Перед ней стоял тот, по чьей вине её жизнь из спокойной и размеренной превратилась в ту, которой она как будто жила всегда: полная тайн и недоговорок Обитель, тяжело раненая, чуть не погибшая бабушка, то и дело донимающие по ночам кошмары, воссоздающие в мельчайших подробностях похищение из-под отчего крова и сумасшедшую гонку сквозь тьму от её безвестных спасителей. Которые все как один погибли от руки близкий ей людей, волей которых он каким-то непостижимым образом овладел. В этих кошмарах она раз за разом переживала все события той ужасной ночи, вспоминая всё, кроме одного – его лица. И вот он здесь, стоит в двух шагах от неё в ожидании ответа и делает вид, будто не узнаёт. Или действительно не узнаёт?

– Пенэлла…

Он моргнул, собираясь что-то сказать в ответ, но их прервала Анора.

– Сима, Йедда спрашивает, всё ли готово.

– Разумеется, всё было готово ещё вчера, как только нам принесли эту печальную весть.

– Сима у нас заведует домашним хозяйством, – пояснила девушка. – Кадмон! Ты идёшь?

Вместе с Кадмоном в сени вошёл Бокинфал, и Пенни чуть не бросилась ему на шею. Как же она испугалась, оказавшись наедине с тем, кого меньше всего ожидала здесь увидеть. Кого вообще надеялась не видеть больше никогда…

Почему он не узнал её сразу? С того злопамятного дня прошло ведь совсем ничего. Тогда она настолько ему приглянулась, что он отважился похитить её, и похитил бы, если бы не помощь мергов, которые отвлекли внимание на себя и тем самым позволили Пенни спрятаться в снегу и спастись. Правда, тогда она была простоватой девочкой, не имевшей такой одежды, которая сейчас на ней, наивной и не умеющей пользоваться краской для глаз. Неужели всего этого ей хватило, чтобы остаться неузнанной? Вероятно, но ненадолго. Потому что когда он услышит её настоящее имя, то наверняка всё вспомнит.

Она взяла Бокинфала за руку, и он удивлёно посмотрел на неё, радуясь от осознания того, что его простили.

– Кадмон, я велела растопить баню, – сообщали Анора.

– Извини, что не смогу к тебе там присоединиться. Мама спешит покончить с необходимыми обрядами, и я должен быть с ней. Да и тебе хорошо бы надолго не отлучаться. Твоё присутствие важно.

– Конечно, я понимаю. Я только приведу себя в порядок с дороги, и сразу же мы с Пенни к вам присоединимся.

– А Пенни согласна?

Они все смотрят на неё! И Сима. Только бы не столкнуться с ним взглядом! Он наверняка уже всё понял, но она не будет ему помогать. Не покажет, что узнала. Не покажет, что боится. Пусть право первого хода останется за ним.

– Я бы не отказалась.

Кажется, прозвучало вполне невинно и даже слегка игриво. Нельзя выказывать волнения. Нужно остаться с Бокинфалом наедине и побыстрее рассказать ему всё, что она знает о Симе. Он что-нибудь придумает.

– Ну, в таком случае желаем вам хорошенько попариться, а мы пока приступим к неотложным делам. Пошли. – Кадмон кивнул Бокинфалу.

Сейчас они уйдут, и она снова останется одна! А между тем человек по имени Сима явно не спускает с неё прищуренных глаз. Любое неточное движение, и он довершит начатое задолго до этого злосчастного дня. Насколько она помнит, кинжалом-булавкой он владеет филигранно. Она за своим и потянуться не успеет. Он наверняка уже сжимает его где-нибудь в рукаве.

– Анора, – услышала Пенни свой голос, – а не могли бы нам сперва показать нашу спальню? На случай, если мы задержимся…

– Прекрасно! Я нисколько не сомневаюсь, что вам с Бокинфалом у нас понравится и не захочется уезжать. Даже завтра. Сима, ты не покажешь нашим новым друзьям гостевые покои?

– С удовольствием.

Его голос тоже не выдавал волнения, но Пенни уже чувствовала, что он признал в ней свою бывшую пленницу и теперь думает, как бы поумнее распорядиться представившейся возможностью. Если Бокинфал останется в неведении о том, что им угрожает, у Симы будет преимущество внезапности. Она представила, как они входят в спальню, их провожатый выхватывает кинжал и втыкает его удивлённому Бокинфалу в незащищённое горло, а потом поворачивается к ней и смеется.

– Мы не хотим никого затруднять по пустякам, Анора, – выпалила она. – У вашего управляющего сегодня должно быть особенно много дел. В другой раз.

– Ерунда, – вступился Кадмон. – Я сам вам покажу. Сима, а ты поспеши к матери. Она тебя ждёт.

– Как вам будет угодно, – отступил с поклоном бурый халат. Пенни показалось, что она слышит, как скрипят от бессильной ярости его редкие зубы. – Как вам будет угодно.

Она выждала, пока он в подтверждение своего согласия отойдёт к двери. Там он замешкался и, как она и боялась, покосился на неё холодным глазом. Да, он всё понял.

– Пенни. – Бокинфал потянул её следом за Кадмоном, который небрежным жестом сбросил на лавку шубу и, оставшись в толстой вязаной рубахе, пригласил их внутрь дома.

Она не замечала, как и куда они идут, думая о неожиданной встрече и её вероятных последствиях. Сима ни за что так просто это не оставит. Он ещё тогда однозначно дал понять, что хочет заполучить её себе на потеху, так неужели теперь, когда она сама попала к нему в руки, он отступит? Внешне он производил впечатление существа слабого и жалкого, однако Пенни имела несчастье видеть его при других обстоятельствах, когда он действовал решительно и жестоко, не задумываясь ни на мгновение, и в результате выпутался из тяжелейшего для себя положения, оказавшись в итоге победителем. Кто знает, на что он способен теперь, когда в его распоряжении гораздо больше средств, нежели в первый раз, и когда он изначально является хозяином положения?

– Вот тут вы сможете ночевать столько, сколько пожелаете. – Кадмон толкнул ногой дверь и показал чистенькую горницу, в глубине которой вздымалась белыми перинами широкая кровать. – У нас всегда рады гостям.

– Не сомневаюсь. – Она благодарно улыбнулась ему.

На что она рассчитывала? Что он оставит их тут одних и уйдёт, дав возможность поговорить наедине?

– Хорошо, – сказал Бокинфал.

Его порадовала перемена в спутнице. Она ожила, порозовела и уже подумывает о том, чтобы задержаться подольше. Кровать, широкая, но одна, её тоже не сильно смутила. Если так пойдёт и дальше, глядишь, сегодня они уснут в объятиях друг друга.

– А этот… Сима… он тоже здесь живёт?

– Сима? – Кадмон поморщился. – Будь моя воля, я давно бы его пинком под зад выгнал. Раньше он помогал моему отцу, был у него на побегушках. Когда мы перебрались в замок, остался тут за главного. Если мать согласится со мной, я от него избавлюсь. Он на меня тоску наводит. Скрытный, тихий и явно себе на уме. А почему ты спросила?

– Просто так. Мне он… показался откуда-то знакомым.

– Ну, если ты из Обители, то могла, я думаю, видеть его там. Отец время от времени посылал его в этот… как вы там это называете… Силан’эрн.

Однако, поразилась Пенни, внешне оставаясь невозмутимой. Силан’эрн, или подземная Зала молчания считалась в Обители местом священным, куда допускались далеко не все Матери. Там проводились их советы, там принимались решения, и туда же был вхож этот Сима? Что-то не верится. Кем же он в таком случае был на самом деле?

– Да, может быть, – согласилась она. – Кадмон, а что там на полу?

– Где? – Он вошёл в комнату и развёл руками.

– Надо срочно поговорить. Вдвоём, – процедила Пенни сквозь зубы, пихнув Бокинфала локтём. – Вон пятно какое-то возле кровати. Это не кровь?

– Нет, это тут когда-то давно вино пролилось. Кровь если и проливалась, то у юных дев да и то на чистые простыни.

– Что-то мне нехорошо. – Пенни вошла за ним следом и опустилась на мягкий край постели. – Голова кружится.

– Тэвил! Почему разговоры о крови действуют на них так одинаково? – Кадмон сверкнул глазами на Бокинфала, призывая его в свидетели. – Приляг. Сейчас принесу тебе нюхательную соль.

