Четверг, 14 сентября, день

«Girl, wow!» [5] – написал Саша.

«Саша, мы в России!» Лагеря лагерями, но я не хочу чувствовать себя героиней американского музыкального клипа про школьников (и уж тем более трейлера к голливудской комедии про школу).

«Или она в нас? Как вообще так получилось?» – Саша, как всегда, бросился туда, где интереснее.

«Еще не получилось, но получится», – написала я, потому что не знала, как ответить на его вопрос. Я всегда стараюсь быстро принимать решения (потому что проще работать с последствиями, чем с приготовлениями), но из-за этого иногда приходится придумывать себе мыслительный процесс задним числом.

Я решила пригласить Ану на свидание, потому что мы дружили уже очень давно (девять лет, кажется), а свидание – это логичный этап для развития наших отношений. Мы уже давно не просто подруги, хотя я, конечно, никогда не делала с ней ничего непотребного. Не потому, что не хотела (нельзя сказать, что я никогда не представляла себе романа с Аной), а потому, что нам всегда и так было хорошо вместе. Вот только Мирин отказ в субботу (а я уже про себя решила, что это был именно обдуманный отказ, хотя никаких внятных причин у меня на это не было) заставил меня серьезно задуматься о собственной личной жизни. Мне уже исполнилось шестнадцать лет, пора было готовиться к старости.

«Без харассмента, пожалуйста», – попросил Саша. Он шутил, но я почувствовала в этом сообщении легкий упрек. Саша считал, что я иногда слишком сильно давлю на других людей, чтобы заставить их выполнять собственные прихоти. Я с этим была категорически не согласна, потому что никогда никого не обманывала и старалась никем не манипулировать. Кто ж виноват, если я хорошо умею убеждать?

«Все по согласию», – ответила я, после чего Саша на несколько минут замолчал, видимо обдумывая мой вопрос про свидание с Аной уже всерьез.

Я спустилась в подземный переход и постаралась поскорее снова оказаться на поверхности. Душно, шумно. Людей я люблю много, но на расстоянии. Впереди уже возникла лестница, но я почувствовала, что и пяти минут среди гудящих москвичей было достаточно, чтобы полностью уничтожить мой боевой настрой. Гулять расхотелось – я решила сесть в метро и поехать к дому.

«Мур, хорошо, очень. А у тебя?» – написала Маруся.

Ну что ты будешь делать?

«Вполне, вот собираюсь на свидание». Я не знала, пишу ли я ей это, просто чтобы похвастаться, или потому, что мне правда нужно было поговорить. Возможно, я еще не до конца изжила в себе некоторый легкий кайф от концепта однополой любви (который так раздражает меня в других). В таком случае нельзя было говорить Марусе, что свидание будет с девушкой, чтобы не подкармливать это чувство.

«С кем?!»

«С девушкой», – написала я. Удовольствие от этой фразы можно объяснить и тем, что мне просто нравилась возможность отыграть свои истинные чувства. В другой стране и в другое время я бы так же радовалась (и гордилась) бы свиданием с парнем или кем-то еще.

«Кто?»

«Не скажу». Вот чем отличалось мое общение с Марусей от моего общения с Сашей. Таинственностью. С Марусей мы играли в такую игру – кто свободнее, кто независимее, кто круче. Мы скрывали друг от друга любовные похождения (я – потому что их не было, а она – видимо потому что боялась, что ей в этой сфере до меня далеко). Мы постоянно намекали на какие-то приближающиеся романтические приключения. Маруся присылала мне фотографии пачек презервативов (при этом свидания у нее, кажется, были только с дамами) и бутылок шампанского. Я ей – снимки скрещенных ног или переплетенных пальцев. Пару раз я даже брала их из интернета. Все дабы поддерживать иллюзию соперничества.

Выходя из метро возле своего дома, я написала Ане: «Ты сделала математику?»

«Да, скатала», – ответила она. Раздражение, усталость – Ана любила представлять себя отличницей и примерной ученицей, хотя совершенно точно ею не являлась. Если она упоминала в разговоре, что нарушила какое-то школьное правило, значит, ей хотелось, чтобы я отстала. Ответ на это был простой (потому что отставать я не собиралась): «Прости, не буду отвлекать», – написала я. Как можно на такое не ответить?

