Зинаида легко согласилась остаться с Витюшей, потому что оказывать услугу важным людям ей казалось полезным и правильным. А полковник в ее глазах был человеком солидным. Почти как начальник колонии, только имеет дело с вольным контингентом. Ну, или почти с вольным.

Она слышала от соседей, что сын полковника страдает странными вспышками температуры. Что медицина разводит руками и советует надеяться на то, что с возрастом само пройдет. И что полковничья жена трясется над единственным сыном, как Кощей над яйцом. Соседи врать не станут. В узком мирке военного поселения именно сарафанное радио было самым достоверным источником любой информации – от генеральского меню до вероятности войны с Китаем.

Зина согласилась посидеть с больным ребенком, хотя устала накануне как собака. В колонии работа адская, ни на минуту не расслабишься. Заключенные не просто так попали сюда. Раньше таких называли лихими людьми, лиходеями. Зинаида их боялась, а потому ненавидела. Никому не спускала ни малейшей провинности, сразу докладывала начальству, за что заслужила среди заключенных кличку Сука Крашеная.

Обидно было за крашеную. Ярко-рыжие волосы были природным даром. Но природа, как скупой бухгалтер, выдав премию в виде роскошных волос, сэкономила на прочих статьях. Все остальное было блеклое и какое-то невыразительное. Низковатая, без талии, похожая на тумбочку на крепких ножках, Зинаида смотрела на мир из-под низких бровей, лишь изредка улыбаясь тонкими бледно-розовыми губами.

Да и кому улыбаться? Женатым мужчинам улыбаться опасно, жены в волосы вцепятся. А свободные или пьют, как не в себя, или бывшие заключенные. Другие на Колыме не задерживались. Не хватало ей еще с таким жизнь связать. Лучше уж одной.

Жизнь колебалась в пределах от «скучно» до «скверно». Зинаида тянула лямку собственной нескладной судьбы, отыгрываясь на заключенных за серое колымское небо и такую же серую, скучную жизнь.

Стрежак был видный мужчина, ну а то, что суров и неулыбчив, так это в глазах Зины только добавляло ему очков. На то он и мужчина, чтобы быть столпом порядка. Повезло Варваре. Непонятно, за какие заслуги Господь подогнал ей такого мужа. Семья Стрежака рисовалась в воображении Зинаиды как мощная бетонная свая, обвитая вьюнком. Свая – это Василий. А тоненький стебелек – Варвара. От этой картинки Зинаида морщилась, потому что не любила несправедливость. А это и есть самая настоящая, вопиющая несправедливость. Ничего такого особенного в этой Варваре нет. Однако ж цветет и даже пахнет «Красной Москвой». А чего не цвести, когда такая опора рядом? И еще постоянно улыбается. Без смысла, просто так. Задерет голову в небо и улыбается тучам. Ну чисто вьюнок. Тот тоже по опоре вверх лезет, будто до облаков достать хочет. А убери эту опору, и где этот цветок окажется? В грязи, на земле. У вьюнка нет хребта, только цепкость. Ни на что эта Варвара не годная, если бы не попался ей Василий. Даже ребенка здорового родить не смогла, единственный сын и тот температурой мается. Выходило, что Зинаида недолюбливала Варвару не из-за простой бабьей зависти, а на идейной почве, исключительно по причине несправедливого распределения счастья.

Вот и сейчас. Варвара в город умотала, а муж должен с ребенком сидеть. А он в первую очередь офицер. Он на армии женат, а уж потом на Варваре. В любой момент могут по приказу дернуть. Вот этот момент и настал. Прошел слух, что ловят какого-то дезертира. И как бы они справились без Зины? Выходит, что никак. Ладно, ей не жалко, выручит по-соседски. Но только ей достанется от Василия большое человеческое спасибо, а этой Варваре большое человеческое счастье.

Размышляя об этом, Зинаида погрустнела. Витя мирно спал, делать было нечего. От скуки она заглянула в кухонные шкафчики и лишний раз убедилась, что мужики любят не тех, кого надо. В шкафчиках был бардак. Крупы хранились совершенно разболтанно, без единой системы. Гречка пересыпана в банку, а манка осталась в пакете, подвернутом небрежным косым заворотом, чтобы не просыпалась. Зинаида была специалистом по шмону в тумбочках. За такой беспорядок следовало наказывать, а не «Красную Москву» дарить. Вот если бы женой была она, Зинаида, то крупы стояли бы ровным строем, по ранжиру, в одинаковых банках, как солдаты на плацу.