Он порывисто вышел, а Пенни торопливо заговорила, стараясь успеть донести до единственного друга главное:

– Сима меня знает. Он убийца. Очень опасный. Из-за него чуть не погибла моя бабушка. Он выкрал меня у неё, но мне удалось сбежать. Я понятия не имела, что он тут живёт. Будь с ним очень осторожен. Он всегда вооружён.

– Вот, попробуй понюхать, – прервал её Кадмон, возвращаясь с дурно пахнущим даже на расстоянии мешочком. – Обычно это помогает. Ну что, лучше?

Ей действительно стало лучше после того, как она поделилась своей тайной с Бокинфалом. Который не стал задавать ей вопросов и не изменился в лице, но взгляд его сделался твёрдым и прямым, какой бывает у людей, поглощённых одной-единственной мыслью.

– Благодарю. Гораздо. Прости, что доставила столько хлопот.

– Вот. – Кадмон положил мешочек на видное место. – Если вдруг ещё понадобится, пользуйся. В этой комнате нет окон, она почти в середине дома, но зато тут должно быть тепло, так что, надеюсь, она понравится вам не меньше, чем прежним гостям. А теперь, если вы увидели, что хотели, пора возвращаться.

– Конечно.

По сеням сновали незнакомые люди. Пенни ожидала обнаружить и привезённое тело бывшего главы этого семейства, но его, очевидно, перенесли в другой дом. Что-то привлекло её внимание в облике некоторых вооружённых мужчин, не принимавших участия в приготовлениях, а взиравших на происходящее с независимостью стражей. Приглядевшись, она вспомнила Каура, своего соседа, которого Сима буквально у неё на глазах превратил в послушного исполнителя своей чудовищной воли. У эти в волосах тоже покачивались коротенькие косички со вплетёнными в них золотистыми шнурками. Что рассказывала про них бабушка?

Она прижалась к Бокинфалу сзади, обняла руками за пояс, и изобразила нежность влюблённой девочки. На самом же деле её губы, касавшиеся его уха, шептали:

– Остерегайся воинов с косичками. Это могут быть тауды. Они под властью Симы. Они выполнят всё, что он прикажет, не думая о себе. Не спрашивай! Я знаю, как это бывает. Просто поверь и будь с ними очень осторожен.

– Если твоя веста не передумала, – ел их глазами Кадмон, – у неё ещё есть время присоединиться к Аноре. Я бы сам от горячей баньки не отказался, но, боюсь, мама неправильно меня поймёт. Пенни, вот идёт Мойна. Ступай за ней, а мы займёмся нашими делами.

– Очень осторожно, – сказала девушка на прощанье и побежала нагонять новую подругу.

– О чем это она? – встрепенулся Кадмон.

– Сомневается в моей верности. Считает, что тут у вас слишком много соблазнов.

– Можно подумать, что это мы собрались попариться, а не они. Ладно, пошли проверим, глубокой ли получилась яма.

Проходя мимо воинов, на которых указала ему Пенни, Бокинфал смотрел не на какие-то там косички, обычные для мужчин, побывавших на заставах в Пограничье, а на их вооружение: по два ножа за поясом, топоры, подвязанные прямо к ляжкам в кожаных ножнах, из которых их удобно выхватывать, у некоторых из-за спин выглядывали луки. Никаких мечей, никаких щитов. Так избирательно вооружаются те, кто знают толк в своём выборе. Если взять бойцов Ротрама, там у каждого тоже свои предпочтения: кто палкой длинной лихо орудует, кто топором, кто с большим удовольствием разит противника издалека стрелой или арбалетным винтом, а кто придерживается традиционных методов и первым делом хватается за меч подлиннее да щит попрочнее. С этими легкой стычки не предвидится.

Бокинфалу подумалось, что совсем недавно они уже вот так же защищали честь другой девушки, Феллы, но тогда он был не один, а с Валбуром, показавшим себя с наилучшей стороны, да и противники об их существовании не подозревали до последнего мгновения. Здесь же он предоставлен сам себе, а эти парни так старательно отводят глаза, что совершенно ясно: они предупреждены и готовы расквитаться с ним в любой подходящий момент. С ним и с Пенни. Кадмон подтвердил его опасения.

– Серьёзная охрана у вас тут поставлена, – небрежно заметил Бокинфал, когда они вышли на улицу и свернули за дом. – Сколько их, дюжина, две?

– Никогда не считал, но, пожалуй, что две, – ответил в тон ему Кадмон. – А что?

– Да вот думаю, зачем понадобился я, если и так есть кому на защиту встать?

– А я никому из них не доверяю?

– Почему?

– В своё время их по распоряжению моего недальновидного отца набирал не кто-нибудь, а тот самый Ахим, которого вы давеча мертвым из-под стен замка выловили.

– Я, кстати, так и не понял, чем он твоей матери не угодил.

– Спроси что попроще. Меня её друзья, а тем более враги мало занимают. Всё, что я знаю, я знаю с чужих слов. Как я понимаю, этот Ахим замыслил предательство и готовился поднять восстание. А когда узнал, что его раскусили, бежал. Он жил у нас тут неподалёку, в сторожке, которую мы проезжали. Я тебе тогда ещё на неё рукой указал.

– Ну, да, я видел. Только не понял.

– Вот в ней-то он и жил. Тихим старичком прикидывался. Но отец рассказывал, что он и в старости умел отлично драться, настолько, что на спор побил бывшего главу стражей и тем самым заслужил право его заметить. Ну вот и заменил.

– И кто теперь ими руководит? Сима?

– Когда как. Пока нас не было, да, он. Сейчас, разумеется, мы с мамой будем.

– А при отце твоём?

– Ахим, я же говорю. Пока не сбежал среди зимы.

– Понял.

Бокинфал хотел поинтересоваться, знает ли Кадмон про этих странных таудов, о которых упоминала Пенни, но не успел: они вышли на зады избы, и глазам его предстало зрелище, поражавшее своей грандиозностью и необычностью.

Лес здесь был давно вырублен, а на его месте высилось два причудливых сооружения. Одно представляло собой обрезанный и очищенный от веток ствол толстенного дуба высотой в четыре человеческих роста, если не больше. С верхней части этого великанского пня кора была аккуратно содрана, и отсюда на Бокинфала взирала удивлённая морда огромной совы с яйцевидными глазищами и острым клювом-закорючкой. Резец мастера почти не тронул нижнюю часть туловища, не стал подчеркивать крылья или хвост, и только обнажённые корни естественным образом изображали когтистые лапки, вцепившиеся в почву. Бокинфал видел это совершенно отчетливо, поскольку вся поляна, если её можно так назвать, была тщательно очищена от снега до самой травы, бурой и гнилой.

Сова стояла в дальней части поляны, выделяясь на фоне запорошённого леса, а между ней и избой темнело ещё одно по меньшей мере странное сооружение. Островерхий кол в человеческий рост обступали по ровному кругу такие же деревянные колья, вырезанные из цельных стволов, вероятно, сосны и просто вкопанные в землю. Их спиленные верхушки соединялись между собой поперечными стволами, также выложенными по кругу и образовывающими таким образом замкнутое кольцо на подпорках.

Ни в пучеглазой сове, ни в столбовом круге не было ничего, что радовало бы глаз красотой и пропорциями, однако в обоих сооружениях чувствовалась какая-то странная, гнетущая сила, заставлявшая наблюдателя сбиться с мысли и поверить в то, что перед ним древний памятник культа, простоявший здесь на потребу хозяевам не один десяток зим.

Бокинфал, которому в своё время попадались рукописи по строительству, мог судить о возрасте круга, основываясь на креплениях поперечных стволов. Легко было заметить, что ими служили деревянные клинья, забитые под углом в более мягкую породу, как то делали ещё задолго до его рождения, тогда как теперь плотники воспользовались бы их железными заменителями, более удобными, но отторгаемыми древесиной и оттого менее долговечными.

От неожиданности увиденного Бокинфал не сразу заметил людей, суетившихся повсюду. Теперь, стряхнув первое оцепенение и придя в себя, он различил среди них не только Йедду, размахивавшую руками и объяснявшую что-то неподалёку от центрального кола, но и Симу, с непокрытой головой и в короткой шубейке прямо поверх домашнего халата. Последний стоял перед низеньким помостом между совой и кругом и руководил помощниками, затаскивавшими на помост свёрток с телом покойного Томлина. Судя по всему, он следил за тем, чтобы труп положили так, как он хотел, то есть ногами к сове и головой к центру круга.

