Придя домой, он наполнил кружку водой и воткнул туда вербные ветки. Те плохо пережили бурный день. Многие мягкие шарики обломились, на их месте зияла воронка, как от вырванного зуба. Зрелище было так себе.

– Это мне, сынок? – услышал он голос матери.

Она стояла позади, и он не видел ее лица.

«Нет», – хотел сказать сын. Но вовремя обернулся.

Зина стояла, придерживаясь за дверной косяк, и смотрела на букет так, как будто это было самое прекрасное зрелище на свете.

– Мне, сынок? – переспросила она.

– Да, мама, – соврал сын.

Зина подошла и погладила вербный комочек, внутри которого жил будущий зеленый листок. Женька успел заметить, какие морщинистые руки у его мамы. И ведь не замечал прежде.

– Вот и весна пришла, – сказала Зина. – Ничего, сынок, проживем, все наладится.

И она потерлась обвисшей щекой о вербный комочек. Как кошка, которую пнули сапогом, но она все равно ластится ко всему, что дарит иллюзию тепла и заботы.

Женьке стало стыдно. Так стыдно, что он, пробурчав что-то про тяжелый день, ушел в свою комнату, прикрыл за собой дверь и завалился на кровать, лицом к старым обоям. По ним ползли нарисованные лианы, переплетаясь и цепляясь друг за друга, и Женька пальцем, как в детстве, попытался проследить их путь. И, как в детстве, приходило успокоение. Если у него получается распутать лианы, то, возможно, он сможет распутать узелки собственной судьбы?

Мать подошла на цыпочках, не выпуская из рук букет, и поправила одеяло.

– Ничего, мама. У нас теперь все будет хорошо, – пообещал сын.

– А как же?.. – не договорила Зина.

– Все в прошлом, – твердо сказал сын.

Женька уснул со светлой надеждой, что сумасшествие по имени Кира закончилось.