И пожалуйста: «Ничего.

Просто не в настроении».

И почти сразу: «Уроки достали». Я по достоинству оценила этот жест доброй воли, потому что Ана редко признавалась в своих неприятностях, и я понимала, что она написала это, просто чтобы сделать мне приятно.

«Я хотела тебя в кино позвать», – написала я. Не «я хочу», потому что тогда у нее может сложиться ощущение выбора: «пойти – не пойти», – а именно «хотела», то есть поезд с выбором уже ушел. Если она откажется, я смогу сказать: «Да-да, я так и подумала». Если согласится, то все уже сказано.

«На что?» – сразу сдалась Ана. У меня уже был открыт сайт Киноцентра на Красной Пресне.

«СТАККАТО». Его я и так собиралась посмотреть, потому что Лиза, кажется, говорила, что это должно быть интересно.

«Когда?»

«Завтра, – написала я, потом, вспомнив об ее занятиях, добавила: – Я знаю, у тебя репетитор. Есть сеанс в Соловье в шесть».

На людей вроде Аны распланированность всегда производит впечатление, в первую очередь потому, что сами они ничего планировать не умеют.

«Подожди секунду».

«Хорошо».

Жду. Я вошла в квартиру, заперла за собою дверь, прошла по темному и холодному коридору на кухню. Потом вернулась к двери, сняла ботинки. Задумчиво оперлась о зеркальную дверцу шкафа с одеждой. Отсюда открывался вид на угол кухонных полок, на которых стояли рамки из ИКЕА с папиными фотографиями.

Когда я была маленькой (пять, шесть, семь лет), я могла увидеть их только отсюда, встав на цыпочки. Мне все время хотелось попросить маму поставить фотографии пониже, но я стеснялась, потому что все, что касалось папы, вызывало у меня тоску и странный ступор, в котором невозможно было ни о чем просить. Потом я подросла и поняла, что мама специально поставила фотографии на высокую полку – они как будто наблюдали за квартирой и улыбались всем входящим взрослым. А мне, если бы фотографии были доступнее, все время хотелось бы на них смотреть и расспрашивать маму о том, что на них было изображено.

Фотографий было три. Зная, сколько у нас фотоальбомов, я понимала, что эти снимки должны иметь какое-то особенное значение. С последним все было ясно – на фотографии папа стоял (стоял!) с мамой в обнимку на фоне того самого зеркального шкафа в нашей прихожей, к которому я теперь прислонялась. В руках мама держала сверток, который напоминал меня лишь тем, что его держала в руках моя мама.

На второй фотографии папа сидел на скамейке, завернутый в желтый шарф и коричневое пальто. Я знала – от бабушки, – что этот шарф мама подарила ему на защиту диплома, из чего можно было предположить, что фотография сделана где-то в тысяча девятьсот девяносто восьмом году. До моего рождения оставалось три года.

Третий снимок был самым загадочным. На нем было изображено десять человек, из которых я знала всего пятерых. Слева, обнимаясь, как и на первой фотографии, стояли совсем молодые, не старше шестнадцати-семнадцати, мама и папа. Рядом с ними улыбался бородатый мужик, в котором я с трудом узнавала маминого друга Сергея. Еще двое были мне знакомы лишь по рассказам – «Боря и Маша» в самом начале двухтысячных переехали в Израиль. Остальные же выглядели неотличимо от любых школьников из девяностых. Я знала, что эта фотография – одна из серии походных снимков, которые хранились в самом старом из наших фотоальбомов, но я так ни разу и не попросила маму о них рассказать. К тому времени, когда я могла бы отправиться в поход, папа уже не мог ходить.

Саша написал: «Сходите в кино. Я думаю, там все станет ясно сразу, в смысле на что ты можешь рассчитывать».

Я спросила: «А на что я ХОЧУ рассчитывать?»

Маруся будто почувствовала мою грусть: «Скажешь – подарю что-нибудь. Личное;)»

Ей все еще немного хотелось со мной встречаться, потому что я красивая и умная. Это нормально, в том смысле, что я уже привыкла к этим постоянным намекам и смайликам. Раньше это внимание вызывало раздражение, потому что я начинала чувствовать себя сексуальным объектом, но со временем я даже начала получать от этого удовольствие.

