На следующее утро Реми приехал в «Парси дженерал». Доктор Билимория с ассистентами уже осматривали Ширин в палате. Ординаторы шикнули на Реми, когда тот вошел: Билимория как раз слушал легкие матери. Закончив, он взглянул на Реми и беззвучно прошептал: «Без изменений».

Когда врачи ушли, ночная сиделка передала Реми последние новости. У Ширин опять поднималась небольшая температура. Она почти не реагировала на людей.

— Утром она немного поела, — добавила Манджу, — но только пару кусочков. Я пыталась ее накормить, но что я могу сделать? Она очень упряма. — Девушка взяла сумку. — Что ж, сэр, мне пора. Увидимся вечером.

— До встречи.

После ухода Манджу Реми достал письмо Сируса и поднес к глазам Ширин.

— Мама, — сказал он, — вчера я нашел это письмо в папином столе. На конверте мое имя. Почему я раньше его не видел?

На миг ему показалось, что взгляд Ширин сфокусировался на письме, но не успел он обрадоваться, как ее глаза снова потускнели, а лицо приняло изможденное выражение. Мать отвернулась к стене.

«И это всё? — хотелось закричать Реми. — Ты даже ничего не скажешь? Не объяснишь, что пытался сообщить отец?» Гнев разгорался в нем медленно, как пламя, ползущее по фитилю, и вскоре от вчерашнего сочувствия к матери не осталось и следа.

Медленно шли часы. Реми выписал чеки на просроченные счета, надеясь, что еще не слишком поздно. Утром он хотел постучать в дверь Первезу и потребовать объяснений, но передумал. Решил, что не стоит говорить с кузеном на горячую голову.

Он ответил на пару писем по работе, но интернет был такой медленный, что вскоре Реми отчаялся и выключил телефон. Уже в вечер прилета он понял, что эта поездка будет отличаться от предыдущих: ему пришлось зайти в салон связи в аэропорту Бомбея и купить местную сим-карту. Раньше Сирус давал ему свой второй телефон. Отец всегда пытался облегчить его пребывание в Индии. Но в этот раз никто не встретил его с распростертыми объятиями, и он не испытал той головокружительной радости, которую всегда ощущал, когда его встречал папа. Никто не набил морозильник кулфи и мороженым, не запасся свежими пирожками с курицей к его приезду. Ничего похожего на эти пирожки Реми в Штатах так и не нашел. В эту поездку его ждали одни только разочарования: отказ Моназ отдать ребенка, неожиданная болезнь матери.

В обед медсестра принесла поднос с едой. Реми поднял крышку. Запеченная рыба и вялая зеленая фасоль. На десерт — красное желе.

— Мама, просыпайся, — он слегка потряс ее за плечо. — Вставай. Есть пора.

Он приподнял спинку кровати, нарезал рыбу на крошечные кусочки и поднес вилку к ее рту. Ширин сжала губы.

— Ну давай, — стал уговаривать он ее и попытался приоткрыть ей рот, нажав большим пальцем на подбородок. — Давай, мама. Ты должна поесть.

Она упрямо сжала зубы. Кожа да кости, а все упирается, подумал Реми. Взглянул на желе.

— Может, хочешь желе? Ты же любишь желе.

— Кхок, — прохрипела Ширин. — Кхок.

И снова какое-то странное слово. Голос Ширин был скрипучим, как дверь, которую сто лет не открывали. Но по ее глазам он видел, что она изо всех сил старается произнести слово правильно.

Кхок. Реми повторил:

— Кхок? Кок?

Может, кока? Кока-кола? Она хочет кока-колу?

— Ты хочешь кока-колу? — спросил он наугад.

Мать едва заметно кивнула; он даже решил, что ему показалось, но тут в ее глазах вспыхнули искры, а на лице проступило облегчение. Узнавание. Он угадал. Маленькая победа.

