Пятница, 15 сентября, вечер

– Таня? – Я обернулась и увидела Ану, взбегающую по ступенькам. Как редко достается мне этот ракурс – когда можно посмотреть на человека сверху вниз.

– Ана, – ответила я в тон, выходя из-за колонны. – Смотри, я уже купила нам билеты.

Я пришла в кинотеатр заранее и успела отстоять недолгую очередь.

– Сколько я тебе должна? – спросила Ана, поспешно доставая кошелек.

Кажется, я смутила ее своей «тратой». Я знала, что Ана плохо разбирается в разных социальных контрактах, поэтому не стала воспринимать этот вопрос лично. Если бы какая-нибудь Маруся спросила меня о том же, я бы сразу поняла, что мне ничего не светит.

– Нисколько, мне мама дала на двоих, – сказала я.

– Спасибо ей, – улыбнулась Ана.

Она чуть наклонила голову влево, будто пытаясь заглянуть мне за спину, и я тут же вспомнила, что видела ее утром перед уроками на школьной лестнице. Она дремала, уткнувшись в Алисино плечо. Такая милая, будто открытка с Пинтереста.

Лизины слова начинали обретать какой-то сложный смысл. Алиса провела с ней ночь (как я думала), а после этого вдруг сблизилась с Аной, в которой я подозревала большую нетрадиционность в плане романтических отношений. У этих подозрений были не очень надежные основания – скорее, я просто думала, что если человек мне нравится, то он вряд ли может оказаться гомофобом.

Тем не менее мне точно не хотелось ухаживать за Аной, если у нее что-то происходит с Алисой, потому что сейчас отбирать что бы то ни было у Алисы казалось неправильным.

Когда понимаешь что-то не до конца, нужно или говорить прямо, или молчать. Если с Аной молчать, то никогда ничего не узнаешь, поэтому я сказала:

– Я видела тебя сегодня с Алисой.

Мы спустились к гранитному треугольнику смотровой площадки.

– Я хотела ее поддержать, – сказала Ана.

– Молодец. – Как еще я могла ответить? Чтобы не выглядеть совсем бесчувственной, я добавила: – Я ей вчера написала ВКонтакте, но она не ответила.

Я соврала, потому что после утренней картинки на лестнице не знала, что за треугольник (и этот – уже не гранитный) у нас складывается. Если Ане нравится Алиса, мне хотелось узнать об этом как можно скорее. Но спросить напрямую я не решалась – это было бы слишком неожиданно, а главное, я понимала, что Ана вряд ли вдумывалась в собственные чувства по поводу происходящего, поэтому сложно было представить себе, что она сможет дать мне хоть сколько-то удовлетворительный ответ. К тому же мне не хотелось ставить ее в неудобное положение. Пока я не спросила ее про Алису, наш поход в кино можно в любой момент назвать «дружеским», чтобы это ни значило. Как только я спрошу Ану о ее чувствах, тут же станет ясно, что за моим приглашением стоит нечто большее, чем «просто дружба».

– Она редко отвечает, – сказала Ана, видимо пытаясь меня успокоить.

Я точно знала, что это неправда.

– Я так и подумала. Как она? – спросила я.

Все вокруг будто замерло, и я осторожно облизнула губы, чтобы проверить, что они еще что-то чувствуют. Казалось, Ана никогда не ответит.

– Нормально, – сказала Ана.

Возможно, она и вправду думала, что человек в Алисиной ситуации может чувствовать себя нормально. Я могла с совершенной уверенностью сказать, что человек, у которого только что погиб отец, не может чувствовать себя «нормально». Я вообще не думала, что Алиса сейчас может что-то чувствовать.

– Нам пора, – я махнула в сторону дверей.

На фоне темнеющего неба Ана была почти прекрасна. Длинные светлые волосы, голубые глаза. У меня нет вкуса, по крайней мере в отношении людей, но Ана была определенно очень красивая. Я знала, что она понравится моей маме, которая при всей своей практичности любила оценивать людей по внешности, – именно этим объяснялись все ее немногие жизненные неудачи.

Ана почти не улыбалась и часто хмурилась, будто вспоминая что-то плохое. Ее лицо, такое серьезное даже тогда, когда она говорила что-нибудь смешное, легко было представить себе на плакате очередного «Дивергента» или «Восхождения Юпитер», если бы эти фильмы снимались во Франции и почти без бюджета. «Le Revé» Пикассо – вот что она мне напомнила.

Мой папа говорил по-французски и, когда я была совсем маленькой, иногда читал мне французские стихи. Я помнила об этом только потому, что мама иногда брала с полки сборник Малларме, открывала его на заложенной станице и читала вслух несколько строчек.

– Помнишь? – спрашивала мама.

– Немножко, – говорила я и, кажется, в эти мгновения и вправду вспоминала непонятные строчки и папин голос.

Когда мы оказались в шумном, но полупустом вестибюле, я бросила, обернувшись:

– Девятый зал.

У старенькой билетерши так тряслись руки, что я подумала, что, может быть, из-за них она и получила эту работу. То есть шансов не порвать наши билеты у нее не было.

– Сюда, – я направилась к пятому ряду.