Мысль запетляла и вырулила на зеленую гречку. Божечки! Зинаида аж присела, как вспомнила. Вчера купила дефицитную гречку, а так и не привела в порядок. День был заполошный, как овчарка носилась, разве что не лаяла. Нервы перетрудила до того, что о гречке забыла. Довели сволочи заключенные. Зеленая гречка так и осталась лежать в кульке, свернутом из коричневой бумаги ловким движением местной продавщицы. Та, конечно, крутила кульки лихо, крепко загибала нижний уголок. У гречки нет шанса на побег, просыпаться ничего не должно. Но только это явное нарушение, конкретный сбой в образцово-показательном домашнем хозяйстве Зинаиды. А поблажек она не только заключенным, но и себе не делала. Зеленую гречку следовало обжарить на сухой сковороде, остудить и пересыпать в положенный контейнер. Можно и так, конечно, сварить, только аромат не тот. И вкус недозрелый.

Зинаида посмотрела на спящего Витю и решила сбегать домой. Буквально на минутку.

Дома она посмотрела на гречку, на сковороду, на часы и решила, что не надо откладывать на потом то, что можно сделать немедленно. Поставила сковороду на огонь для прогрева и метнулась в квартиру Стрежаков – убедиться, что ребенок спит.

По закону подлости ребенок проснулся. Витя был разумный мальчик, с ним можно было договориться.

– Витек, тетя на минутку отбежит, а ты полежи пока. Потом я тебе книжку почитаю, – пообещала Зина, поправляя детское одеялко.

Но Витя и не собирался вставать. Он только пожаловался:

– Холодно мне.

Зинаида оглядела невзрачную комнату и в очередной раз ощутила свое превосходство над Варварой. У той не пойми где что лежит, никакой ясной системы.

Искать по шкафам времени не было, сковородка звучала в голове беззвучной сиреной. На диване лежало сложенное одеяло, простеганное крупными ромбами. Тяжелое, ватное, незаменимое в условиях колымских морозов. Зинаида спешно сдернула одеяло с дивана и накинула на Витька.

Бегом припустилась домой, где сковорода уже дышала жаром и жаждала продолжения банкета. Можно, конечно, отставить в сторону, но только тогда зря разогревала. А зря Зина ничего не делала, потому что напрасный труд – признак неорганизованности и распущенности. Зинаида решительным и точным движением засыпала зеленую гречку, уменьшила огонь и побежала назад. Сковорода удовлетворенно притихла, обжаривая блеклые крупинки зеленой гречки.

В квартире Стрежаков было тихо. Витя смирно лежал под двумя одеялами.

– Ты как? – наклонилась Зина к мальчику.

– Хорошо, – очень тихо сказал он. – Только холодно очень. А мама скоро придет? А где папа?

– Папу на службу срочно вызвали. Он скоро. Все скоро.

Тут Зинаида заметила, что Витя дрожит. Всем телом, крупной дрожью. И в глазах какое-то мутное марево, словно сам понять не может, почему зубки стучат друг о дружку.

У Зинаиды не было детей, и она не знала, что при росте температуры начинается озноб, а при падении пробивает испарина. Сама она болела раз в год насморком, и таких наблюдений ей взять было неоткуда. А приложить руку или губы к детскому лобику совершенно не хотелось. Чужой ребенок вызывал легкое чувство брезгливости.

Стрежак ей говорил про градусник, про лекарство, которое сбивает температуру. Но градусник – история долгая. Там же опасная ртуть. Ребенку не доверишь. Нужно засунуть и сидеть минут пять, ждать. А там сковорода с дефицитной гречкой. Да и чего градусник может сказать, если сам Витя говорит, что ему холодно. Только вот одеял больше под рукой нет. Искать некогда. Зине казалось, что она сквозь стены слышит, как шипит сковорода, подпаливая бока невинных гречневых крупинок.

Как метеор Зина метнулась в прихожую, сорвала с вешалки овчинный тулуп, который выдавали как часть обмундирования, и накинула на ребенка. Быстро подоткнула края, подвернула мехом наружу вокруг детской шейки. Получилось подобие берлоги, из которой красным пятном маячило детское личико. «Ну теперь точно согреется», – похвалила себя Зинаида за находчивость и, радуясь своей сообразительности, бегом рванула к себе.