— Сейчас вернусь, — пообещал Реми и вскочил. Он обрадовался, что может чем-то ей помочь — а заодно и ненадолго выйти из палаты.

Он подошел к посту медсестры.

— Сестра, простите, — сказал он, вспомнив, что медсестер тут принято называть просто сестрами, — тут есть столовая или магазин, где можно купить газировку?

Женщина взглянула на него.

— Для вас, сэр?

— Нет. Для матери. Ширин Вадия. Я… она попросила кока-колу.

Медсестра посмотрела куда-то ему за спину.

— Доктор Билимория, — позвала она, — тут у родственника пациента вопрос.

Реми нахмурился. Зачем беспокоить врача, неужели она сама не может объяснить, как найти магазин?

— Снова вы, — подметил Билимория. Улыбка смягчила резкость его слов. — Что на этот раз?

Реми не успел ничего сказать: медсестра объяснила все за него.

— Сэр, он хочет дать пациентке кока-колу. Я решила спросить у вас.

— Кока-колу? — Билимория внимательно на него посмотрел. — И какая от нее польза? Если она согласилась пить, давайте дадим ей протеиновый коктейль.

— Вы не понимаете. Она хочет именно колу.

— Она что, с вами разговаривала? — спросил Билимория.

— Да.

— Но кока-кола вредна для здоровья.

Реми гневно на него посмотрел.

— Мать впервые нарушила молчание, — напомнил он. — Почему вы не разрешаете дать ей то, что она просит?

Он и сам не заметил, как повысил голос. Все в коридоре повернулись к нему. «Возьми себя в руки», — велел себе Реми. Его правая рука так сильно дрожала, что пришлось сунуть ее в карман джинсов. Но он неотрывно смотрел на врача, решив стоять на своем.

— Ладно. Поступайте, как считаете нужным, — Билимория пожал плечами. — Только чуть-чуть, — бросил он и ушел.

Медсестра устроила Реми выволочку — по ее словам, никто еще не осмеливался так грубо разговаривать с доктором Билиморией. Реми ее не слушал: он внезапно осознал, что трогательная сцена примирения с матерью, как в голливудском кино, ему не светит. И все же он поклялся себе, что будет помогать матери вплоть до своего скорого отъезда. Будет баловать ее, во всем ей потакать, попытается хоть как-то загладить вину за три года своего отсутствия и за то, что она оказалась в таком плачевном состоянии.

А еще постарается выяснить, зачем отец написал то письмо.

По пути к магазину Реми с улыбкой вспоминал, как они с матерью покупали сладкую газировку за спиной у Сируса, который это не одобрял. Реми давно перестал пить колу, но мать, видимо, нет.

Он вспомнил, как однажды упрашивал родителей отметить три месяца со дня его шестилетия. Сирус объяснил, что так не делается, что день рождения отмечают всего раз в году, но Реми не желал ничего слушать. Он был образцовым покладистым ребенком, но не мог смириться с тем, что следующего дня рождения придется ждать еще целый год — это казалось ему ужасно несправедливым. Он закатил истерику и потребовал немедленно подать ему шоколадный торт. Сейчас ему было стыдно об этом вспоминать.

Сирус наконец уступил и принес домой маленький торт. Ширин приготовила сэндвичи с цыпленком и сунула в морозилку две банки колы. Отодвинула диван и стулья и расстелила на полу гостиной стеганое покрывало. Они сели на него и стали есть сэндвичи и салат с макаронами. Реми и Ширин пили колу, а Сирус потягивал пиво. Ширин воткнула в торт шесть свечей, и родители второй раз за три месяца пропели именинную песенку.

Реми улыбнулся. У него всегда были лучшие детские праздники. Он подозревал, что если бы Джанго закатил такую же истерику и попросил еще раз отметить день рождения, его отец попросту влепил бы ему пощечину. В этом смысле ему, Реми, с родителями повезло. В его детстве было много таких чудесных моментов, и нередко они были связаны с матерью. Почему же он запомнил только плохое?

