Я был помощником у Бепи до лета сорок шестого года, пока мы не подняли коров на альпийские пастбища. Пес теперь спал, свернувшись под моей кроватью, и его хриплое дыхание скрашивало одиночество. В июне коровы паслись высоко в горах, а я привык, сидя на камне, читать книгу. Больше никаких писем я не писал.

Однажды вечером за столом с Бепи и Диной, после того как мы доели ломти поленты, я объявил, что хочу вернуться в город и остаться там хотя бы на месяц. Он развел руками, Дина посмотрела на меня с укоризной, широко раскрыв свои лошадиные глаза. Они не знали, кем заменить меня.

– Я подожду, пока найдете другого, и тогда уйду. Не хочу создавать вам проблем.

Он кивнул и сделал жест, означавший, что мне самому стоит найти замену. Мне повезло: через неделю появился здоровенный парень, который уже умел делать все.

Я бежал домой, будто это был последний день школы. Я больше не хотел жить в изгнании. Мой отец колебался, говорил, что еще опасно, но и ему эта жизнь была в тягость. Меня устраивало быть одному, но одному – в Триесте.

Я проводил дни на Педоцине и ездил до Мирамаре на скрипящем велосипеде, который купил себе. Съедал бутерброд на лужайке или заходил в какую-нибудь загородную таверну, где никто не знал, кто я. Иногда Нанни набирался смелости и выходил со мной. Мы доезжали на трамвае до старого погребка под навесом из ветвей, выпивали там бокал террано, сидя за грубым деревянным столом, на котором мне хотелось вырезать ножом свое настоящее имя. Или же я сидел с ним в пустой мастерской, которую он мечтал заполнить деревянными часами, хотя дрожь в руках уже не оставляла его.

В дни меланхолии я бродил вдоль железнодорожных путей и вспоминал, как когда-то шел по каменистому склону, собирая маки для Джильолы. Смотрел на дома с развешанным на солнце бельем, которое кувыркалось на веревках после проносящегося поезда, а бешеные циннии и васильки, казалось, готовы были оторваться от земли и умчаться вслед за локомотивом. Вместе с белыми клубами пыли взлетали бабочки, кружась в воздухе. Я шел, наблюдая, как велика моя тень. Вспоминал людей, встреченных на войне, и фантазировал об их нынешней жизни. Никогда не думал о тех, чьи имена я выдал, но всегда – о пленных Боровницы. Порой я шел прямо по рельсам и так глубоко погружался в воспоминания, что приходил в себя лишь тогда, когда поезд гудел у меня за спиной. Тогда я отпрыгивал в сторону и снова сворачивал к огородам.

Чтобы попасть в истрийские деревни, я переходил границу из зоны А в зону Б. Венецию-Джулию поделили между союзниками и югославами. Я показывал поддельные документы то английскому солдату, то пограничнику, который, несмотря на подозрительный взгляд и собаку на поводке, пропускал меня, даже их не читая. Никому не хотелось проблем. Я вглядывался в черты словенцев, неотличимые от моих, и думал о том, что когда-нибудь в этих казармах не будет таможенников, а будут трактиры, где подают ньокки с грибами и можно без опаски разговаривать с посетителями за другими столами. Не станет ни зоны А, ни зоны Б, а крапива спрячет пограничные столбы и камни. Природа, твердил я себе, укроет землю, еще темную от крови, трава прорастет там, где когда-то стояли дома, и наконец оставит в покое мертвых и все ошибки, которые и я совершал годами.