Стрежак решил самолично выдвинуться по маршруту следования Ятгыргына. В этом не было никакой надобности, средства связи позволяли руководить операцией дистанционно. Но слишком муторно было на душе, чтобы сидеть на месте.

Тревога поднималась в нем, как тесто в квашне. Он утрамбовывал ее волевыми усилиями и почти физически ощущал, как тщетны его старания. Тревога разрасталась, словно наполняясь крохотными пузырьками воздуха, которые поднимали ее все выше и выше. Скрутило в тугой узел дыхание, перехватило горло, зашумело в ушах, заломило в затылке. Стрежак застонал и понял, что или рухнет от напора непонятного ему и прежде неведомого чувства надвигающейся катастрофы, или начнет двигаться, что-то делать. Сжав зубы, он вел свой маленький отряд, прорезая лыжами девственный простор снежного покрывала. Колкий ветер царапал лица, словно пытался удержать их.

Так, почти не помня себя, Стрежак довел группу до берега. Тут река делала кокетливый изгиб, и в сокровенном месте ее излома стояла избушка. Даже снег не смог придать ей благообразный вид. Брошенная, с проломившейся крышей, покосившаяся на одну сторону, она выступала на фоне снежной равнины, как гнилой зуб из заросшего бородой рта. Как и положено рыбацким избам, окна были повернуты к реке. Тугой колымский ветер теребил тучи, которые бросали на землю свои хмурые тени.

– Тут он, негде ему больше прятаться. Хорошо, что окна не на нас пялятся. – Потирая руки, Зуев старательно изображал бодрость духа. – Товарищ полковник, разрешите развернуть силы захвата.

– Оставить, – обрубил его Стрежак. – Посидим пока, понаблюдаем.

Он не мог сказать, почему медлит, тянет время. Как будто надеялся, что все само рассосется. Это было так непохоже на Стрежака, что Зуев довольно откровенно вывесил на своей морде знак презрительного удивления.

– Товарищ полковник, а вдруг он через реку уже переправился? – напирал он. – Может, все-таки пойти, посмотреть, что к чему?

В эту минуту Стрежак хотел только одного – послать к черту младшего лейтенанта, всю эту операцию и даже службу, которая была для него равна жизни. Впервые, глядя на речку, туго спеленатую снежным покрывалом, он видел в ней не водное препятствие, а место для рыбалки. Скулы сводило от желания тишины. И чтобы видеть только переливчатую стрекозу, качающуюся на поплавке. И не здесь, а где-нибудь на Волге, подальше от этого неприветливого края. Он неопределенно махнул рукой.

Зуев, которому кровь из носу нужно было совершить нечто героическое, что могло бы спасти его от последующих разборок вокруг дедовщины, понял это по-своему. Взмах руки командира он истолковал как разрешение действовать по собственному усмотрению.

Никто не успел глазом моргнуть, как он встал во весь рост и, подбадривая сам себя дурацкой улыбкой, двинулся к избушке. Стрежак в это время высматривал лучший угол подхода и не заметил самовольное выдвижение Зуева.

Через пару секунд раздался выстрел. Зуев упал.

Все прилегли, вжавшись в снег, набитый ледяными иголками. Казалось, что тишина тянется вечность. Стрежак впервые так отчетливо слышал собственное сердце. Оно бухало горячим молотом, раскалывая ребра, как хрупкую наковальню.

Потом раздался еще один выстрел.

Сквозь снег, в который вжался Стрежак, этот выстрел прозвучал чуть глуше. И каким-то необъяснимым образом полковник понял, что этот выстрел последний. Он знал, что все закончилось. И даже знал, как именно.

Стрежак встал и, медленно переставляя вязнущие в снежном плену ноги, пошел к Зуеву. Тот зашевелился и неловко, некрасиво пополз навстречу Полкану.

– Вставай, урод, – прохрипел полковник.

– Он стрелял в меня! – срываясь в истерику, крикнул Зуев.

Стрежак грубо сорвал с головы лейтенанта шапку-ушанку. Поверху, ровнехонько по самому краю, зияла дыра, обрамленная темным ореолом подпаленной ткани.

– Вот и выяснили, – мрачно и тихо, как будто про себя, сказал Стрежак. – Стрелять он умеет. Снайпер от Бога.

– Он мог меня убить! – потрясенно повторил Зуев.

– Если бы хотел, убил бы.

В голосе Стрежака не было никакого сочувствия, что больно задело Зуева. Задело до того, что он вышел из ступора и вернулся к своей обычной многословной манере.

– Товарищ полковник, вот верите, всю жизнь вспомнил… Вот ведь мразь! Упал, думал, все, кранты. Можно сказать, в сантиметре от смерти был. Прямо как второй раз родился. Промазал, чукча чукотская, – нервно засмеялся Зуев.

– Он не промазал, – оборвал его Полкан. – Пожалел он тебя, урода.

– Как же? Промазал и второй раз пальнул. Хорошо, что я между снежных кочек залег, не достать. Мне бы только до него добраться…

– Руки коротки, – горько усмехнувшись, буркнул Стрежак.

Зуев подумал, что Полкан редкая сволочь. Сочувствия от него не дождешься. Но все же факт стрельбы и риска для жизни отрицать невозможно. Так что, когда начнутся разборки, у Зуева на руках будут не самые плохие расклады. Все же жизнь его висела на волоске, а это что-нибудь да значит. Немного повеселев от этих мыслей, он сказал:

– Готов действовать, несмотря на перенесенный, можно сказать, предсмертный ужас. – И взял под козырек.

Стрежак ничего не ответил. Он смотрел поверх головы Зуева, как будто тот перестал для него существовать.

Василий Иванович смотрел на избушку, заранее зная, что увидит там.

Он пошел один. Ссутулившись против ветра, по-бычьи наклонив голову вперед, плотно сжав губы, он шел скорбной походкой человека, который приближается к неотвратимому финалу истории, не им начатой, но выбравшей его для заключительной сцены. Ноги вязли в снегу, он выдирал их и переставлял, как тяжелые гири. «Пронеси сию чашу мимо меня», – всплыло в памяти. Он не помнил, откуда это. Да и неважно. Нутром знал, что не пронесет. Воронка событий подхватила его, как щепку, и теперь он подчинен логике этого потока.

Сзади что-то кричали. Советовали пригнуться, подождать подкрепления. Он только морщился от этих звуков, ненужных на фоне того, что ему предстояло увидеть.

Стрежак не ошибся. Толкнув ветхую, прогнившую дверь, он переступил неестественно высокий порог, как будто забывший погрузиться в землю вместе со всем строением. Дальше не пошел. Сел на заиндевевший порог, как на лавку, и тупо смотрел, как тоненькая струйка крови медленно, как будто из последних сил, подползает к его сапогам. Темная полоска во мраке избы отсвечивала блеском жидкого металла и напоминала змею. Стрежак непроизвольно отдернул ногу и заплакал.

В тот момент он не знал, что слезы на пороге рыбацкой избушки, где застрелился рядовой Танат Ятгыргын, лишь предвестники больших рыданий, которые будут сотрясать его тело через несколько часов.