Реми стоял у дома Дины и смотрел наверх. Он пришел без приглашения, даже не позвонил и не узнал, не уехала ли она. Хотел застать ее врасплох и вынудить сказать правду, не дав придумать какую-нибудь легенду. Ему нужна была правда — неприукрашенная, неприкрытая и неподдельная. Если правду спрятать или похоронить, она все равно останется правдой: вот что он должен был ей сказать.

У Дины было честное лицо: не лучшая черта для адвоката. И все же она адвокат, напомнил он себе, заходя в лобби. Искренность, сострадание и материнская ласка, которые она проявляла к нему во время предыдущих встреч, могли быть и напускными, если мама права. Он надеялся, что она ошибается и этим вечером он не разочаруется хотя бы в одном из своих прежних кумиров.

Реми попросил Манджу покормить маму ужином и ушел. Растерянный, возбужденный, добрался пешком до главной дороги и, пока искал такси, весь вспотел. Он пылал от гнева, чистого, как кислород; гнев гнал его вперед, заставляя ненавидеть этот мерзкий уродливый город, его предательство и вероломство. Хотелось сегодня же сесть в самолет и улететь, а Бомбей пусть давится своими ядовитыми газами. Но как ни мечтал он сбежать от своей жизни здесь, ему также хотелось в первый и последний раз столкнуться с ней лицом к лицу и честно заглянуть ей в глаза.

С раннего детства отец внушал ему, что он должен уехать из Индии. Реми только сейчас осознал, что его детские годы прошли словно бы в золотом тумане: он был мечтательным принцем, чьи стопы едва касались земли. Сирус окружил его американскими комиксами и романами, водил в кино на голливудские фильмы, воспитывал на американской фолк-музыке и рок-н-ролле. Парадоксально, но лишь конфликты с матерью не давали ему полностью утратить связь с реальностью. Большинство из них возникало, потому что Реми вставал на сторону отца, когда мать проявляла к нему необъяснимую злобу; она же, в свою очередь, злилась на Реми, что тот защищал отца.

Реми хотелось заплакать прямо там, на улице, но гнев оказался сильнее горя, и когда на светофоре остановилось такси, он, к удивлению водителя, открыл заднюю дверь и сел, игнорируя его возражения и слова о том, что он сегодня больше не работает. Глухим от ярости голосом Реми попросил отвезти его на Пи-Эм-Роуд. Таксист испуганно посмотрел на него и повиновался.

И вот теперь он поднимался на лифте в квартиру Дины, не зная, как поступит, если ее не окажется дома, и боясь того, что может сделать, если ее застанет.

Он позвонил в дверь; открыл старый повар, впустил его и пошел за Диной, которая была в спальне. Она вышла в домашнем платье и тапочках; Реми вдруг стало совестно, что он явился без предупреждения.

— В чем дело? — спросила она. — С мамой всё в порядке?

— Да, — его голос был резок и пропитан ядом.

— Хорошо. Проходи, садись.

Реми остался на месте. Когда повар вышел, он достал из кармана рубашки фотографию Силу и протянул ее Дине.

— Кто это? — спросил он без предисловий. — Прошу, не лгите мне.

Дина взглянула на фотографию. На ее щеке дернулся мускул. В комнате стояла тишина, не считая доносившегося с улицы гула автомобилей. Дина посмотрела на него, и взгляд ее был чистым и честным.

— Сядь, сынок, — безжизненным тоном попросила она. — Я принесу тебе выпить. Понадобится что-то покрепче.

Она вернулась с двумя бокалами коньяка и протянула один Реми. Сама глотнула и велела ему сделать то же самое. Живот крутило; он попытался успокоиться. В глубине души он надеялся, что Дина спросит, зачем он показывает ей фото незнакомого мальчика.

Дина сделала еще один глоток и внимательно посмотрела на него поверх бокала.

— Я всегда говорила твоему отцу, что ты должен знать, — сказала она.

— О чем?

Она перебила его.

— Он должен был тебе рассказать. О старшем брате, Силу. Которого они отдали.

— Они?

— Реми, пообещай, что выслушаешь меня и не станешь перебивать, — надтреснутым голосом попросила она. — Дважды повторить эту историю я не смогу.

— Твой отец пришел ко мне за несколько недель до вашего переезда в Бомбей из Джамшедпура, — начала Дина. — Однажды вечером он зашел без предупреждения. Совсем как ты сегодня, кстати. Странное совпадение. Даже выражение твоего лица…

Впрочем, неважно. Он знал, что я бесплатно помогала католическому приюту в Бандре. Приютом руководили сестры милосердия и превосходно делали свою работу. Их подопечными были, по большей части, не просто сироты, а дети с инвалидностью. Сирус подробно меня расспросил, как за ними ухаживают, как с ними обращаются. Сначала я решила, что он хочет сделать пожертвование. Чтобы там помолились о Силу. Это казалось логичным. Он попросил меня свозить его в приют, чтобы самому увидеть условия. Я ответила: конечно, когда вернешься в Бомбей, съездим как-нибудь. И Ширин бери. Но нет, он хотел поехать на следующий же день, в субботу. А в понедельник должен был вернуться в Джамшедпур.

И мы туда съездили. Монахини меня знали и показали нам с Сирусом приют. Помню, что он говорил с детьми. Купил им огромную коробку сладостей — ладду и джалеби[96]. Они были от него в восторге. Еще он обсудил с настоятельницей монтаж новой кровли.

Только по пути домой он рассказал об истинной цели своего визита. Умолял меня о помощи. Я на него накричала. Отказалась. Сказала, что то, что он предлагает, — непростительный грех. Но путь из Бандры был неблизкий, и к концу поездки он вытянул из меня обещание, что я ему помогу.

Знаешь, почему я в итоге уступила и согласилась? Меня убедили его взгляд и любовь к тебе, которая в нем читалась. Сирус действительно верил, что спасает тебе жизнь.