— Клим Волков? Мы из центрального следственного комитета. Вы арестованы…
Я телом закрываю Яну. Инстинктивно. Это рефлекс. Волк, защищающий свою стаю.
Воздух вырывается из легких Мурада хриплым угрожающим звуком. Он пытается приподняться, лицо искажено болью и бешенством. Багира нет, он занят охраной сестры Мурада.
Оперативников пятеро. Все в бронежилетах, с оружием. Если что, стрелять начнут первыми.
Но вдруг…
Янка срывается с места. Как маленькая разъяренная фурия, встает между мной и этими ублюдками. Хрупкая, в шортах и моей футболке, но с глазами, полными такой ярости, что даже матерые оперативники на секунду замирают.
— Руки прочь от него! — рычит, как дикая кошка. — Кто вы такие? По какому праву? У него тут друг в тяжелом состоянии! Я требую адвоката!
Один из следаков, молодой, с наглым лицом, усмехается.
— Успокойтесь, гражданка Чикина. А то и вас прихватим за препятствование. По статье.
— Да попробуй! — она бросается на него, и я едва успеваю поймать свою девочку за талию, прижимаю к себе. Она бьется в моих руках, как пойманная птица. — Только тронь его! Я тебя сама порву, мразь!
— Принцесса, тихо, — рычу я ей в волосы, обнимая так, чтобы она чувствовала мои силу и спокойствие. Ее сердце колотится, как сумасшедшее. — Все будет хорошо. Молчи.
— Нет! Они не могут! Я не дам…
Я разворачиваю ее к себе, заставляя посмотреть мне в глаза. В голубых омутах паника, слезы, бессильный гнев. Кладу ладони на ее щеки, большими пальцами провожу по мокрым от слез ресницам.
— Принцесса, — говорю тихо, чтобы слышала только она. — Успокойся. Ради меня. Твоя истерика только усугубит всё.
Она смотрит на меня, дрожа всем телом. Кивает, кусая нижнюю губу. Я наклоняюсь и целую ее. Нежно. Коротко. Но вкладываю в этот поцелуй всё: обещание, мольбу, мою клятву.
— Мурад, — перевожу взгляд на Горцева. Он смотрит на меня, и в карих глазах читаю те же ярость и бессилие. Еще понимание. Полное и абсолютное. — Позаботься о ней. Головой отвечаешь.
Он молча кивает. Всего один раз.
Меня разворачивают, прижимают лицом к стене. Холодный металл наручников щелкает на запястьях. Я не сопротивляюсь. Экономлю силы. Это только начало.
— Клим! — слышу сдавленный крик Яны.
Не оборачиваюсь.
Меня выводят из палаты под конвоем. По белым стерильным коридорам. Мимо испуганных медсестер. Сажают в бронированную машину с решеткой. Везут.
В СИЗО встречают, как и ожидалось, по высшему разряду, как опасного рецидивиста. Сначала осмотр, унизительный и грубый. Отбирают все. Затем запихивают в камеру-одиночку. Холодный бетон, сквозняк, вонь.
Проходит час. Может, два. Дверь открывается.
— Выходи, Волков. На допрос.
Меня ведут в знакомый кабинет. И человека за столом я тоже знаю. Георгий. «Гоша». Щуплый, с глазами-буравчиками, вечная заноза в заднице. Сколько раз я его обводил вокруг пальца, не счесть.
— Ну здравствуй, Клим, — он сладко улыбается. — Соскучился?
— Иди нахуй, Гоша, — сажусь на стул напротив. Наручники звенят. — Давай, рассказывай, в чем дело и я поеду. Устал.
— Дело, дорогой мой, пахнет пожизненным. Массовое убийство. Пять трупов. В твоем пентхаусе.
Я фыркаю.
— Оригинально. Даже для тебя. Какие трупы? Я там уже дня четыре не был. Спроси у консьержа, он все подтвердит, там и камеры есть.
— Какие трупы? — Гоша делает театральную паузу, доставая папку. — Твоя гвардия… Почти вся.
Он швыряет на стол фотографию. Отшатываюсь, словно от удара током. Не могу дышать.
