Реми оцепенело слушал, как Джанго и Шеназ отчитывают девушку. Та насупилась и обхватила себя за плечи. Он представлял себе разные варианты развития событий, но и предположить не мог, что Моназ изменит свое решение. «Никогда не видел, чтобы Джанго так злился», — подумал он со странным равнодушием. Шеназ плакала и обвиняла племянницу, что та опозорила ее перед старым другом мужа.

— Реми, по-твоему, из Джуху[8] сюда пришел, пешочком? — распекала ее Шеназ. — Бедняга оставил жену и бизнес в Америке и специально прилетел с тобой знакомиться!

— Но я же с самого начала предупреждала, что сперва должна встретиться с ним, и тогда уже будет ясно, соглашусь я или нет.

— Что? — Шеназ на миг опешила. — Да, верно. Но мы… мы-то думали, все уже решено. — Она снова рассердилась. — Думаешь, ты сможешь найти своему сыну жилье получше, чем дом Реми и Кэти? Помнишь, что я тебе о них рассказывала? Они — образцовые люди. Образцовая пара.

— Шеназ, прошу, — Реми очнулся от оцепенения. — Давайте все выдохнем. — Все повернулись к нему, видимо, надеясь, что он подскажет, что делать, но он молчал. Голова была как ватная, будто от усталости и разочарования ее изнутри затянуло паутиной.

— Позор тебе, что ты так меня подвела, — заключила Шеназ. — Мы не найдем никого лучше Реми.

— Не надо никого искать, — громко произнесла Моназ. — Я же ровно это вам втолковать и пытаюсь. Я оставлю ребенка. Мы с Гауравом поженимся.

Последовало ошеломленное молчание. Три пары глаз уставились на девушку. Та сидела и дрожала, но была полна решимости.

— Чокри[9], — наконец выговорила Шеназ, — ты в своем уме? Думаешь, отец разрешит тебе выйти не за парса?

— Мне девятнадцать. Мне не нужно его разрешение.

— На той неделе ты сказала, что этот Гаурав не хочет иметь с тобой ничего общего, — заметил Джанго. — А теперь вы женитесь?

Моназ открыла было рот, чтобы объяснить, но Реми решил, что с него хватит. Личные дела Моназ его не касались. Возможность усыновить ребенка из Индии испарилась, и он чувствовал себя дураком из-за того, что поспешил приехать сюда и возложил все надежды на этого ребенка. Усыновление в частном порядке казалось таким изящным решением проблемы.

— Простите, — он поднялся, — мне… мне надо позвонить Кэти. — При мысли о том, какое разочарование ждет его жену, ему стало плохо. Ведь это она предложила усыновить индийского ребенка. «Ребенок должен быть похож на кого-то из нас, дорогой, — сказала она. — А усыновить белого малыша намного сложнее». Реми тогда напрягся при мысли, что еще одна нить соединит его со страной, с которой он стремился оборвать все связи. Но Кэти так загорелась, что он согласился.

— Реми, подожди! — воскликнула Шеназ. — Я попробую уговорить эту глупую девчонку.

Он покачал головой.

— Всё в порядке. — Он заставил себя посмотреть Моназ в глаза и улыбнуться. — Удачи тебе во всем.

— Простите, дядя, — Моназ вытерла слезы. — Я не нарочно, правда.

— Знаю, — ему стало ее жалко. — Ничего. Я тебя поздравляю.

— Что-что она сделала? — переспросила Кэти, ахнув.

— Передумала. Решила оставить ребенка, — повторил Реми.

— Что?

Он замолчал, понимая, что Кэти нужно время, чтобы осознать эти новости.

— Милая, мне очень жаль, — наконец произнес он.

— Ушам своим не верю. Как она могла? Кто дал ей такое право?

Реми не стал напоминать очевидное: никакого письменного договора c Моназ они не заключали, а даже если бы и заключили, не стали бы отнимать ребенка у матери против ее воли.

— Так и знала, что надо было вместе ехать. Может, если бы она познакомилась со мной…

Кэти казалась совершенно раздавленной. У Реми сжалось сердце.

— Ты не могла приехать. У тебя конференция.

— Знаю, — безрадостно ответила Кэти. — Но это гораздо важнее.

— Слушай, — Реми постарался придать голосу беззаботность, — нам еще нет сорока. Мы… Как только я вернусь, подадим на усыновление в Штатах, хорошо? Этот план нравится мне ничуть не меньше.

Кэти вздохнула.

— Это все моя дурная голова. Я просто… решила, что это для тебя важно. Чтобы ребенок был из той же части света, что ты сам.

Его сердце наполнилось любовью к Кэти. Но он не мог объяснить, что ему совсем не хочется поддерживать связь со своей родиной. Когда мамы не станет, даже редким его визитам в Индию придет конец. Жена знала, что отношения у них напряженные, но сама выросла в дружной семье ирландских католиков километрах в пятнадцати от места, где они жили сейчас, и едва ли могла понять его сложные чувства. Он и в Америку-то переехал, чтобы быть как можно дальше от дома, а его воспоминания о детстве были омрачены странной динамикой взаимодействия с матерью и несчастным родительским браком.

— Реми? Ты слушаешь?

— Да, я тут, — ответил он, хотя в тот самый момент готов был отдать что угодно, лишь бы оказаться рядом с ней, в их постели.

— И что ты теперь будешь делать?