Надо ли говорить, что ничего подобного Бокинфалу не приходилось ни видеть, ни даже читать. Похоронные обычаи у вабонов были довольно простыми. В зависимости от того, умер человек своей смертью или был убит, труп после прощания с близкими закапывали либо лёжа, либо, соответственно, стоя или сидя с оружием в руках, чтобы в случае необходимости он мог отразить нападение убитых им в прежней жизни противников. Покойника, как правило, ничем не укрывали, только обряжали в лучшие одежды и накрывали глаза гладкими камешками, собиравшимися по берегу Бехемы и даже продававшимися за бесценок на рыночной площади для тех, кто ленился или боялся ходить к воде. Камни эти обычно назывались окатышами. Если труп закапывался стоячим или сидячим, приложенные к глазам окатыши обвязывались специальной широкой лентой вокруг головы. Считалось, что так покойник будет лучше видеть в посмертии. Ритуалу непосредственного погребения предшествовало обязательное посещение ближайшей беоры, где родственниками и друзьями умершего делались скромные подношения увековеченному в ней герою с просьбой сопутствовать и содействовать их сородичу в новом для него мире. И никаких столбовых кругов, никаких помостов и уж тем более никаких гигантских изображений повелительницы насильственной смерти в облике совы. И никакой ямы, глубину которой они якобы пришли сюда проверить.

Он осторожно поделился своим сомнением с Кадмоном. Тот в ответ лишь оскалился.

– Чтобы зарыть щепотку праха большой ямы не нужно. Важна глубина, а не гора вырытой земли. У нас тут свои обычаи.

– Это я уже понял, – пробормотал Бокинфал, стараясь не выпускать из поля зрения Симу.

Понял он и то, что принятое им поначалу за помост сооружение на самом деле является высокой поленницей, которую в нужный момент зажгут под покойником в погребальный костёр, чтобы превратить тело в горсть пепла, о котором упомянул Кадмон. Это уже было ему более знакомо, поскольку старые рукописи рассказывали о тех временах, когда трупы, действительно, не закапывали в землю, а сжигали в огне и затем либо распускались по ветру, либо высыпались в Бехему. Но при Гере Одноруком, отце Ракли, обычай сжигать умерших сочли неподобающим и повсеместно запретили под предлогом того, что вырубка Пограничья и загрязнение воды, пусть и проточной, может привести к нежелательным последствиям. Чем это хуже зарывания трупов в землю, с которой вабоны кормятся, Бокинфал никогда до конца не мог взять в толк, но до сего дня его это слишком мало заботило. Обычаи, рассуждал он, придумываются людьми, люди меняются, значит, меняются и обычаи. Всё естественно. Конечно, ему приходилось слышать, что некоторые фолдиты нарушают правила и избавляются от покойников по старинке, но на то они и фолдиты. Окажись тут Ахим, он бы, наверное, всё ему объяснил, но его не было, а голова Бокинфала сейчас болела больше о другом.

Тем временем они подошли к столбам, и Кадмон указал на неприметное отверстие в земле возле одного из них, с внутренней стороны круга. Отверстие выглядело размером с два кулака, очень ровным и, судя по всему, действительно, глубоким. Во всяком случае, дна сверху видно не было.

– Это и есть то, что ты хотел проверить?

Вместо ответа Кадмон опустился на колени и запустил в отверстие руку. Рука ушла под землю по самое плечо, и он утвердительно кивнул:

– Годится.

Бокинфал присмотрелся к другим столбам и обратил внимание на то, что возле большинства из них в том месте, где находилось свежевырытое отверстие, лежат довольно крупные, примерно в человеческую голову камни, на которых выцарапаны непонятные знаки. Не надписи, а именно знаки, хотя положения чёрточек и точек во многом перекликаются со знакомым ему письмом.

– Тут уже кого-то хоронили?

– Разумеется. – Кадмон встал и отряхнул колени. – Здесь зарыты все мои предки. По материнской линии. Столбов тринадцать, и тринадцатым, для кого выроют такую могилку, буду я.

– А что потом?

– Круг замкнётся.

– И?..

– Если интересно, поговори с моей матерью. Она в этом разбирается гораздо лучше меня. А вот и она.

– Всё хорошо? – начала незаметно подошедшая Йедда с вопроса. – Ты проверил?

– Да, глубина в самый раз. Что ещё нужно сделать?

– Ты нас не познакомишь?

Бокинфалу показалось, что она уставилась на него с интересом, не подобающим вдове, но выдержал тяжёлый взгляд и даже изобразил улыбку.

– Это Бокинфал, мой хороший знакомый. Он здесь для моей охраны, так что не думаю, что ты будешь возражать…

– Конечно, не буду. Твоя безопасность для меня самое важное. Мне показалось, вы прибыли к нам не один?

– Со мной моя девушка. Анора предложила…

– Это очень хорошо. Располагайтесь. Сожалею, что поводом нашего знакомства послужило столь печальное событие. Кадмон, дитя моё, проследи за Симой. Костёр должен загореться с первого раза. Я не хочу подвести моего мужа.

Она как-то странно зыркнула на Бокинфала и направилась прочь из круга, в сторону одной из дальних изб.

– Сима! – крикнул Кадмон, спеша выполнить указание матери. – Дай-ка мне понюхать.

Это относилось к содержимому вёдер, которые какие-то люди выстраивали в ряд перед помостом.

Сима гостеприимно развёл руками, приглашая присоединиться. Бокинфала он встретил вежливым кивком и этим ограничился.

– Можете убедиться сами, маго. Горючее масло высшей пробы. Запах, сами слышите, слабый, так что выветривается оно плохо.

– Не пора ли пропитывать им дрова?

– Дрова уже укладывались в пропитке, так что не сомневайтесь, гореть будут жарко и достаточно долго. Прошлый конфуз не повторится, уверяю.

– А где мёд?

– Я только что послал за ним.

– Хорошо. Надеюсь, всё будет как надо. Ты знаком с Бокинфалом?

– Красивое имя. Надолго к нам? – Не имея больше возможности уклоняться от встречи, Сима смотрел теперь нарочито открыто и даже приветливо. Только левое веко чуть дергалось.

– По обстоятельствам, – ответил за Бокинфала Кадмон. – Если за сегодня управимся, то завтра можно будет возвращаться в замок.

– Там не опасно, маго?

– Не опаснее, чем здесь. Бокинфал меня защитит.

– А кто защитит Бокинфала?

Вопрос был задан в шутку, однако двое из троих поняли истинный его смысл. Ответа Сима не ждал и потому продолжал:

– А девушка по имени Пенэлла теперь присматривает за Анорой?

– Пенни, полагаю, сейчас занята как раз тем, что трёт ей спину, – мечтательно заявил Кадмон, на что Сима, бросив взгляд на помост, заметил:

– Лишь бы не получилось наоборот.

– Что ты сказал?

– Лишь бы не получилось наоборот: пока мы не развернём саван, не узнаем, где голова, а где ноги.

– Не говори глупости. Всё правильно лежит. Думаешь, я не видел, как его запелёнывают? С этим ты как раз справился. Сколько ещё ждать?

– Всё зависит от вашей матери. Вы спешите?

Кадмон оставил вопрос без внимания и направился к гигантской сове. Бокинфал задержался.

– Кажется, вы не очень рады новым знакомым вашего подопечного? – обратился он к спине Симы.

– Моего подопечного? Вот мой подопечный. – Тот кивнул на помост. – Теперь он один и беззащитен перед тем, что его ждёт. Но видели бы вы, каким смелым и властным он был при жизни. Никогда не стоит преувеличивать своих сил.

Это уже откровенная угроза!

– Он разве их преувеличивал?

– Иногда горячился и нападал не на тех людей.

Он меня предупреждает!

– То же можно сказать о любом из нас. Повязка на голове ещё не залог победы.

Бокинфал произнёс слово «подвязка», или «таод», на старый манер, чтобы она прозвучала как «тауд». Сима на мгновение изменился в лице, но быстро овладел собой, только веко теперь дёргалось чаще. Он внимательно посмотрел на собеседника и сказал почти шёпотом:

– А вот это я бы не советовал вам проверять.