На снимке моя квартира. Гостиная. Пол залит кровью. И на этом полу… изуродованные, изрезанные, почти неузнаваемые тела. Пятеро моих парней.
Те, что еще несколько дней назад ели яичницу, которую приготовила Янка и смотрели на нее с благоговением.
Все.
— Это… что за хуета, Гоша? Нейросеть? — хриплю.
— Фото настоящие… — Гоша сладко тянет, — тебе не отмыться, ублюдок. Они же ради тебя убивали…, а ты их всех положил.
Меня пронзает ледяной ужас. Это ловушка. Искусно расставленная. Кто-то следил за мной. За нами. И использовал моё отсутствие, чтобы подставить и заодно ликвидировать моих самых верных парней. Блядь!
— Это фуфло, Гоша, и ты это знаешь. Ты мне это не пришьешь. Мне нужен звонок. И адвокат. Сейчас же.
Гоша издает неприятный, сухой смешок.
— Никаких звонков, Волков. Ты ничего не получишь. Мой источник сдал тебя с потрохами. И теперь ты предстанешь перед судом. Если, конечно, доживешь…
Он делает знак охранникам.
— Всё. Отбой.
Допрос кончается так же внезапно, как и начался. Меня волокут обратно в камеру. Голова гудит. Мысли скачут, как угорелые.
Кто? Кто мог так подставить? Кто знал про нас так много?
Кто имеет доступ к моей квартире?
Ответ вертится на языке, но я яростно отгоняю его. Не может быть! Это невозможно! Вся моя семья мертва.
Ночью лежу на жесткой койке, глядя в потолок. Вспоминаю лицо Яны. Ее слезы. Ярость. Тепло.
Внезапно дверь камеры с лязгом открывается. Входят трое. Не охранники. Другие. С каменными лицами и резиновыми дубинками в руках.
— Подъем, мусор. Проверка.
Я даже вскочить не успеваю. Первый удар дубинкой приходится по почкам. Яркая вспышка боли. Падаю на колени, меня душит тошнота.
Удары сыпятся градом: по спине, ребрам, ногам. Я пытаюсь закрыться, даже бью в ответ. Стискиваю зубы до хруста. В ушах звенит.
— Слабак, — хрипит кто-то сверху. — Где твоя сила, Волков?
Они работают молча, профессионально. Не калечат насмерть. Просто избивают. Унижают. Ломают.
Потом берут под мышки и волокут. По коридорам. К черному ходу. Глаза завязывают плотной тканью. Бросают в машину. Мотор заводится. Едем.
Я сижу в темноте. Каждая выбоина на дороге отзывается болью во всем теле. Везут казнить? В лес или карьер? Удобно. Концы в воду.
Но одна мысль разгоняет все остальные. Жгучая, как раскаленное железо. Я не успел. Не успел сказать Яне, как сильно ее люблю.
Она лучшее, что было в моей гребаной жизни. Ради нее я готов был стать другим. Стать лучше. Но, видимо, прошлое меня не отпустит.
Я верю, что Мурад защитит ее. Он сильный и до усрачки ее любит.
Но мысль о том, что я ее больше не увижу разрывает меня изнутри. Больнее любых дубинок.
Внезапно машина останавливается. Меня вытаскивают. Воздух другой. Не лесной. Городской. Пахнет бензином, асфальтом. Значит, я еще в Москве. Это странно успокаивает.
Меня ведут через какой-то двор. Потом гладкий пол под ногами. Лифт. Ощущение движения вверх. Писк электронного замка. Дверь.
Меня грубо сажают на стул. Руки все еще в наручниках. С глаз резко срывают повязку.
Моргаю, пытаясь привыкнуть к свету. Это роскошная гостиная с панорамными окнами, за которыми сияет ночной город.
У окна, спиной ко мне, стоит высокий мужчина в идеально сидящем дорогом костюме. Он медленно разворачивается.
Я вижу лицо, скрытое маской. Но эти глаза я узнаю даже спустя двадцать лет. Холодные. Злые. Полные ненависти, которая пережила саму смерть.
Воздух застревает в легких. Мир рушится, сходит с оси.
— Женька… — с губ срывается хрип. — Брат…