Не хочу оправдывать старость, но у нее полно достоинств. Например, она ожидаема. Никто не может сказать, что нас не предупреждали.

Один из самых спорных даров, которые она преподносит нам, ее жертвам, — это возраст. Даже если хочется просто закрыть глаза на проблему, в восемьдесят мы дряхлее, чем в восемнадцать, — и с этим не поспоришь. Некоторые реплики пытаются сбить нас с толку и исказить реальность, самая опасная из них: «Ты не выглядишь на свой возраст». Какое коварство. Возможно, мы не выглядим на свой возраст, но цифры не обманешь. Существует одно простое упражнение — я называю его «испытание календарем». Возьмите текущий год, отнимите от него год вашего рождения (пользоваться калькулятором разрешается), и, с точностью до года, вы получите ваш возраст. Если число выше пятидесяти, есть о чем задуматься. Если оно выше шестидесяти, вы вошли в период старости. Если оно превосходит восемьдесят, сомнений нет: сколько угодно кичитесь прекрасным здоровьем, но вы постарели.

Особенность вычислений состоит в том, что если вы позабыли и не можете никак вспомнить одну из требуемых дат, то результат тот же: вы постарели. Возможно даже, одряхлели. Если ни одна из дат не приходит вам на ум, наверное, вы уже в могиле.

Стоит насторожиться из-за некоторых других признаков. Например, терапевт начинает измерять ваш рост. Почувствовав отметку на макушке, вы вспоминаете медпункт в детском саду и понимаете: теперь придется следить за уменьшением роста.

Однажды парикмахерша, намыливая вам голову, тихонько признается: «Я использую особый ополаскиватель, чтобы седые волосы не желтели».

В этот момент вы уже представляете себе синефиолетовый оттенок, который, стараниями этой мастерицы, будет неделю за неделей окружать то, что осталось от вашей шевелюры.

Почтальон привыкнет доставлять вам слуховые аппараты, а вы, слепой, словно крот, поселитесь отныне на первом этаже в ожидании, пока ко второму проведут спасительный подъемник.

Раньше ласточки вили гнезда под вашей крышей, а теперь стервятники кружат над каминной трубой. Некоторые из них приносят в клюве предложения продать дом или оформить завещание.

Кстати, вы уже пробовали выбраться из ванны с дверцей? Залезть туда не составляет труда: дверца захлопывается, из крана течет теплая вода, вы плещетесь и радуетесь купанию. Под конец процедуры возникает дилемма: либо вы перешагиваете через бортик ванны, как раньше, но тогда зачем дверца? Либо вы спускаете воду, чувствуя, минута за минутой, как вас пронзает влажный — в вашем возрасте смертоносный — холод, и лишь потом высвобождаетесь. Один только факт того, что торгаши предлагают вам установить ванну с дверцей, свидетельствует об их полной уверенности: вы уже достаточно ослабли, чтобы верить в подобного рода глупости. Однажды вы допустите роковой промах и забудете спустить воду перед тем, как открыть дверцу, а ваши любящие дети только того и ждут, чтобы подыскать заведение, где о вас позаботятся, заставляя разучивать и распевать песни, которые старики не пели уже в вашем детстве.

Но что-то я увлекся.

Заметьте: все эти признаки старения, которые приходят по почте или отображаются в интернете, не связаны с вашим истинным одряхлением.

Подъемник в доме должен насторожить шестидесятилетнего, который раньше вприпрыжку поднимался по лестнице, а ванна с дверцей — предупреждение вам, привыкшему распевать во весь голос оперные арии под бодрящим душем. Все эти знамения переносятся на первое, уже упомянутое испытание — разницу между текущим годом и годом вашего рождения, то есть ваш возраст, и лишь он задает старт веренице головокружительных вариаций. Врач с дирижерской палочкой в руках, оркестр из торгашей и спекулянтов, хор медсестер, нотариус у микрофона — все это под навязчивый и неудержимый ритм похоронного «Болеро».

Да, что-то я и вправду разошелся. Эй, успокойся, ты… как там тебя? Амбруаз?