«Рано тебе еще, ты маленькая», – ответила я. Маруся притворялась, что между нами еще что-то могло случиться. Я притворялась, что не воспринимаю ее серьезно, потому что иначе бы пришлось сказать ей правду. Правда состояла в том, что Маруся мне не нравилась – ни внешне, ни в плане интеллектуального спарринга. Не мое это – постоянно тянуть кого-то из болота.

Ана ответила: «Давай сходим».

«Тогда завтра в пять сорок пять около касс?»

«+»

И потом, вдруг: «очень жду:)». Если Ана отправила мне смайлик, значит, улыбнулась и в жизни. Она человек честный и врать не станет. Я прошла на кухню и поставила чайник, чтобы как-то разрядить собственное возбуждение. Так всегда бывает, когда мне нужно продумать какую-то социальную интеракцию. Я могу даже начать подпрыгивать от нетерпения.

Ответил Саша: «Я хочу, чтобы ты узнала, какова она на вкус». Это он издевался над тем, как я интересовалась его собственными свиданиями в прошлом году. Сейчас даже вспоминать было стыдно, но, к счастью, теперь я на стороне добра, а на стороне «зла» выступает Маруся: «Раз такая маленькая, значит, меня нужно воспитывать!»

Получалась иерархия толерантности – Саша толкал вверх меня, я тянула за собой Марусю, а теперь, может быть, еще и Ану. Посмотрим.

Думая над ответом, я собиралась выбрать чайный пакетик из деревянной коробки, которую мама поставила рядом с раковиной, но вместо этого открыла Тиндер.

Маша, 20 водитель троллейбуса 25 Instagram Photos <<

Tasya, 19 <<

Евгения, 18 РАНХиГс 11 Instagram Photos <<

Ted, 20 Brehstmouth College 652 Instagram Photos <<

Ивар, 69 Ach-tung <<

Соня, 18 стукач in Ф-Арт >>

Я довольно редко свайпала вправо, потому что не очень любила узнавать, что кому-то не понравился мой аккаунт. Он сделан на совесть. Во-первых, я специально подобрала удачные фотографии, на которых видна вся глубина моей личности. Во-вторых, у меня было довольно короткое и емкое описание:

«Люблю тебя, солнце

Раздвигайся».

Кому такое может не понравиться?

В этот раз обошлось без расстройства – Тиндер сообщил мне, что я могу попереписываться с Соней, потому что мы лайкнули друг друга. Я зашла к ней на страничку, чтобы ознакомиться с рабочим материалом. Я редко читаю описания, прежде чем свайпнуть, потому что мне всегда интересно, насколько хорошо я считываю людей по внешности и подборке фотографий. К тому же это единственное пространство в моей жизни, где я позволяю себе опираться на какие-то собственные «стандарты красоты».

Фотографии у Сони были что надо: во-первых, сама Соня на краю крыши какой-то подмосковной пятиэтажки; во-вторых, та же Соня в позе «славянский реквием» поверх канализационного люка; а в-третьих, морда какого-то животного, возможно медоеда, растянутая в стороны так, что казалось, что он пытается выбраться из экрана. Описание тоже впечатлило. «Вообще-то, мне шестнадцать, но могу прикинуться моложе. Есть платье, но я его могу разве что снять.

Чуть поразмыслив, я написала Соне: «Идем гулять – завтра». Соня молчала.

Скука. А Марусю нужно было поставить на место. К тому же я хотела написать Алисе.

Марусе я написала: «Со временем ты всему научишься, for now keep fighting, sister» [6].

Алисе: «Привет, как ты? Хочешь встретиться?»

Она ответила почти сразу: «Плохо, Тань, но я, наверное, лучше одна побуду. И с мамой».

«Что я могу сделать? Я не представляю, как тебе тяжело», – написала я. Я понимала, что в нашей переписке уже присутствует какой-то неясный подтекст, потому что после разговора с Лизой я чувствовала, что в субботу между ними случилось что-то очень необычное. Вот только сложно было говорить о необычном на фоне смерти Алисиного отца.

«Ничего, не знаю. Скажи, что все будет хорошо».