Он вышел на главную дорогу и опешил, увидев голого по пояс строителя, разбивающего камни топориком. «В этом городе полно бульдозеров и экскаваторов, так зачем им такие примитивные инструменты?» — подумал он. Но в этом был весь Бомбей, город контрастов и абсурдных противоположностей, небоскребов и трущоб. Чалта хай. Эту фразу знал каждый бомбеец, хотя теперь жителей города следовало называть мумбайцами. Чалта хай — «так сойдет», или «все средства хороши». Будь у Бомбея неофициальный девиз, он звучал бы именно так. Жилистый рабочий изо всех сил дробил камни топором, а в двух шагах от него на светофоре в серебристом «Мерседесе-Бенц» сидел какой-то важный толстяк. Женщина в голубом сари сложила раздробленные камни в металлическую чашу, водрузила ее на голову и понесла к месту строительства нового стеклянного небоскреба с квартирами за несколько миллионов. Ее бедра покачивались, как у модели на подиуме. Реми повернулся и увидел бродячую собаку, сидевшую посреди проезжей части. Машины ее объезжали. «В Бомбее даже собаки ведут себя как хотят», — подумал он.

Он вспомнил Роджера, пса, которого четыре месяца назад принесла Кэти. Он принадлежал ее пациенту, трехлетнему мальчику с болезнью Тея — Сакса[27]. Мальчик умер, а убитые горем родители в разговоре упомянули, что хотят отдать собаку: пес бегал по дому и искал своего маленького хозяина, а им было невыносимо на это смотреть.

— Не понимаю, — сказал тогда Реми. — Я бы на их месте оставил собаку. Это же пес их сына.

Глаза Кэти затуманились.

— Люди теряют способность здраво рассуждать от горя, — ответила она. — Печаль пса напоминала им о собственной потере. Не хочу, чтобы собака попала в приют. Ты не против, если мы ее оставим?

Конечно, он был не против. Добротой и щедростью Кэти напоминала ему родителей: Сирус поступил бы так же. И Ширин всю жизнь подкармливала по вечерам уличных собак возле их дома, хотя соседи жаловались. «Эти псы едят лучше меня, — однажды посетовал сосед с первого этажа. — Она дает им курицу и яйца!»

Он зашел в маленькую кондитерскую и купил две банки кока-колы для Ширин и бутылку воды для себя. Хотел расплатиться, но заметил бисквитный рулет с вареньем и вспомнил, как мать покупала ему кусочек всякий раз, когда они проходили мимо районной пекарни. Мама тоже баловала его и по-своему любила. «Теперь твоя очередь, — сказал он себе, — забудь о старой вражде». Он будет говорить с ней на языке сладостей. Сделает перед отъездом все возможное, подарит ей время, внимание и закормит всякими вкусностями, чтобы она поняла — несмотря на все случившееся, она ему дорога.

— Бисквитный рулет, пожалуйста, — сказал он у кассы.

На обратном пути он вспомнил, что так и не позвонил Дине Мехте. Может, спросить, свободна ли та сегодня вечером? Он заколебался. С Диной было приятно общаться, но сегодня ему хотелось увидеться с Джанго и Шеназ, чтобы те не решили, будто он обиделся на них из-за того, что Моназ передумала. Джанго Далал был его самым давним другом, они с ним были как огонь и вода. Творческий мечтательный Реми писал стихи на полях учебников, а Джанго, уже во втором классе высокий и широкоплечий, мог кому угодно надавать тумаков. Как и Реми, он был новеньким, но взялся защищать друга от нападок одноклассников.