Я знала, что во время фильма буду в основном смотреть на Ану и думать о ней, даже если фильм будет очень интересным, поэтому, отключив уведомления в ВК (когда я с человеком – я хочу думать только о нем), во время рекламы я позволила себе вообще не обращать на Ану внимание. Есть определенное удовольствие в том, чтобы видеть трейлеры, уже посмотренные в интернете, на большом экране. К тому же всегда есть шанс, что ты пропустила какой-то фильм, – тогда тем более интересно.

До первого интересного ролика нам пришлось просмотреть идиотскую рекламу лекарства от гриппа и два трейлера к новогодним комедиям. Я пропустила их почти полностью, отмечая только отсутствие незнакомых лиц, – через пару лет во всех российских фильмах будут играть одни и те же пять актеров, две актрисы и гопник из «Горько!». Я думала о том, что это странно – показывать новогодние трейлеры в сентябре. С другой стороны, они были так плохи, что я и вправду с трудом могла представить себе, что сумею забыть их до ДВАДЦАТОГО ДЕКАБРЯ и ШЕСТОГО ЯНВАРЯ.

Потом стало интересно. Так интересно, что, когда Ана вдруг коснулась моего плеча, я вздрогнула.

– Чего?

– Ты в порядке? – спросила она.

– В порядке,—

я улыбнулась,

сжав руки в кулаки. Из-за Аниного вопроса я чуть не пропустила название фильма в конце трейлера. Черный шрифт поверх закатного неба: «Три письма до полуночи».

Иногда ты сразу понимаешь, почему фильм кажется тебе интересным. Это может быть операторская работа, камера,

скользящая вслед за персонажем, дергающаяся

вместе с горизонтом или, наоборот, пересекающая

стены домов, нарушая все законы физики, будто пытаясь

изобразить на экране страницу из детской книги, в которой

самые обыкновенные вещи (дома, автомобили, человеческие тела)

показаны в разрезе. Ты сразу чувствуешь, как погружаешься в новый мир, на несколько секунд глаза начинают видеть так же, как камера: вместо того чтобы вести пальцами там, куда скользит твой взгляд, ты ведешь взгляд пальцами, следишь за отдельными людьми в толпе или будто отрываешься от земли и видишь себя со стороны (зрелище в обычной жизни не совсем приятное). Иногда тебя захватывает что-то знакомое – это может быть актриса, которую ты видела в других фильмах, или место, здание, город. Музыка и сочетание музыки и кадров. Бах-бах-бах. Бывает так, что какая-то фраза привязывает тебя к происходящему:

«Нет. Зачем мне идти с тобой, если идти уже некуда?»

Или, может быть, один кадр.

В сорока пяти секундах «Трех писем до полуночи» не было ничего такого, что я могла бы назвать поразительным, и, тем не менее, когда на экране загорелась заставка «Основано на реальных событиях», я не смогла сфокусировать на ней взгляд. Воображение возвращалось к только что испарившейся картинке, а точнее – к серии картинок, почти бесшумных кадров, похожих на старые фотографии: три человека – маленькая девочка, которую не называли по имени, и ее родители. Майкл и Бекка, кажется от «Ребекка». Время действия – возможно, семидесятые, тогда же, когда и «СТАККАТО», а может быть, и какое-то совсем другое: по одноэтажной Америке я не могла определить эпоху, но если бы это было что-то более раннее, то вместо телевизора на полке стоял бы радиоприемник, к тому же на газетном листе, который промелькнул в одном из кадров трейлера, не было ничего про «Red Menace» или «Russ Got an H-Bomb» [7], а это почти обязательный признак пятидесятых и шестидесятых годов в голливудских фильмах (или, может быть, сороковых и пятидесятых).

Мысли не слушались, и я взяла Ану за руку – не потому, что собиралась ее поцеловать (а ведь собиралась еще несколько минут назад), а потому, что мне хотелось, чтобы мир перестал вращаться. Несколько минут мы сидели так, потом я повернулась к Ане, чтобы понять, куда мы движемся. Она вздрогнула, разжала мои пальцы и переложила свою руку себе на колено. Нет, значит, нет.

Я понимала, что вот этот жест – настоящий. Ане не хотелось, чтобы я ее трогала. Вот только мне казалось, что это какое-то недоразумение. Я подумала, что Ана просто еще маленькая и не понимает, что я проявляю к ней внимание. Почти сразу я почувствовала нестерпимое отвращение к себе – вот именно так мыслят люди, которым кажется, что им все должны. Ана – взрослая девушка, и если я ей не нравлюсь, то мне нужно принять это как данность, а не пытаться придумать, как ее переубедить.

Еще вчера мне было, в общем-то, плевать на то, нравлюсь я Ане или нет, а сегодня я уже переживала, что она отказалась держать меня за руку. У меня так бывает часто, потому что я не умею ничего делать наполовину. Если я решила, что мне нравится Ана, – это значит, что мне нравится Ана. И я буду ревновать ее и мучиться, если ей нет до меня никакого дела. Я чуть не ударила себя по щеке за такие свинские размышления. Вроде взрослая, а думаю как тринадцатилетний подросток. Я убрала руку с подлокотника и попыталась вернуться к тому мгновению, когда на экране загорелась надпись: «Три письма до полуночи».