«Все будет хорошо, и ты справишься, ты – сильная. Подумай, вдруг тебе что-то нужно – я, Лиза, да и все вообще тебя поддержали», – набрала я и подумала, что нужно написать ей стихотворение. Люди любят, когда им посвящают стихи.

В каком-то смысле это обидно, потому что я вкладываю во все свои сообщения не меньше сил, чем в поэзию: думаю над структурой, ритмом и рифмой, – но ценятся они меньше. Для меня стихи – это способ показать свое мастерство. Пару лет назад я увидела на Ютубе видео, где два фокусника показывали трюк с прозрачным реквизитом. В их фокусах не было тайны, но все равно была невероятная красота. Стихи – это прозрачный реквизит для искусства диалога.

Я открыла Эверноут и набрала первое, что пришло в голову:

Глагольные рифмы – струны моей души.

«Спасибо, Тань. Можно я тебя что-то спрошу?»

«Конечно!» Я не могла придумать, про что она меня спросит. Про Юру и Лизу? В такой момент? Что-нибудь про отношения в принципе? Про то, что должна надеть сильная женщина на похороны собственного отца? Сколько дней школы можно пропустить, если умер один из родителей? Пойду ли я завтра в кино с Аной?

«Что делать, если я кого-то ненавижу?»

Я могла ответить честно или правильно. Я ответила честно: «Нужно послать их на хуй».

Она помолчала. Слишком жестко? Нет. «Хорошо, спасибо».

«Молодец. И помни, что ты можешь мне в любой момент написать или позвонить».

«Спасибо».

Она исчезла из онлайна (я представила себе хлопнувшую дверь), и тут в коридоре раздался звук отпираемого замка – пришла мама.

– Таня? – позвала она.

– На кухне, ставлю чай, – откликнулась я. Чайник, чашки, кипяток.

– Как настроение? – Мама заглянула на кухню, постучала пальцем по выключателю (не включая свет).

Мы любим указывать друг другу на наши странности.

Я стараюсь никогда

не включать на кухне

свет, пока на улице

не станет совсем темно.

Это, на самом деле, не странность – просто меня раздражает яркий свет. Мама тоже иногда делает что-то непонятно. Например:

Мама всегда забывает

на вешалке ключи от

машины, и мне приходится

выглядывать на лестницу,

чтобы ее позвать.

– Настроение хорошо. Завтра пойду в кино с подругой, – сказала я.

Чайник мило загудел.

– На что? И с какой подругой? – Мама ушла вглубь квартиры, чтобы переодеться.

На работу в офис, в котором мама показывалась раз в неделю, ей приходилось надевать стягивающие костюмы.

– С Аной. Ты слышала про Алисиного папу? – Если с кем-то я и могла обсудить смерть, так это с мамой.

– Да, от Наташи. Ужас. – За стенкой заработал душ. Мама приоткрыла дверь ванной, чтобы мне было ее слышно, и крикнула: – Я сейчас!

– Хорошо, мам.

Я положила телефон в карман и полезла на табуретку, чтобы достать с верхней полки шкафчика чайные пакетики. К сожалению, у нас с мамой такая разница в росте, что придумать удобное для нас обеих расположение продуктов и посуды практически невозможно.

Я замерла, рассматривая фотографии, которые вдруг оказались совсем рядом. Папа улыбался с фотографии – я тоже улыбнулась, осторожно провела по рамке пальцем и обнаружила, что там скопилась пыль. А мне казалось, что я совсем недавно их протирала.

Когда мама вернулась на кухню, я как раз закончила с чисткой рамок и пыталась осторожно поставить их обратно на полку.

– Давай я, – мама забрала у меня фотографии. – Или хочешь, можем их переставить.

– Мне тут нравится, – сказала я, слезая с табуретки и пропуская маму к полкам.

Пока она выравнивала фотографии по одной ей известной схеме, я налила в две чашки кипяток и приготовилась к вечернему разговору.

Пока папа лежал в больнице, мама каждый день рассказывала мне какую-нибудь историю из их жизни до моего рождения. Чаще всего это было что-нибудь смешное и легко запоминающееся. Я была совсем маленькая, понимала и запоминала очень мало, но у меня навсегда осталось ощущение, что у меня в жизни был целый год, когда я уже умела говорить, и мы каждый вечер проводили у стола втроем.