Если он вернется в квартиру, Первез пригласит его на ужин. Реми не хотелось видеть ни его, ни Рошан: он все еще злился на них за неоплаченные счета и невнимание к Ширин. На самом деле у него с ними не было ничего общего. Рошан выросла в маленьком городе Насике и закончила только среднюю школу в Гуджарате. Первез до сих пор комплексовал из-за нищего детства и пытался компенсировать это, постоянно хвастаясь успехами своей компании по производству игрушек. Реми предпочитал проводить время со старыми друзьями, с которыми его связывали общее прошлое, воспоминания и культурный код. Они были детьми из престижного района Бомбея и вместе ходили в частную католическую школу. Если это делает его снобом — пусть будет так.

У больничных ворот он набрал номер Джанго.

— Привет, это я.

— Реми, как ты? Как мама?

— Нормально. Без изменений.

— Черт. Очень жаль. Ну что за дела!

— Да уж. — Реми откашлялся. — Слушай, хотел спросить — у вас на этой неделе будет свободный вечерок?

Джанго не дал ему договорить.

— Да хоть сегодня. Зайдешь на ужин?

Реми благодарно взглянул на небо.

— С удовольствием. Я вам точно не помешаю? Может, сперва спросишь у Шеназ…

— Господи, да хватит уже, йаар[28]. Америка тебя испортила. Это же просто ужин, Реми, а не торжественная помолвка.

Реми усмехнулся.

— Во сколько?

— В восемь, полдевятого. Скажи, что приготовить, — я передам повару.

— Джанго, — весело ответил Реми, — мне все равно, что подадут на ужин. Я просто буду рад с тобой увидеться. Нальешь мне виски.

— Хорошо. Скоро увидимся. Сытым не приходи.

В больнице юноша мыл полы с фенилом[29]. Поднимаясь по лестнице, Реми зажал нос, чтобы не вдыхать знакомый запах плесени.

Ширин хрипела во сне. «С кислородом ей будет намного лучше», — подумал Реми и покосился на баллон в углу. Завтра он скажет об этом доктору. Он выдвинул стул, вгляделся в лицо матери и ощутил странное чувство в горле, которое вскоре растеклось и по груди. Прислушался к нему и понял, что это любовь. Теперь, когда мама ослабела, она больше не могла его ранить. Он больше не чувствовал себя так, будто вынужден ходить по минному полю. На смену постоянной настороженности наконец пришла любовь.

Он невидящим взглядом уставился в коридор, ощущая неизбывное горе. А когда снова посмотрел на мать, ее глаза были открыты. Она тоже смотрела на него.

— Мама, ты проснулась? — с притворной веселостью спросил он. — Вот и хорошо. Я принес тебе колу.

Он приподнял спинку кровати, поправил подушку, открыл банку и сунул в отверстие соломинку. Поднес ее к материнским губам.

— Пей, мама, — принялся уговаривать он. — Нет-нет, в себя… не дуй, а втягивай. Вот так. Пьешь?

Она сделала несколько глотков, и Реми понял, что даже это небольшое усилие дается ей с трудом. Она подала знак — легонько похлопала ресницами, — и он догадался, что пора убирать соломинку.

— Мам, смотри, что я взял в пекарне. Бисквитный рулет. Помнишь, ты мне его всегда покупала, когда мы гуляли? Хочешь?

Он отломил маленький кусочек и поднес к ее губам, но она их не разомкнула. Ему вдруг захотелось заставить ее съесть рулет; он надеялся, что вкус пробудит в ней воспоминание, послужит сигналом из прошлого к настоящему и объединит их. Он надавил ей на губы — видимо, слишком сильно: Ширин отвернулась и издала громкое жуткое блеяние, отчего у Реми волосы встали дыбом.

— Мама, все хорошо, — в отчаянии воскликнул он, — не хочешь — не ешь! Прости! Боже. Пожалуйста, хватит.

Он дотронулся до ее костлявых плеч, но она продолжала трясти головой и издавать этот звук. Реми опешил. Может, у нее еще и деменция? Как еще объяснить столь странное поведение? Он выкинул рулет в мусорку.

— Вот. Видишь? Я его выкинул.