– Весьма ценю вашу заботу. Поверьте, мне бы тоже не хотелось портить праздник.

Надо же сморозить такую глупость, думал он, отходя от помоста и следуя за Кадмоном. Праздник! С языка сорвалось. Вряд ли даже этот Сима рад потере своего хозяина. Хотя по нему не скажешь. Явный интриган, привыкший скрывать чувства под личиной занятости и ответственности. Теперь он знает, что я знаю. А что я, собственно, знаю? Что нужно держать ухо востро и не подпускать никого к Пенни? Это и так понятно. Тогда что я делаю здесь? Но не бежать же мне сломя голову в женскую баню? Тэвил! А если Пенни права, и меня опередят? Кто его разберёт, как он там управляет этими своими таудами! Может, он уже отдал приказ, и кто-нибудь из них сейчас точит нож или крадётся через облака пара к голым телам…

Он так ярко вообразил себе эту картину, что, подойдя к Кадмону, машинально спросил:

– Где тут у вас баня?

– Попариться решил? Придётся подождать. Анора не любит спешить. Да ты не переживай, твоя Пенни в надёжных руках. Уж мне-то поверь!

Его ухмылка была невыносима. Зачем они приехали сюда? Кому и что решили доказать? Неужели глупышка и в самом деле сочла это сродни подвигу, о котором брехал Ахим? Кому такие подвиги нужны? Мог ли Ахим наперёд знать, что здесь окажется её враг? А мог ли не знать, если служил тут долгое время сторожем? Значит, это его рук дело. Только вот чего он добивается? Чтобы Бокинфал окончательно разнервничался и первым обнажил меч? Симу и пару-тройку его молодцов, так и быть, он подарит Квалу, но остальные как нечего делать превратят его из луков и арбалетов в большого ежа. От стрел долго не поуворачиваешься. У Ротрама он это не раз пробовал, но четвёртый или пятый выстрел всегда настигал его и оставлял синяк если не на затылке, то на боку или бедре. Нет, открытого противостояния следует во что бы то ни стало избегать. Или всё-таки изловчиться и нанести упредительный удар? Эх, скорее бы заходило солнце!

– Нисколько не сомневаюсь, что девочкам сейчас хорошо, – сказал он, разглядывая опалённую прежними кострами кору совиного дерева и тугое переплетение корней. – У вас тут вообще всё хорошо продумано и схвачено. И охрана начеку. Не понимаю, зачем тебе понадобился я? Как телохранитель?

– А с чего ты взял, что мне понадобился именно ты?

Тон его голоса изменился, и Бокинфал, почуяв неладное, оглянулся. Он словно провалился в сон, вернее, кошмар, о котором только что думал наяву. Между стволами таинственного круга стояли и внимательно смотрели на него трое, нет, четверо воинов с косичками. Один из них медленно поднимал прицел арбалета. Остальные держали наизготовку парные ножи и топоры. Западня! Внутренний голос кричал о ней с самого начала, однако он не послушался. И что теперь будет с Пенни?..

– Пенни!!

– Меня зовут!

– Тебе показалось. – Анора гладила пенной губкой блестящую грудь новой подруги, которая лежала на жарком каменном ложе и покорно сносила причудливые ласки. Трое служанок во главе с Мойной, тоже обнажённые и истекающие потом, растирали ей ноги и плечи. – Тебе показалось.

Пенни прислушалась. Шипение воды на камнях в очаге и прикрытые ставни мешали уличным звукам проникать внутрь переполненной густым паром бани, однако своё имя она услышала явственно. Нежные прикосновения убаюкивали и не давали собраться с мыслями.

– Пенни!!

Вот снова! Такое не может показаться.

Она решительно выскользнула из-под настойчивых рук и босиком подбежала по прохладным доскам к ближайшему окну. Толкнула кулаком ставни. Её уже хватали сзади и тянули обратно, но она успела увидеть измазанного в крови человека, очень похожего длинными патлами на Бокинфала, который размахивал мечом и пятился от двоих воинов.

– Пенни! Нас предали!

Не смея поверить в происходящее, она обернулась и увидела перекошенное лицо Аноры.

– Хватайте её!

Она чудом увернулась от навалившихся на неё прислужниц, успев ударить одну ногой, а другую наотмашь кулаком по лицу, сильно толкнула в грудь Анору и в два прыжка оказалась возле табуретки со своей одеждой, в складках которой прятался спасительный кинжал.

– Ты не это ищешь? – остановил Пенни окрик Мойны.

Острое лезвие сверкало у неё в руках. Ну конечно, у служанок было сколько угодно времени, чтобы обшарить её вещи, пока она отмокала в горячей воде и неловко сопротивлялась поцелуям Аноры!

Пенни, как была, рванулась к двери на улицу. Тяжелая щеколда оказалась в свою очередь закрытой на хитрую задвижку. Не избавишься от задвижки, не поднимешь щеколду, не откроешь дверь.

– Пенни!

Он ещё жив! Ему надо во что бы то ни стало помочь! Бедный Бокинфал!

Четверо голых девушек обступили её плотным кольцом. Правда, ни одна не решалась приблизиться первой.

– Зачем ты сопротивляешься? – сказала, тяжело дыша, Анора, потирая ушибленное при падении бедро. – Никто не хочет тебе зла.

– Я это вижу… И слышу… Выпустите меня!

– Только когда свяжем. – Анора покосилась на моток пеньковой верёвки в руках одной из служанок, той, что недавно позволяла себе особенно смелые ласки.

– Поверь, это лучше, чем изведать собственный кинжал, – угрожающе заверила Мойна.

Почему я не Тайра, вспомнила Пенни свою кареглазую подружку из Обители, пошедшую путём гардиан, то есть воительниц. Сейчас я бы знала, что делать.

Она попыталась лягаться, однако ей удалось попасть точно лишь один раз. Противница скрючилась от боли и повалилась на мокрый пол, но зато её товарки воспользовались паузой и дружно набросились на обидчицу. Та, у которой была верёвка, сумела накинуть один виток на шею Пенни и затянуть так, что у последней перехватило дыхание, глаза наполнились слезами, а от напряжения из носа брызнула кровь. Это конец, поняла она, хватая ртом воздух, царапнула ногтями Анору по щеке, получила удар коленом в поддых и покорно опустилась лицом в пол, позволяя себя бить, пинать и связывать.

Вероятно, она потеряла сознание, потому что когда снова с трудом открыла глаза, ни пола, ни бани, ни служанок не было. Она лежала под высоким потолком, раскинув руки и ноги, на чём-то жестком. Кисти и щиколотки ныли от крепко вцепившихся в них верёвок, а холодный сквозняк игриво овевал голое тело.

Под потолком покачивались какие-то тряпки. Потрескивали факелы. Стояла подозрительная тишина.

Пенни повернула голову влево. Увидела свою посиневшую руку. Рука лежала на толстенной деревянной балке. То же происходило и с правой рукой. Прижав к груди подбородок, увидела покрытую пупырышками грудь и втянутый живот.

Между бесстыдно разведённых в стороны ног стояла Йедда. Тепло одетая, в каракулевой шапке, похожей на ведро, и в тонких варежках из кроличьего меха. Она спокойно, без ненависти взирала на Пенни и молчала.

Пенни попыталась заговорить, но не смогла: мешал насквозь промокший кожаный кляп, перехваченный обвязанной вокруг шеи верёвкой. Бессильно замычав, девочка снова запрокинулась.

Что они с ней делают? Зачем весь этот позор? Где она? Что с Бокинфалом?

Пенни снова провалилась в безвременье и даже увидела короткий сон о том, как они вдвоём забираются на вершину Меген’тора и прыгают вниз, но не разбиваются, а расправляют крылья и перелетают над стремниной Бехемы на другую сторону, к горам, где тепло и безопасно.

– Сегодня большой праздник! – услышала она сквозь полузабытье. – Сегодня день нашего Создателя! И мы должны отблагодарить его за то, что он своей щедростью позволил нам войти в этот мир и стать его движущей силой, его кровью. Без нас отныне не происходит ничего. Ничего! Мы избраны свыше, чтобы придать жизни смысл. Мы избраны, чтобы ужасать непосвященных. Мы избраны, чтобы править! Аха Гов’ях хама мах!

