Все звуки, ровное гудение аппаратуры, прерывистое дыхание Мурада, отступают, затихают перед молчаливой мощью этого человека.
Он стоит в дверях, и его холодный, оценивающий взгляд скользит по Климу, по Багиру, который замер в напряженной позе.
В его глазах нет ни вопроса, ни удивления, лишь легкая, презрительная усмешка, будто он смотрит на надоедливого щенка.
Он бегло оглядывает Мурада. Его бледное, обездвиженное лицо, бинты, трубки, показатели на приборах.
И в этих стальных, бездонных глазах я не вижу ни капли отцовской боли, ни страха, ни даже досады. Лишь холодное, ледяное равнодушие. Оно страшнее любой ненависти.
Особенно от того, кто должен любить по умолчанию.
— Ну что, — его голос низкий, бархатный, отточенный годами власти, и он режет тишину, как скальпель. — Похоже, тебе и вправду не стоило вылезать из своего болота. Просто слабак.
Слова повисают в воздухе, ядовитые и тяжелые. Как же так?! Неужели даже сейчас…
Во мне что-то рвется. Я вскакиваю, отрываясь от Мурада. Ярость выжигает все страхи дотла.
— А вам, должно быть, обидно, — мой голос звенит, как лезвие, и в нем нет ни капли дрожи. — Что ваш «слабак» оказался честнее и человечнее, чем вы за всю вашу жалкую, пустую жизнь. Он не бежал. Он строит свою жизнь. В отличие от вас, кто только и умеет, что ломать чужую.
Он медленно переводит на меня взгляд, и в его глазах вспыхивает холодный, безжизненный интерес, будто он увидел неожиданно дерзкого таракана.
— О, какая прыть. И что же он построил?
— Он построил себя! — бросаю я ему в лицо. — И он нашел людей, которые ценят его по-настоящему! Чего вам, я уверена, никогда не понять. Вы ведь можете только покупать. Или отнимать.
Его губы искривляются в тонкую, безжизненную улыбку.
— Милая, не строй из себя героиню. Ты лишь невоспитанная шлюха… наиграется и бросит тебя.
— Ошибаетесь, — парирую я, и моя улыбка становится такой же ядовитой, как и его. — Я надолго. Возможно, навсегда. И знаете почему? Потому что я знаю, как любить. А вы только подчинять и ломать. И это ваша самая большая неудача. Как отца. Как мужчины. Как человека.
Его лицо искажает гримаса злобы. Не любит, когда задевают его самомнение?
— Для подстилки моего сына ты слишком много болтаешь. Значит, он даже не в состоянии показать шлюхе ее место?
— Мое место рядом с ним, — говорю я тихо. — А ваше вон за той дверью. В вашем одиноком мирке. Без тех, кто вас любит…
Он издает короткий сухой звук, похожий на смех.
— Идиотка. Именно из-за таких, как ты, он сейчас и лежит здесь. Ты его слабость. И я вижу, он так и не научился от них избавляться.
— Нет, — мой голос снова крепнет. — Я его сила. Та, что не даст таким, как вы, уничтожить его. И если думаете, что ваше равнодушие ранит его, то вы ошибаетесь. Ему давно плевать. Он просто забыл вас.
— Ах ты! — глаза горе-папаши наливаются кровью, он замахивается.
В этот момент между нами вырастает мощная фигура Клима. Это вынуждает отца Мурада отпрянуть.
— Закончили? — голос Клима тихий, почти ласковый, но от него по коже бегут ледяные мурашки. — Тогда слушайте меня внимательно. Потому что я скажу это только один раз…
Он делает крошечный шаг вперед. Охранники отца Мурада инстинктивно напрягаются, но тот лишь поднимает руку, останавливая их. Ему, кажется, интересно.
— Вы сейчас развернетесь, — продолжает Клим все тем же тихим, опасным шепотом, — и уйдете. Забудете дорогу сюда. И вычеркнете сына из своей жизни. Полностью.
— И что заставит меня это сделать? Угрозы какого-то уличного бандита?
— Не угрозы, — Клим почти улыбается, и это самое страшное, что я видела в жизни. — Просто факт. Если вы хотя бы попытаетесь приблизиться к нему или к Яне, будете иметь дело со мной. С Климом Уолсом. И поверьте, — он делает еще один шаг, и теперь они стоят почти нос к носу, — ваши проблемы с долгами покажутся детским утренником по сравнению с тем, что я устрою. Я буду рвать все к чертям, пока от вашей компании не останется мокрого места. Вас не спасет ни Газали, ни господь Бог. Вы станете моей личной игрушкой. Очень надолго.
Они смотрят друг на друга несколько секунд. В глазах горе-папаши потрескавшийся лед. Взгляд Клима — раскаленная сталь. Слышно, как капает вода из крана в раковине.
Старикашке страшно, я это вижу. Клим умеет быть жутким.
— Хорошо. Я уйду. — Он отводит взгляд от Клима и бросает его на Мурада. — Но ничего не закончено. Все самое интересное… еще впереди. Я лишь наблюдатель.
Он разворачивается, его охранники тут же расступаются. Но на пороге отец Мурада вдруг замирает. Сует руку в карман пальто и достает оттуда плотный сложенный лист бумаги.
— Кстати, — говорит он, разворачиваясь. — Мне передали это для вас. Один очень влиятельный человек просил вручить лично в руки. Говорит, вы ждали этого письма.
Клим медленно, не отводя взгляда, берет бумагу. Отец Мурада кивает, поворачивается и выходит, его охранники скрываются за ним. Дверь плавно закрывается.
Я делаю шаг к Климу, все еще дрожа от ярости и адреналина.
— Клим, что это?..
Но он не слышит меня. Он разворачивает лист. Его глаза пробегают по строчкам. И я вижу, как любимое лицо меняется…