Блеяние прекратилось, будто щелкнул выключатель. Тело Ширин расслабилось, и Реми вновь ощутил на себе ее пустой взгляд. Он закусил нижнюю губу, пытаясь совладать с собой, и велел себе не принимать ее поведение на свой счет. Но вся нежность, что он испытывал к ней прежде, бесследно испарилась, и он не мог отделаться от ощущения, что она вновь необъяснимо отталкивает его, как в детстве.

Он процедил:

— На будущее — просто сама говори, что́ ты хочешь. Ладно, мама? Ладно?

Она неподвижно и безжизненно смотрела на него, будто спала с открытыми глазами.

Он просидел в больнице до семи вечера и дождался Манджу.

— Она пи́сала? — спросила сиделка прямо с порога.

— Кажется… Пару часов назад приходили сестры и меняли подгузник.

— Хорошо. — Манджу открыла полотняный мешочек, достала свежий кокос, перевернула над стаканом и подождала, пока вытечет сок. — Каждый вечер приношу ей кокос, — объяснила она. — У нас свои деревья. Кокосы очень полезны.

— Свои деревья?

— Да, сэр. Я живу в Маладе. Это в пригороде, далеко отсюда. У нас там небольшой участок и кокосовый сад.

— Вы привозите сюда кокосы из самого Малада? А долго вам ехать?

— Почти два часа в одну сторону. Доезжаю на рикше до вокзала, дальше на поезде, автобусе и от остановки пешком. — Она улыбнулась, увидев выражение его лица. — Не волнуйтесь, сэр. Я привыкла.

— Спасибо. Я, пожалуй, заплачу вам за кокосы.

— Нет-нет, сэр. Зачем мне брать деньги за то, что бесплатно растет на дереве?

— Еще раз спасибо. — Реми взглянул на часы. — Что ж, мне пора. День был долгий. Вы… можно я оставлю вам свой телефон? Если что-то понадобится, звоните.

— Без проблем, сэр. Идите спокойно. Я позабочусь о вашей маме. Не переживайте.

— Спасибо.

Он поцеловал мать на прощание.

— Один вопрос, сэр, — сказала Манджу. — Вы живете далеко от Нью-Йорка?

— Нет, не очень. Примерно в девяти часах езды на машине. А что?

Манджу украдкой оглядела палату и покопалась в сумочке. Достала пачку свернутых рупий, перевязанных резинкой.

— У меня есть брат, — прошептала она. — Он живет в Нью-Йорке. Но он… Он призрак.

— Что? — растерянно переспросил Реми.

Манджу подошла ближе.

— Он работает в ресторане… как это называется? Призрак. Без документов.

— А, — Реми кивнул, поняв, о чем она. Призрак. Нелегал, значит. Для американцев все нелегалы — призраки. Они не догадываются, откуда берется еда у них на тарелках. Кто ее сажает, собирает урожай и готовит. Как будто это делают невидимки. — Нелегал, Манджу, — поправил он.

— Нет-нет-нет, сэр, — она замотала головой. — Он легально рожденный! Я сама присутствовала при родах в нашей хижине. Мне было девять лет, я помогала. Он родился вполне легально!

Реми сглотнул, тронутый искренним негодованием девушки. Она была права. Разве можно говорить о человеке, что он «нелегален»? Но пропасть между ними была слишком широка: иммиграционная политика, тонкости американского законодательства, охватившая страну ксенофобия. Все это было слишком трудно объяснить.

— Понимаю, — сказал он, — но почему вы спрашиваете?

— Хочу послать Сунилу деньги, сэр, — ответила она. — Но не знаю как. Я копила год. Что, если их украдут? — Она протянула ему свернутые купюры.

Он на глаз пересчитал их. Для нее это были большие деньги; она многим пожертвовала, чтобы их скопить. Но в пересчете на доллары сумма оказалась совсем скромной.