Я наблюдаю. Не только за листовками в почтовом ящике и таргетированной рекламой в интернете — к ним я не имею отношения. Это все мошенники, мечтающие нахлобучить стариков, продавцы, чьи чемоданы ломятся от подгузников для людей преклонных лет, — я презираю аферистов, их мерзкие предрассудки и жалкие уловки. Я наблюдаю за собой. Ищу знаки, которые подает мое тело. Со всей серьезностью отношусь к покалыванию в боку, к ломоте, явившейся просто так, без физической нагрузки (а откуда ей вдруг взяться?), к дивану, который пленит меня все сильнее и сильнее. Кроме того, хромая аргументация, труднопроизносимые слова, шамканье. А еще стыд за свой возраст (в результате простых вычислений, о которых я уже упоминал), боязнь клока волос в ухе, который вдруг вырос за одну ночь. А самое главное — потеря памяти.

Невозможно уследить за всем, поэтому я направил все свои силы на мощнейший источник беспокойства для всех, кому перевалило за пятьдесят, — на память. Я безустанно тренируюсь. Заучиваю наизусть басни Лафонтена, сложные песни, восемьсот пятьдесят слов самого длинного предложения из «В поисках утраченного времени». Бормочу их на ходу, бодро шагая, — еще одно полезное упражнение. Скорее всего, я развалюсь на части, поскольку в теле уже заложено несколько бомб замедленного действия, я это знаю, но сделаю все, чтобы память продержалась дольше всех. До настоящего момента так и было.

Думаю, здесь мнения сходятся: первое, что исчезает, — имена собственные. Я слежу за ними пристальнее, чем за всем остальным. Забыв одно из них, я запрещаю себе прибегать к простым средствам, например к интернету, и выискиваю его среди хитроумных извилин в черепной коробке, методично поджидаю, перебирая алфавит, пока не доберусь до буквы, с которой начинается беглец. Подпрыгнув от неожиданности, я делаю вид, что сдался и переключился на другие занятия. Ничего не подозревающее слово высовывает нос из-за стены, как ребенок, играющий в прятки, и тут я прыгаю на него, хватаю, тормошу и угрожаю: «Больше так не делай, засранец». Я наказываю его, произнося вслух снова и снова, пока слово не выбьется из сил и не потеряет всякое значение из-за повторов. Почуяв победу, одержанную где-то на задворках неокортекса, где зажали негодника, я ослабляю хватку, и слово сдается: я знаю, это не повторится. Я поймал его.

Мой друг Гаспар считает, что имена собственные забываются наравне с другими, разве что для обычных слов имеются синонимы, из-за чего потеря ощущается не так болезненно. Это верно. Поэтому я столь же пристально слежу за нарицательными и подвергаю их той же суровой расправе. Как-то раз я забыл слово «граммофон». Поймав его за хвост, я объяснил ему: если он исчез из нашей жизни, это еще не значит, что он сбежит из моей памяти. Пока я жив, нравится ему или нет, он будет там сидеть, как бы ему ни хотелось сигануть в забвение, что понятно для подобного предмета с печальной участью — пыльные чердаки вместо блестящего будущего. Безжалостно напомнив граммофону о его суровой реальности, я решил включить доброго полицейского и похвалить его. Ты, конечно, оригинал, «граммофон», только посмотри на себя: сколько тебя ни мучили произношением, ты сохранило обе «м» — заупрямился и выстоял. Здесь кроется твое лукавство — самостоятельность, достойная денди. Все ошибаются, когда тебя пишут, а ты веселишься своим проделкам каждый раз. За это мы тебя и любим. Больше так не делай, засранец.

Надо его растормошить.

Вот как в моем возрасте (я бы с радостью сообщил вам свой год рождения и год, в который пишу, и вы бы с легкостью посчитали) я наслаждаюсь памятью, вызывающей зависть у тех, кто намного моложе меня. Места, даты, имена собственные, цитаты великих и — лукавства ради — малоизвестных писателей — все это приходит мне на ум в мгновение ока и без усилий. Мне говорят: повезло. Я великодушно соглашаюсь списать на удачу плоды безустанной бдительности. По какой-то непонятной аналогии окружающие полагают, будто мои артерии, мышцы, воображение, аппетит, любопытство и все остальное находятся в том же чудесном состоянии, что и память двадцатилетнего юноши. Льстивое заблуждение.

Однако одно имя — то, которое я должен забыть в последнюю очередь, то, что должно сопровождать меня в предсмертной агонии, — предало меня. Мое собственное. Уверен, это временно.

Но беспокоиться есть о чем.