– Аха Гов’ях хама мах! – повторил неровный хор голосов.

–Ихи Гов’ях маха хам! – воскликнул говорящий, вернее, говорящая.

– Ихи Гов’ях маха хам! – дружно закричали голоса.

Эти крики окончательно пробудили Пенни, и она попыталась приоткрыть глаза. Рот был по-прежнему забит чем-то твердым и ледяным. Рук и ног она просто не чувствовала. Всё тело сотрясала мелкая дрожь, от которой не было избавления. Разомкнув наконец неподъемные веки, она не сразу осознала то, что видит.

Теперь она лежала не под высокой крышей, а на улице. Из черноты неба падал неторопливый снег и таял в огне многочисленных факелов. И небо, и снежинки, и факелы странным образом вращались вокруг неё. Или она вращалась внутри них. Всё как будто плыло мимо одним сплошным хороводом.

Она, как и в прошлый раз, с трудом повернула голову. К хороводу прибавились стоящие в ряд деревянные столбы с бревенчатым перекрытием наверху. Она вспомнила, что видела нечто подобное раньше, из окошка бани.

Между столбами замерли фигуры людей в жёлтых и зелёных повязках на головах. Факелы отбрасывали на их лица пляшущие тени, и казалось, что лица неуловимо меняются, оставаясь при этом хищными и звериными. Или птичьими.

Она была по-прежнему привязана к скрещенным балкам. И лишена малейшего прикрытия своей бесстыдной наготы. На морозе. Поэтому она больше не ощущала тела. Даже опускавшиеся на руки и грудь снежинки отказывались таять. Она окоченела.

В ногах у неё шли двое. Шли, толкая перед собой нижние оконечности её креста, вращая его по бесконечному кругу, медленно и неотвратимо. Присмотревшись, она узнала Кадмона и Анору. Волосы девушки были подобраны под зеленый платок, туго обмотанный несколько раз вокруг головы. На Кадмоне точно такой же убор имел жёлтый цвет. Он шёл впереди, она за ним, понурив головы и не глядя в сторону несчастной.

– Сегодня, как и всегда в этот день, мы приносим нашему Создателю обещанную жертву. Каха Гов’ях говенах!

– Каха Гов’ях говенах! – подхватили зелёные головы.

– И пусть эта жертва скрепит своей кровью наши прочные узы! Ибри Гов’ях аха хам!

–Ибри Гов’ях аха хам! – завыли жёлтые.

Пенни поняла, откуда ей слышится женский голос. После очередного поворота она увидела фигуру в похожей на ведро чёрной шапке, стоящую вне столбового круга, на высоком помосте, и то и дело вскидывающую руки, словно подгоняя собственные слова. Она стояла ко всем спиной, обращаясь к огромной деревянной сове, взиравшей на происходящее удивленно вытаращенными глазищами.

– Мы любим тебя.

– Мы любим тебя!

– Мы помним тебя.

– Мы помним тебя!

– Ты дал нам всё.

– Ты дал нам всё!

– Прими же наш дар.

– Прими же наш дар!

–Ихи хама маха хам.

– Ихи хама маха хам!

Сова видела, как в центре круга вращается крест с привязанной к нему синей от холода обнажённой девушкой. Юноша с жёлтой головой и девушка с зелёной отстранённо шли у неё в ногах, приводя крест в движение. К помосту подошёл человек в длинном халате и короткой шубе и протянул стоявшей сверху женщине глиняный кувшин. Женщина в некрасивой чёрной шапке нагнулась, приняла кувшин обеими руками и повернулась к лежавшему на помосте телу мужчины с длинным носом, ставшим после смерти ещё длиннее, и густыми бровями, поседевшими от снега. Она начала лить из кувшина густую прозрачную жидкость прямо ему на лицо, на шею, на живот. Когда жидкость закончилась, всё тот же человек подал ей второй кувшин. За вторым последовал третий. Крест с обнаженной девушкой продолжал кружиться. Притихшие было между столбами жёлтые и зелёные люди снова стали выкрикивать какие-то хриплые слова. Женщина обливала труп до тех пор, пока он с головы до ног ни оказался покрыт чем-то вязким и блестящим. Порывы ветра клонили языки пламени на ярких факелах во все стороны. Человек помог женщине спуститься с помоста и вручил ей один из факелов. Крики стали громче. Они превратились чуть ли не в визг, когда женщина ткнула факелом в помост, а слагавшие его деревянные жерди разом вспыхнули и взметнули в черное небо столб оранжевых искр. Те двое, что кружили крест, побежали. Обнаженная жертва из последних сил металась в растягивавших её порозовевшее от огня тело путах и порывалась закричать, но ей мешала повязка через разинутый рот. Зато теперь очень хорошо был слышен вопль привязанного к дальнему от костра столбу юноши с длинными спутанными волосами. Он был раздет до пояса, и по его израненной груди стекали ручейки запёкшейся крови.

– Пенни!! Не-е-ет!!

Этим воплем он словно силился отогнать вошедшую в круг женщину. Всё ту же, что подпалила помост. Теперь в руках у неё вместо факела сверкал нож с длинным лезвием. Вращающийся крест резко остановился. Толкавшая его до сих пор пара отступила в сторону. Женщина подняла нож над извивающимся телом и снова что-то заговорила, не обращая внимания на крики длинноволосого и перекрывая весёлый треск разгорающегося костра. Теперь по кругу пошли все те, кто стоял между столбов. Хоровод продолжился. Идущие в нём запели. Нож в воздетых руках женщины дрожал словно от напряжения и ждал, когда она закончит говорить и опустит его одним махом в трепетную плоть.

– Пенни!!

Стрелы прилетели со стороны леса, из-за спины совы. Тем, кто их заметил, могло показаться, что это очередной порыв ветра сдул на собравшихся искры от костра. Огненные стрелы утыкали обращённые к сове столбы, сбили с ног не меньше десятка поющих, одна пробила навылет шею женщины с ножом, другая застряла в плече девушки в зелёном платке, ещё дюжина перемахнула столбовой круг и повпивалась в брёвна большой избы под самой крышей, где навстречу маленьким язычкам пламени потянулась податливая солома.

За первой стаей стрел последовала вторая, тоже огненная и разящая наповал без разбора, и только после неё из леса стали выскакивать стремительные тени. Они настигали уцелевших при обстреле людей и полосовали им груди, шеи, но по большей части спины ржавыми лезвиями видавших виды кинжалов. Над рыжими головами то и дело взлетали тяжёлые дубины, добивавшие раненых, кровь забрызгивала тлеющие столбы, жёлтые и зелёные повязки обагрялись красными пятнами, кричали все, и гибнущие, и их убийцы, костёр трещал, крыша избы принялась и пошла по краю огненной змейкой, длинноволосый потрясённо вращал глазами, крест на центральном столбе безжизненно покачивался. Лишь одна из павших в снег за столбовым кругом фигур в короткой меховушке то и дело приходила в движение и медленно отползала прочь, волоча по сугробам грязный подол длинного халата и оставляя на оранжевом снегу темный след крови.

– Пенни!..

Бокинфал очнулся от собственного крика и снова начал рваться из удерживавших его пут. Со своего места у столба он не видел, что сталось с ней, задета ли она стрелой или убита, успела ли Йедда погрузить в неё лезвие жертвенного кинжала или безмолвный истукан с совиной мордой позволил свершиться чуду. Вокруг него творилось жестокое избиение, дикари вопили от радости, столб пламени на месте помоста бушевал, обдавая всех и вся своим горячим дыханием, огонь перекидывался по бревном перекрытия со столба на столб и неотвратимо приближался к нему, ослабевшему от криков и ран. Кровь и слёзы застилали глаза, но он всё вглядывался в распростёртое на кресте неподвижное тело и надеялся, надеялся…

Казалось, нападавшие не замечают ни привязанного к столбу пленника, ни обнажённую на кресте девушку. Они вошли в раж и упивались своим нехитрым делом, не просто убивая, а уничтожая врагов. Из соседних изб сбегались новые защитники, те, что не испугались появления шеважа и кое-как пытались оказать достойный отпор. Но как бы отчаянно они ни сражались, защищая себя и то немногое, что осталось от поместья, силы были неравны, и они падали в снег, пронзённые стрелами, размахивая обрубленными руками и поражаясь количеству вываливающихся из животов вонючих кишок.