Только когда мне исполнилось десять лет, я вдруг поняла, что папы с нами уже не было, потому что его не отпускали из больницы. Мама сделала так, что мне казалось, что он совсем рядом. Потом папа умер, и мама перестала рассказывать истории, но традиция осталась. И вот, даже четырнадцать лет спустя, мы каждый вечер садились к столу, и мама рассказывала мне что-нибудь про свою работу, а я, в свою очередь, делилась историями про школу и одноклассников.

– На что вы идете в кино? – спросила мама.

– «СТАККАТО», – сказала я.

– А это о чем? – спросила мама – она никогда особенно не интересовалась кино.

– Это байопик, про журналистов, – сказала я.

На этом мои знания о фильме исчерпывались. Точнее, нет, еще я знала рейтинг фильма на «Rotten Tomatoes»: 95 %.

– А почему с Аной? – спросила мама. – Мне казалось, вы как-то разошлись…

– Ну, я подумала, почему бы нет, – сказала я, удивляясь тому, что мама заметила разрыв в наших отношениях, которого даже я до сегодняшнего дня совсем не ощущала.

То есть это правда, мы давно не ходили в кино вместе – я попыталась вспомнить последний фильм, который я видела с Аной. Наверное, это была «Головоломка», а она вышла больше года назад. Удивительно.

Мы дружили с Аной с первого класса. По сей день сидели за одной партой. И вообще мы все всегда делали вместе, вот только в восьмом, наверное, классе я стала больше общаться с популярными девочками, а Ана, наоборот, отстранилась от классной жизни. И вот уже я не удивилась тому, что не стала звать ее на вечеринку, а ведь еще год назад мы устраивали бы ее вместе.

– Я думала, вы рассорились, – сказала мама. – Но хорошо, если это не так.

– Знаешь, – сказала я, – мне кажется, мне нравятся девочки.

– Что? – спросила мама.

Она очень по-детски насупилась, и я внезапно поняла, почему гости всегда говорят мне, что я очень на нее похожа.

– Ну, в смысле, – сказала я, – мне нравятся не только мальчики, но и девочки.

– А что я должна сказать? – Мама отодвинула от себя пустую чашку. – Тебе Ана нравится?

– Наверное, – сказала я. – Я не знаю точно.

– Я тебе рассказывала про презервативы, правильно? – спросила мама.

Я видела, как у нее в голове открывается список «Обязательные разговоры с дочерью».

– Да, – сказала я, – я все про это знаю.

– Хорошо, – сказала мама. – Я тебя люблю, ты это знаешь?

– Знаю, мам, я тоже тебя люблю, – сказала я.

– Хорошо, – сказала мама. – Хочешь еще чаю?

Она встала из-за стола и подошла к раковине.

– У меня пока есть, – сказала я.

– Хорошо, – сказала мама.

Я знала, что повторение слова «хорошо» – это ее процесс загрузки. Мама пыталась просчитать, не упустила ли она что-то в моем воспитании. Не в том смысле, что «Как у меня выросла такая дочь?», а в смысле «Все ли я сделала для того, чтобы моя дочь была готова к взрослой жизни?». Я знала, о чем она думает, потому что я сама думала точно так же. Тоже постоянно спрашивала себя: «А ты все сделала? Ты все сделала правильно?»

– Пригласи Ану к нам в гости, – сказала мама и тут же добавила: – Я могу уйти если что.

– Мам, – сказала я, – мы просто идем в кино.

– Хорошо, – сказала мама. Она вернулась к столу с новой чашкой чая и блюдцем для пакетиков. – Деньги на билеты можешь взять в сумке и скажешь потом, если фильм хороший. Я бы, может, тоже сходила.

– Хорошо, – сказала я.

Мама всегда давала мне деньги с запасом, чтобы я могла заплатить и за себя, и за своих друзей. Этот «социальный» бюджет был настолько обширным, что я даже начала иногда скрывать от нее, что иду куда-то с компанией, чтобы она не пыталась через меня заплатить за всех. Мне совсем не хотелось прослыть мажоркой.