Сковорода пожирала гречку с жадным шипением, урча от удовольствия. Зина чертыхнулась и кинулась перемешивать крупу. Но снизу она была безнадежно испорчена. Крупинки, которым не повезло оказаться в нижнем слое, превратились в черные траурные угольки. Смешивать было категорически нельзя.

Пришлось взять ложку и аккуратно снимать сверху то, что еще можно было спасти. А спасти очень хотелось. Гречка не просто так досталась, пришлось в очереди постоять, да и вообще продуктами раскидываться грех. Как назло, от спешки просыпалась пара ложек. Пришлось сбегать за веником, смести в совок и с сожалением высыпать в унитаз. Оставлять на полу нельзя, не ровен час, мыши с тараканами заведутся. Зинаида действовала быстро и ловко, ни на минуту не забывая о Вите. Она так торопилась к нему, что, покончив со спасением гречки, даже не стала оттирать сковороду, чего никогда себе прежде не позволяла. Так и закинула в мойку вместе с припаянными огарышами. Грязная, изуродованная остатками подгоревшей крупы, сковорода остывала, насытившись сполна.

Освободившись от гречки, Зинаида пулей понеслась к Вите. Вот теперь она обязательно поставит градусник и, если надо, даст лекарство. Хорошо, что мальчик терпеливый попался. Это он в Василия, тот тоже лишний раз рот не раскроет.

Влетев в квартиру Стрежаков, Зинаида еще с порога позвала:

– Витя! Ты как?

В ответ тишина. Зинаида даже обрадовалась. Значит, согрелся и уснул. Пусть спит, сон лечит, это она точно знала.

Она тихонько подошла к детской кроватке и заглянула в просвет между складками овчинного тулупа. Бережно возведенная ею конструкция сбилась, Витя, похоже, метался внутри своего кокона, нарушив весь порядок. Вместо аккуратного мехового обрамления лица получилась какая-то мешанина одеял и овчины, откуда торчал только один глаз и ярко-красная щека. Все остальное утопало в горячих складках этой берлоги.

Зина освободила лицо мальчика и ахнула. В груди повеяло сквозняком, предвещающим беду. Она прикоснулась к ребенку и чуть было не отдернула руку. Он напоминал раскаленную сковородку, и она, плохо соображая, стала дуть на Витю. Как будто остужала горячий чай. Витя горел адским пламенем. Его дыхание вырывалось сиплым хрипом.

Ужас обуял Зину. Из последних сил ее сознание цеплялось за надежду, что если горит, то живой, еще не все потеряно. Она ринулась к спасительному шкафчику за лекарством. Пузырек стоял особняком, на первой линии, заботливо подготовленный Василием.

С лекарством наперевес Зина ринулась в комнату, где догорал мальчик.

– Витя, открой рот! – кричала Зина, пытаясь пальцами разжать его зубы.

Он не реагировал и не видел ее. Глаза закатились, тело сотрясала конвульсия, словно сквозь него пустили электрический ток. Витя безвольно загребал руками, выгибался, как будто невидимый кукловод дергал за ниточки маленькое детское тельце.

Зина, крича и подвывая от страха, наконец-то разжала рот и прямо из горлышка трясущимися руками стала вливать вязкую пахучую жидкость в узкую щель между мелкими, как речной жемчуг, зубками. Но Витя не глотал. Лекарство выливалось, скользя липкой змейкой по губам, ложбинке подбородка, и утекало вниз, сползая по шее, на которой пульсировала голубая жилка. И только грубый овчинный мех жадно впитывал тягучий сироп.

Зина не сдавалась, остервенело продолжая лить лекарство. Оно продолжало растекаться.

Судорожно раскидав тулуп и одеяла, Зина ногами оттолкнула их подальше и попыталась растормошить Витю. Она подняла его за плечи и повторяла как заведенная: «Ну ты чего? Чего ты? Витя, открой глазки». Витя болтался в ее руках как тряпичная кукла. Голубая жилка сдалась, ее силы закончились, она перестала пульсировать. Витя дернулся и затих, сохранив на лице выражение мучительного изумления: почему все так, а не иначе?

Дикий страх подгонял Зину к порогу. Она рванула, и убежала бы, но запнулась об овчинный тулуп, который, будто специально, поймал ее за ноги, чтобы удержать, не позволить совершить эту глупость. Зина на четвереньках переползла через овчинную западню, сделала глубокий вдох-выдох и, взяв себя в руки, убрала одеяло на диван, а тулуп на вешалку.