщина.

Она поднимает глаза:

— Сбежала бы с тобой.

И меня вдруг простреливает мысль — простая и опасная одновременно. А почему нет? Если мы остаемся в Москве, мы все равно будем заперты: или у меня, или у нее. Везде чужие взгляды, риск, слухи. А если уехать…

— Я увезу тебя на неделю, — говорю я вслух.

Катя моргает.

— Что?

— На неделю. Куда-нибудь, где солнце, море и нормальные коктейли. И без людей, которые знают, кто я.

Она садится ровнее.

— Мы не можем. Мне надо подготовиться, и потом…

— Катя, — я тяну ее к себе, — если мы останемся здесь, мы не сможем нормально выйти из дома.

Она смотрит на меня, и я вижу, что теперь понимает.

— Это всего неделя.

— Куда? — наконец спрашивает она.

— Туда, где тепло. Я все оплачу.

Катя улыбается краешком губ и шепчет, будто дразнит:

— Это мой «корпоративный бонус», да, Илья Сергеевич?

Я хмыкаю.

— Да. И, скажем так… от твоего поведения зависит, насколько хорошим будет этот «курорт».

Катя смеется и снова целует так, что у меня темнеет в глазах. Мне нравится эта ее дерзость. И то, что она вообще не похожа на тех, кто обычно рядом со мной.

Через час я уже подвожу ее к дому. Останавливаю машину на другой стороне улицы.

— Я заеду за тобой через пару часов, — говорю я.

Катя хмурится.

— Ты уверен?

Я наклоняюсь и целую ее.

— Абсолютно.

Неделя, Илья. Только неделя. Не делай из этого трагедию.

— Ладно, — она улыбается. — Что мне взять?

— Ничего, — ухмыляюсь я. — Нам одежда особо не понадобится.

Катя смеется, и в этот момент мы видим, как из подъезда выходит Даниил. Нарядный, уверенный. Садится в припаркованную у дома «Ауди» и уезжает.

Я провожаю взглядом машину. Напрягаюсь.

— Илья, что у тебя с ним? — она хмурится. — Он хороший.

— Уверен, — сухо отвечаю я.

— И что это значит?

— Ничего. Он просто слишком… тактильный с тобой. Мне это не нравится.

Катя закатывает глаза.

— Это его характер. Он мой друг.

— Мне все равно не нравится, — отвечаю я.

Катя открывает дверь.

— Увидимся через пару часов.

— Увидимся, — киваю я и заставляю себя промолчать. Разберусь потом.

Телефон звонит. На экране — Тимур.

Катя наклоняется, быстро целует меня и выпрыгивает из машины.

— Пока, — машет она и исчезает в подъезде.

— Привет, — отвечаю я, включив громкую связь, и выезжаю.

— Можешь говорить? — спрашивает Тимур.

— Угу.

— Ну? Как прошла ночь?

— Нормально, — ухмыляюсь я.

«Нормально» — это когда ты потом лежишь и смотришь, как она спит, и не понимаешь, что с тобой случилось?

— И? — Тимур явно ждет подробностей.

— И что?

— Да то, что ты сорвался из Питера на неделю раньше. Это должна быть какая-то космическая причина. Я ее знаю?

Я усмехаюсь.

— Нет.

— Увидишься с ней еще?

— Сегодня улетаем на неделю вообще-то.

— Что?! — Тимур даже задыхается. — Это же было первое свидание!

— Было.

— А второе — сразу неделя вместе? — он фыркает. — Ну ничего себе!

Я улыбаюсь.

— Не разгоняйся. Она не «будущая жена Мельникова».

Тимур смеется.

— Знаменитые последние слова.

— Это просто неделя. И без папарацци.

— Ладно. Куда летите?

— Не знаю. Нужно что-то теплое, приватное, с пляжем, коктейлями и нормальной едой.

— Сочи? — предлагает он.

— Слишком заметно, да и холодно сейчас. И там я обязательно наткнусь на знакомых.

— Понял. Я посмотрю варианты потише. Скину.

— Давай. Спасибо.

В этот момент приходит второй звонок. Я бросаю взгляд на экран.

— У меня вторая линия, — говорю Тимуру. — Перезвоню.

— Жду. И да… не ври себе, Илья.

Я сбрасываю и принимаю другой вызов.

— Илья Мельников, — говорю я.

— Добрый день, Илья Сергеевич. Это Петр, агентство «Стратборн».

Я выпрямляюсь.

— Слушаю.

— У меня хорошие новости. Мы наконец нашли зацепку по вашей художнице… Маргарите Бушуевой.

У меня внутри все переворачивается. Я ищу ее больше года.

— Что у вас есть?

— Мы думаем, что нашли, где она сейчас. Если это действительно она — а похоже, что да, — она находится в Сочи.

— Вы уверены?

— Полной уверенности пока нет. Она живет очень тихо, нигде не светится. Я дам подтверждение в течение недели.

— Как только подтвердите, я бронирую перелет. Мне нужно встретиться с ней лично.

— Илья Сергеевич, можно вопрос? — осторожно уточняет он. — Зачем вам эта женщина?

— Личное, — коротко отвечаю я.

Пауза.

— Понял. Я свяжусь с вами, как только будет подтверждение.

— Спасибо.

Я сбрасываю и какое-то время просто еду молча. Я сам не понимаю, почему меня так тянет к Маргарите Бушуевой. Но ее картины будто… зовут меня. И я не могу отпустить это.

Одно слово крутится в голове, и я уже ненавижу то, что оно совпадает с тем, что я когда-то сказал в переписке. Необыкновенная.