— Действовать по плану, наверно. Во второй половине дня поеду к маме. Устрою ей сюрприз. — Он весь напрягся при мысли об этом.

— И пробудешь в Индии все десять дней, как хотел?

— Не знаю. По ситуации будет видно. А ты против?

— Делай что должен, — Кэти задумалась. — Как, по-твоему, она — Моназ — не может передумать?

Хрупкая надежда в голосе жены пробудила в Реми ненависть, и он тут же отругал себя за это.

— Вряд ли, дорогая, — ответил он. — Они с отцом ребенка хотят пожениться.

Повисла внезапная тишина. Они уткнулись в решение Моназ, как в кирпичную стену, через которую никак не перелезть.

— Что ж, — наконец произнесла Кэти, — я пойду. Уже поздно.

Реми знал, что она будет лежать в кровати без сна, мучимая разочарованием, и, понимая, что находится за тринадцать тысяч километров от дома и не может даже обнять жену, вдруг разозлился на бестолковую девчонку в соседней комнате, так бесцеремонно перечеркнувшую их надежды. Зря он позвонил Кэти в такой час. Надо было дать ей спокойно поспать.

— Милая, мне очень жаль, — повторил он.

— Ты не виноват.

— Виноват… Даже не знаю. Я мог это предвидеть.

— Реми, не говори ерунду. Никак не мог.

«Нет, мог», — подумал он, повесив трубку. Именно поэтому его аж передернуло, когда Кэти предложила усыновить ребенка из Индии. Почему он тогда не нашел в себе силы возразить? Почему не сказал правду? Индия всегда разочаровывала. В его представлении Бомбей был музеем неудач, где собраны разбившиеся мечты и нарушенные обещания. Одни лишь бюрократические проволочки заслуживали отдельного зала. И почему он решил, что усыновление ребенка в этой стране пройдет гладко?

Реми вспомнил, как одним летним вечером они лежали в гамаке на заднем дворе их дома в Колумбусе. Они были женаты уже пять лет. «Какой самый счастливый день в твоей жизни?» — спросила тогда Кэти.

Он знал, какой ответ она надеялась услышать: день их свадьбы. Или день, когда они познакомились на вечеринке в доме Ральфа Эддингтона. Реми тогда жил в Америке всего второй месяц. Но он сказал правду: самым счастливым днем его жизни был тот, когда он получил письмо о зачислении в магистратуру факультета изящных искусств Университета штата Огайо. Это письмо стало его пропуском в новый мир, полный возможностей, и позволило наконец покинуть музей неудач. С тех пор осуществились его самые смелые мечты.

«Уеду раньше, — подумал Реми. — Побуду пару дней с мамой и уеду». После смерти отца за матерью присматривал кузен Реми, Первез, и его жена Рошан. Они жили в том же доме, двумя этажами ниже. Реми встретится с ними и семейным адвокатом, договорится об условиях ухода за Ширин и уедет. Больше его в Бомбее ничто не держит.

Он расхаживал по комнате взад-вперед, сомневаясь, стоит ли идти в гостиную. Вопрос решился сам собой: на пороге его спальни возникла Моназ.

— Здравствуй, — сказал он.

Она вошла в комнату, не спрашивая разрешения.

— Я хотела с вами поговорить. Наедине. — Моназ по-прежнему была на грани слез. — Хотела сказать, что я не плохой человек. Объяснить…

— Не переживай, — ответил Реми. — Это не мое дело.

— Но я правда хочу объясниться. Дядя Реми, когда я узнала о беременности, Гаурав был первым, кому я сказала. Я была в ужасе. Сами знаете, как в Индии относятся к девушкам, родившим вне брака. Гаурав это тоже понимал, но обошелся со мной очень плохо. Сказал, что ни за что не станет отцом, что планировал закончить колледж и поступить в юридическую школу. К тому же у него уже была другая подружка. Он перестал со мной разговаривать. Тогда-то я и пришла за помощью к тете Шеназ.

«А теперь ты за него замуж собралась?» — подумал Реми.

Должно быть, его смятение отразилось на лице, потому что Моназ заторопилась ответить:

— Я знаю, о чем вы думаете. Послушайте, дядя Реми, с тех пор Гаурав изменился. Вчера он пришел с извинениями. На следующей неделе он расскажет о нас своим родителям. Обещал, что женится на мне до рождения ребенка.

Реми посмотрел в большие блестящие глаза девушки и вопреки себе ощутил отеческое беспокойство.

— А твои родители не против? Ведь Гаурав из семьи индуистов.

На лице Моназ промелькнуло сомнение, но она решительно поджала губы.

— Мне все равно. Если хотят увидеть внука, придется смириться со смешанным браком.

«В ней удивительным образом уживаются бесстрашие и страх», — подумал Реми. Моназ ему нравилась.

— Что ж, удачи тебе, — сказал он.

— Спасибо за благословение, дядя, — вежливо ответила она. — Но мне нужно, чтобы вы меня простили. Иначе мой брак будет неудачным. Не хочу строить свое счастье на чужом горе.

Реми внимательно на нее посмотрел. Кажется, она искренне верила в эту примету.

«Американка ее возраста никогда не стала бы так себя вести», — подумал он.

— Мне не за что тебя прощать, Моназ, — сказал Реми. — Поступай, как считаешь нужным.

Она бросилась к нему и обняла.

— Спасибо, дядя. Вы такой хороший. Тетя Шеназ все верно говорила. Удачи вам с женой. Я буду за вас молиться.