Бокинфал увидел остановившегося поодаль широкоплечего дикаря с огненной шевелюрой и могучей грудью, обтянутой грубой меховой курткой. Казалось, она ему мала. Длинные волосатые руки заканчивались здоровенными кулачищами, в которых окровавленный двуручный меч выглядел кухонным ножиком. Силач покосился на Бокинфала, растянул рот в белозубой улыбке и без размаха рубанул мечом по столбу. Верёвки упали в снежную лужу. Бокинфал повалился вперёд, потеряв равновесие, поскольку ноги его оставались скованными. Он увидел подле себя истертый башмак дикаря и услышал хриплый голос, произносивший знакомые слова:

– Не беги. Стрелы догонят. Никто не защитит. Оставайся тут.

Удивиться Бокинфал не успел. Рывок, и ноги тоже оказались свободными. Он бросился было к Пенни, но понял, что вместо этого медленно ползёт на четвереньках, превозмогая страшную боль во всём теле. Сил хватило лишь на то, чтобы дотянуться до креста и заставить его покачнуться. Он со стоном повалился на спину и обратился умоляющим взором к своему странному спасителю.

Дикарь что-то крикнул в сторону, и рядом с ним появилось ещё двое, рыжих, с раскрашенными лицами, тяжело дышащих и тоже чему-то улыбающихся. Сообразив, что от них требуется, они бросили на землю и расстелили невесть откуда взявшуюся широкую шкуру, поколдовали у рук и ног Пенни, разрезая верёвки, легко подхватили безжизненное тело и… Бокинфал потерял сознание.

Очнулся он от приятной качки. Голова кружилась. Плечи сжимало что-то округлое и плотное. Перед помутневшими глазами из стороны в сторону ходило звёздное небо, точнее, его узкая полоска, ограниченная двумя сучковатыми жердями. Его куда-то несли. Небо то и дело перекрывали чёрные ветки. Они в лесу. Ну конечно, куда же ещё деваться дикарям. Даже если они победители.

Пенни… Что с ней стало? Удалось ли её спасти? Он отчетливо вспомнил улыбки подручных того странного силача. Едва ли они по доброй воле согласились бы расстаться с таким лакомым трофеем. Шеважа сразу убивали только мужчин. Женщин они сперва использовали по прямому назначению. Так говорили все в Вайла’туне и об этом рассказывали многие летописи. Подобная участь могла обойти Пенни стороной разве что в том случае, если им досталось уже её мертвое тело. Мёртвое тело…

– Пенни!

– Не кричи, – отчётливо донеслось снаружи. – Твоя жена жива.

Жива! Он сказал, она жива! Бокинфал почувствовал, что плачет. Расслабился. Вгляделся в небо. Вот уж точно говорится: помощь приходит тогда, когда не ждёшь, и оттуда, откуда не знаешь.

– Кто вы?

Это его голос или это его спросили?

– Молчи, илюли.

Значит, спрашивал он. Действительно, какая разница? Разве и так не ясно, что он угодил в руки наиболее отчаянных дикарей, которые отважились выйти из леса, причём зимой, и напасть на те постройки, которые своей дерзкой близостью к Пограничью не могли не раздражать всё это время его обитателей?

– Зачем вы…

– Молчи!

Он никогда не предполагал, что среди шеважа есть те, кто знает язык вабонов. Хотя в этом, если призадуматься, нет ничего невероятного. Конечно, едва ли можно представить себе, как дикари подбираются к их избам и из засады слушают и запоминают непонятные разговоры. Скорее всего, отгадка кроется в том времени, когда вабоны совершали набеги на поселения дикарей в лесу и не просто уничтожали их, как теперь, а захватывали в плен женщин и детей, приводили в Вайла’тун, и превращали в предметы купли и продажи. Это время продолжалось довольно долго и закончилось не так давно, когда Гер Однорукий запретил подобную торговлю и поставил лесных пленников за коном, то есть повелел их просто не брать. Причиной тому было жестоко подавленное восстание прижившихся у вабонов шеважа, а также неоднократные случаи рождения детей от смешанных родителей. Дети все как один получались рыжими, и их было легко опознать, однако их появление сильно влияло на отношение вабонов-отцов к пленникам. Замок не мог этого допустить. В один прекрасный день сын Гера, Ракли, объявил об уничтожении всех, у кого рыжие волосы и кто не покинет пределы Вайла’туна к наступлению ночи. Бокинфал слышал о нескольких вопиющих случаях, когда вместе с рыжим приплодом в Пограничье ушли оба родителя. Что сталось там с вабонами, никому не известно. Едва ли шеважа приняли своих извечных преследователей и убийц. Кому-то удалось чудом остаться в Вайла’туне. Примером тому была служанка Ротрама по имени Шори, предки которой затерялись среди вабонов. Почему же нельзя предположить, что кому-то удалось по возвращении в лес сохранить навыки чужого языка и даже передать их потомству?

Несмотря на отчаянность своего положения Бокинфал настолько обрадовался вести о Пенни, что слабость от большой потери крови взяла своё, мерная качка убаюкивала, носилки согревали, и он в конце концов безропотно сдался на волю победителей и уснул.

Очнулся он от ноющей боли. Ныло всё тело, особенно спина и плечи. Небо больше не качалось. Где-то рядом потрескивал костёр, и этот звук, сопровождавшийся полётом редких искр, возродил в его памяти ужасающую картину жертвоприношения и последующей резни. Бокинфал застонал и пошевельнулся. Руки оказались связанными на груди. Щиколотки тоже сдавливала верёвка. Быть спасённым от неминуемой смерти, чтобы снова попасть в плен!

– Прости, илюли. Но мы не можем позволить тебе сбежать и навести на нас твоих воинов.

Уже знакомый ему силач сидел поодаль и затачивал ножом колышки, роняя стружки в костёр.

– Ты знаешь наш язык?

– Плохо, но знаю. Ты лучше спи дальше.

– Где моя… жена?

– Спи.

– Вы убили её?

– Спи.

– Зачем вы спасли нас?

– Много вопросов.

– Ответь хоть на один.

– Тихо, илюли. Спи.

Пленник явно хотел сказать что-то ещё, но только яростно сверкнул подбитым глазом и отвернулся. Гури отложил готовый колышек и взялся за следующий.