— Пока оставьте себе, — сказал он. — Перед моим отъездом дадите мне номер брата. Я… придумаю, как переслать ему деньги. Он их обязательно получит. Хорошо?

Реми собрал вещи, не обращая внимания на поток благодарностей и благословений от Манджу. Ему ничего не стоило помочь этому «призраку». Он мог бы даже высылать ему пару сотен долларов каждый месяц без малейшего ущерба для своего бюджета. Сам Реми легко получил гражданство, но представлял, с какими препятствиями мог столкнуться бедный необразованный юноша. Бесконечные переезды и квартиры, кишащие тараканами. Бессонные ночи, тоска по дому и страх облав на рабочем месте. Неизбежные оскорбления на улице. Эксплуатация, унижения, невозможность попросить повышения у начальства — таких же индийцев или пакистанцев, грозящих ему депортацией. Парнишка наверняка не мог даже насладиться блеском и роскошью Нью-Йорка: побывать в великолепном Карнеги-холле и на Центральном вокзале, прогуляться по Центральному парку, полюбоваться разноцветными огнями Таймс-сквер. Манджу была права. Ее брат бродил по улицам Манхэттена, как призрак, незримый и незаметный для всех, и даже считал своей удачей, что его никто не замечает.

— Доброй ночи, — сказал Реми сиделке, — увидимся утром.

Подзывая такси, он подумал, что Кэти могла бы съездить в Нью-Йорк в конце года и отыскать брата Манджу. В их огайском уголке, где они вели тепличное существование, легко было делать вид, будто жизнь в Штатах красива и благополучна. Но истории людей вроде Сунила развенчивали этот миф и открывали глаза на неудобную правду: комфорт и роскошь, которыми имело возможность наслаждаться меньшинство, — шикарные рестораны, аккуратно подстриженные газоны, эффектные монументы, извечные праздники, супермаркеты, чьи полки ломились от бекона, сыров и крафтового хлеба, — добывались кровью и по́том таких вот смуглых «призраков».

А главное, несмотря на отличия в деталях, в Индии все было абсолютно так же. Благополучие верхушки индийского среднего класса создавалось натруженными руками рабочей бедноты. Эти руки подметали полы, месили хлеб, обрабатывали землю, мыли машины, убирали дерьмо и холили плоть богачей. Только принадлежали они не иностранцам, а соотечественникам.

Он сел в такси и уставился в окно. На миг зрение затуманилось; пыль, солнце и толпы исчезли, и его взору открылся выбеленный скелет города, его кости, потрескавшиеся под грузом тайн и историй.

Вернувшись в квартиру, Реми достал из кармана письмо Сируса и еще раз его прочитал. Теперь слова приобрели иной смысл, чем накануне вечером. «Прости меня. Я пытался», — писал Сирус.

Отец нацарапал эту записку из последних сил. Возможно, он извинялся, что не смог, как всегда, встретить Реми в аэропорту, что слег прежде, чем сын приземлился в Индии. Это было похоже на Сируса. Бедняга, наверно, он убрал конверт в ящик стола, думая, что Реми или Ширин его найдут. Мама могла и не знать о существовании этого письма, ведь оно лежало в глубине ящика. Не факт, что через три года она вообще вспомнит, по какому поводу оно было написано.

Реми провел пальцем по словам «Я буду вечно тебя любить», убрал письмо в кармашек на чемодане и застегнул молнию. Он возьмет с собой в Америку последние слова отца. Может, будет даже лучше, если его послание останется загадкой. Любовь же величайшая тайна, верно? Обычно дети более привязаны к матери, чем к отцу, но близость Реми с Сирусом была неоспоримой.

Он взглянул на часы и решил принять душ. Хорошо бы сходить на пробежку, проветрить голову, но тогда он опоздает к Джанго. Еще успеет в ближайшие дни: пробежится как-нибудь в Приядаршини, красивом парке с видом на море.