Знал бы этот несчастный парень, так похожий наТикали своими длинными волосами, что определённый ответ он мог получить лишь на первый вопрос. Его жена была здесь же, по другую сторону костра, но жизнь в ней едва теплилась, хотя на её окоченелом теле они не заметили таких серьезных ран, как у него самого. А зачем их спасли, Гури знал не больше остальных. Собственно, именно его волосы, показавшиеся им в отсветах пламени рыжими, вынудили их сделать то, что они сделали. Тикали долго наблюдали за происходящим вокруг странных столбов, прячась в заснеженных зарослях, однако они и представить себе не могли, что илюли додумались до того, чтобы приносить в жертву своих же собственных сородичей. У голой девушки волосы были светлыми, и Гури, давая сигнал к атаке, предполагал, что они имеют дело с чем-то необычным, а не просто с расправой над лесными пленниками. Которыми, как они все тогда думали, могли оказаться сбежавшие накануне из стойбища Чарк и Жага, обманувшая тем самым надежды их вождя, Гела. Стая Гури были послана за ними в погоню, они долго шли по отчётливому следу и таким образом оказались в той стороне Леса, куда обычно ни Тикали, ни дружественные им теперь Фраки прежде почти не заходили. То, что жертв у столбов было двое, что это были мужчина и красивая женщина, что волосы мужчины выделялись длиной, смутило Гури и остальных. Хорошо ещё, что их нападение оказалось настолько неожиданным, что в завязавшейся схватке они никого не потеряли. Двое получили лёгкие раны, но это не в счёт по сравнению с трофеями, которые они подобрали на поле боя и теперь несли в дар Гелу, надеясь, что прекрасные ножи, тугие луки и прочные топоры заставят его сменить гнев на милость и не позволят посчитать неудачную погоню уж совсем провальной. Гури вообще сомневался, что Гел стал бы отправлять вслед за своенравной Жагой столько своих воинов, если бы не Чарк, который всегда был ему добрым другом и который предал его ради этой запретной любви. С предателями у Гела был разговор короткий. Точнее, был бы, если бы таковые отважились объявиться в их стойбище. После объединения с кланом Фраки и тем более после познания тайны Огня, кажется, недовольных среди Тикали не осталось. Гел был молодым и сравнительно недавним вождём, принявшим Меч Правителя после гибели Немирда, своего отца, однако он уже успел доказать, что носит этот признак отличия по праву не только рождения, но доблести и прозорливости. Он смог даже привлечь на свою сторону одноглазого Зорка, неуживчивого брата Немирда и вождя клана Фраки, после чего их союз стал самым могучим в Лесу и, как железный камень, начал притягивать к себе кланы послабее. Таким образом, ещё до наступления первых холодов был положен конец давнишней розни, и дети Леса объединились в могучую силу, которая обещала в скором времени неудержимым ураганом пронестись по землям илюли. Чего Гури, правда, хотел и ждал гораздо меньше своих соплеменников, поскольку среди илюли жила Элета, его старая мать, старая по возрасту, но не по виду, поседевшая лишь недавно, во время нападения детей Леса на её тун, как называли илюли свои стойбища. Всю жизнь проведя в Лесу, воспитываясь у отца своего отца, деда Акита, Гури иногда, очень редко пробирался под кровом ночи в её жилище, однако их редкие встречи лишь тем сильнее мучили его, поскольку во всём остальном он оставался гордым потомком Тикали. И до последнего времени тщательно скрывал от остальных, что понимает язык их извечных врагов. Волей случая ему стало известно, что Гел, приблизивший его к себе за исключительные способности воина, сам не только прекрасно владеет языком кен’шо, общим для обитателей Леса, но и понимает без посторонней помощи тех пленных вабонов, которых им не так давно удалось взять на одной захваченной заставе. Гел вообще умел удивлять. Потому-то он и стал тем, кем стал. Тикали не считали правильным, чтобы новым вождём обязательно становился сын вождя нынешнего. Они созывали совет старейшин, на котором выбирался наиболее достойный. Гел был выбран единодушно. И ни разу ещё не заставил усомниться в мудрости старейшин. Он сам каким-то образом догадался, что один из его лучших воинов понимает язык тех, кого хладнокровно убивает. И что самое удивительное, не заподозрил за это Гури в предательстве. Напротив, он сперва дал понять, что знает его тайну, а потом выделил и стал поручать наиболее щекотливые задания. Такие, как, например, это: поймать влюблённых беглецов или, по меньшей мере, удостовериться в том, что они каким-то образом не переметнулись к илюли. На последнем настаивал подозрительный до занудства Зорк. Поскольку, хотя иногда случаи побега Тикали в другие кланы случались, попытка спрятаться в землях илюли выглядела невероятной. Когда Гури увидел этого длинноволосого парня, он на мгновение поверил в то, что Зорк оказался поразительно прав. Исход расставил всё на свои места. Беглецов они не отловили, след потеряли, но зато теперь доставят Гелу живьём двоих илюли, едва ли сохранивших какое-либо желание выгораживать своих соплеменников, которые их чуть не зажарили. Причём женщина, если выкарабкается, хоть куда, может удачно заменить Жагу. Потому что Чарка готов заменить он, Гури.

Пленник послушался его лишь наполовину. Он больше не заговаривал, но лежал с широко открытыми глазами и пялился на звёзды. Гури сам проследил, чтобы его напоили целительным отваром и обложили раны горячими листьями сонного дерева. Раны были глубокие и кровавые, такие получают не пленники, а воины в бою, из чего он мог сделать вывод, что длинноволосый успел постоять за свою жизнь и уступил если не умением, то числом. Когда он поправится, интересно будет проверить, чего он на самом деле стоит.

Замёрзшую женщину они укутали накидками, проложив горячими камнями из костра. Гури не знал, сколько времени она провела на морозе. Поначалу он вообще решил ограничиться только спасением длинноволосого, но когда потрогал красивую грудь с посиневшим соском, женщина издала слабый вздох и тем самым решила свою судьбу. В неё тоже удалось влить немного отвара, так что теперь она забылась глубоким сном, хорошо бы не смертельным, и лишь изредка сотрясалась от утробного кашля.

Ночь прошла тихо, никто в погоню за ними не бросился, шум пожарища остался далеко позади, и наутро, едва темнота разделилась на чёрные деревья и серый снег, они без сожаления забросали кострище землёй и двинулись дальше.

Раньше, до овладения Огнём, они бы не позволили себе подобной расточительности. Раньше Огонь был чудом и врагом, теперь же он превратился в доброго и послушного друга. Отныне стаи получили возможность без страха покидать стойбище и передвигаться по всему Лесу, прихватив с собой заветный сосуд с волшебной жидкостью, внутри которого слабым, но постоянным пламенем горела особая плетёная изфлакса верёвка, горела долго, столько, сколько потребуется. От неё они всегда могли зажечь кору и развести костёр, а если кора оказывалась сплошь влажной от снега, было достаточно слегка полить её той же жидкостью, и Огонь возвращался. Рассказывали, что это была замечательная придумка Зорка. Если бы не Гел, он бы наверняка сделался вождём всех кланов. Притом, что с собой он привёл к Тикали всего лишь жалких эму-нош Фраки – иначе говоря, столько, сколько пальцев было руках у четырёх людей.

Счёта, превышающего десять пальцев, соплеменники Гури по отцу, в отличие от илюли, не знали. Зато у каждого пальца было свое имя, и самым большим числом до недавних пор считалось нош-нош, то есть «мизинец мизинцев» или «десять десятков». Считали слева направо, от мизинца до мизинца: ниш, гиш, эку, эму, герч, горч, ому, оку, гош, нош. Теперь, когда в клан Тикали влились не только Фраки, но также Гварки, Даги, Питчи и даже остатки почти уничтоженных Лопи и Олди, никто иной как Гури подсказал Гелу простой способ расширить счёт сверх десяти десятков. Гел быстро его понял и рассмеялся, сказав, что скоро, очень скоро они дойдут до великого предела – нош-нош-нош.

– Твоя жена будет жить, – заверил Гури пленника, поравнявшись с носилками и стараясь не обращать внимания на косые взгляды собратьев, придерживавших жерди на плечах. – Жара кончилась.

– Жар спал, – поправил Бокинфал, от радости готовый расцеловать этого огнеголового дикаря и хоть вечно ходить с завязанными руками. – Кто ты?

– Гури.

– Послушай, Гури, я очень благодарен тебе, всем вам, за наше спасение. Мне никогда не приходилось бывать в этих местах, но я догадываюсь, что вы несёте нас в свой лагерь. Что вы хотите с нами сделать?

– Наш вождь скажет.

– Ваш вождь? Ну, конечно, как же иначе! А его как зовут?

– Гел.

– Гел, Гел… хорошее имя. Надеюсь, что и он хороший. Он ведь не захочет нас убивать, да? Иначе зачем бы вы нас выхаживали и несли такую даль. Я ведь прав?

– Не знаю. Как твоё имя?

– Бокинфал. Обычно друзья называют меня просто Бок, я не против. А мою девушку зовут Пенни. Она спит?

– Да. Хватит говорить.

Дикарь отстал, и Бокинфал вернулся к рассматриванию заснеженных веток, проплывающих по светлеющему небу.

Совсем не так представлял он свою встречу с шеважа. Все вабоны рано или поздно думают о ней, с ненавистью или страхом. Чтобы увидеть шеважа, нужно было стать виггером и отправиться в Пограничье либо на заставу, либо в числе карательного отряда. Жившие по окраинам Вайла’туна фолдиты иногда сталкивались с ними поблизости от своих тунов, но в зависимости от численности та или другая сторона спасалась бегством. Лишь в последнее время участились случаи появления осмелевших дикарей в самых неожиданных местах, что некоторые связывали будто бы с овладением ими тайны получения, а главное – поддержания огня. Во всяком случае конца зимы многие ждали с трепетом. Ходили слухи, что шеважа обязательно воспользуются весенней сухостью и начнут жечь беззащитные постройки. Сперва ближайшие к лесу, а затем и все остальные. Вчерашнее нападение на целое поместье Томлина тому худшее подтверждение. И это сейчас, не дожидаясь оттепели! Правда, если бы не оно, ни его, ни Пенни уже на свете не было бы…

Ночью, пока его мучили и не давали толком уснуть жгучие и ноющие боли по всему телу, Бокинфал вспоминал то, что ему когда-либо доводилось слышать о человеческих жертвоприношениях. Раньше подобные вещи всегда связывались разве что с шеважа. Мол, они таким образом празднуют победы над вабонами и заодно избавляются от обузы в виде пленников. Другого от дикарей и не ждали. Потом Бокинфал услышал слова о жертвоприношении из уст фра’нимана, которого они с Валбуром пришли убивать в отместку за Феллу. Следующим был Ахим, передавший им давеча рассказ чудом вернувшегося из лагеря венедда парня, который своими глазами видел, как те расправляются с его сотоварищами. И вот теперь Бокинфал сам оказался свидетелем и почти что участником подобной расправы, причём в роли дикарей или жестоких венедда выступали те, кого он раньше без зазрения совести мог бы назвать своими соплеменниками. Примечательно, что когда он очнулся после боя с таудами, закончившимся подлым ударом чем-то тяжёлым по затылку, и увидел, что привязан к странному столбовому сооружению, а бедная голая Пенни крутится на кресте перед полыхающим костром, он даже не удивился. Каким бы странным и неприятным не выглядел Ахим, как бы ни хотелось ему не верить, он в итоге оказался сокрушительно прав: чудовищные ибри существовали, они были среди вабонов, тупых и послушных, делающих вид, будто ничего не замечают. И они действовали. Те, с позволения сказать, люди, что собрались на поминки Томлина, своими длинными носами, вылупленным глазами, отвисшими нижними губами и горестными ухмылками отличались только потому, что нужда – не то горе, не то праздник – свела их в одном месте, но ведь в обычной жизни они были рассеяны среди остальных вабонов, служили купцами, теми же фра’ниманами да и мало ли кем ещё, однако взгляд непосвященного, видя их, отказывался их примечать. Они казались частью разноликой толпы. Нужно было оказаться в отчаянном положении, чтобы как следует разглядеть разницу. Тэвил, сколько же их? Что же теперь с нами со всеми будет?

Бокинфал поёжился и растёр затёкшие руки. Спросонья его накормили, дали выпить топлёного снега, и теперь ему всё сильнее хотелось по нужде. Хорошо хоть дали мало еды, так что с желанием отлить он готов ещё некоторое время побороться. А там, глядишь, их донесут до лесного лагеря.

Он поймал себя на мысли, что не боится. Окруженный извечными врагами, он принимал это как данность. Ужас был тогда, сперва перед лицом людей Симы, а потом у столба, когда ты безпомощен, предан и, чтобы выжить, вынужден убивать своих же братьев. Здесь его самого могли убить в любой момент и бросить куда-нибудь под куст, как лишний хлам, но он переживал только за Пенни, которую со своих носилок не видел и не слышал. Эта мысль не давала ему сомкнуть глаз, и он продолжал щуриться в проясняющееся голубое небо, по которому скользили хищные птицы, почувствовавшие скорую лёгкую добычу.

В какой-то момент ему вспомнился Ротрам, он не понял, почему, но образ вернулся, и Бокинфала зябко передёрнуло. Если поставить этого почтенного торговца оружием и содержателя их нынешнего виггер’гарда рядом с уродливыми образчиками ибри, его насмешливые и немного грустные глаза навыкате окажутся им сродни. Неужто это означает, что Ротрам тоже из их породы? Ведь глаза у него голубые, а не тёмные. Но при этом у него густые и вьющиеся, хотя и седые нынче, волосы, а выдающееся брюшко вызывает некоторые сомнения в легендарной боевитости. Ихи хама маха хам, послышалась Бокинфалу фраза из выкрикиваемых Йеддой. Вот бы произнесли её перед Ротрамом и посмотреть, поймёт ли он сказанное!

Носилки прибавили ходу. Так обычно бывает в двух случаях: когда объявляются преследователи или когда до конечного места остаётся совсем ничего. Вот бы узнать, насколько далеко они теперь от Вайла’туна. Зимой быстрой ходьбе мешает снег, однако дикари должны были привыкнуть к нему. Иначе они не смогли бы охотиться и поспевать за добычей. Конечно, можно весь день просидеть в засаде и ждать появления оленя или кабана, но едва ли их на это хватит. Его знакомые охотники давно пользовались для таких случаев снегоступами, плетёными рамками, которые надевались на подошвы сапог и позволяли ходить по снегу, почти не проваливаясь. Если дикари додумались до приручения огня, они не могли не подсмотреть и другие средства, которыми были вооружены их враги. Хотя, какая в этом всём теперь разница?

Важно, оставят ли их жить или поступят так, как всегда поступали с пленниками? Всегда ли? Откуда он взял, что их непременно убивали? Из рассказов других. Может быть, это такие же побасенки, как те, которыми их всех прикармливали раньше, когда считалось, что, кроме вабонов и шеважа, в Торлоне нет никого. Но тогда откуда же взялись эти венедда? Или про них забыли? А предок нынешнего лекаря из замка… как его… Мунго, который прибежал к ним позавчера и попросил побыстрее спуститься в подземелье, чтобы предотвратить кровопролитие? У Мали по легендам был такой же приплюснутый нос, курчавые чёрные волосы и гораздо более тёмная, нежели у его потомка, кожа. Вабоны такими не рождаются. Всё это означало лишь одно: Торлон гораздо шире и многообразнее, чем позволено думать. А что с того ему? А то, что его с Пенни судьбы ещё не предрешены, и есть вероятность, что злые языки ошибаются: их несут не убивать. Тогда куда же?

– Эй, Гури! Ты тут?

Какой же он неуёмный! Надо было и ему дать снотворных трав, чтобы он не беспокоил его понапрасну и лишний раз не возбуждал интерес носильщиков, прислушивающихся к их разговору. То, что Гел знает о его способностях, полбеды. Если они, эти способности, выделят его из общей толпы, беда может прийти, откуда не ждёшь. Жители Леса привыкли быть подозрительными и не потерпят выскочек, если только этот выскочка не их вождь. А вождём Гури не быть это уж точно. Если только… если только Гел ни последует его вкрадчивому совету стать вождём не просто Тикали, а всех объединённых кланов разом. Тогда нынешнее место его может освободится. Только что толку: старейшины никогда не утвердят Гури. Он всегда вёл себя слишком независимо. А отлучки из стойбища по поводу и без, особенно последняя, отбрасывали на него тень подозрения.

– Что тебе надо?

– Это я хотел спросить тебя: зачем мы вам понадобились?

– Спи.

– Что ты заладил! Вы спасли нас, но зачем?

– Приняли за других.

– Что?!

– … но пожалели и решили показать свом. Им решать.

– Кому? Твоему Гелу? Что он за человек? Что ему нужно?

– Нужно, нужно, нужно… спи.

– Сам спи! Как там Пенни?

– Бокинфал… где мы?

Это её голос! Она очнулась! Она жива!

– Пенни, как ты?!

– Мы умерли?

– Ещё нет. Нас спасли. Дикари. – Он осёкся на не слишком уместном сейчас слове. – Шеважа. Мы в Пограничье. Не волнуйся, теперь всё будет хорошо.

– А что стало с теми… с Кадмоном, Анорой и… остальными?

– Была настоящая резня. И пожар. Я их не видел. Но точно знаю, что их мать убита. Ты помнишь, что произошло?

– Смутно. Помню холод. Я думала, тебя зарубили во дворе перед баней.

– Так оно и было. Почти. Сима натравил на меня своих псов.

– А его ты видел? Он мёртв?

– Не знаю. Эти шеважа перестреляли и перерезали всех, кто был на поминках. На самом деле это были никакие не поминки, а обычное жертвоприношение. Йедда хотела тебя заколоть.

– Йедда?

– Ты забыла? Она уже нож занесла. Когда кто-то из этих ребят решил проверить прочность её шеи. А я мог только смотреть и орать…

– Ты ни в чём не виноват. Это всё из-за меня. Но я не ожидала, что Сима…

– Не из-за тебя. И даже не из-за него. У меня тут было время подумать, и я пришёл к выводу, что Кадмон пригласил нас специально для этого. Либо он, либо его Анора почувствовали, что ты ещё девушка…

– Ты о чём?

– Я слышал про подобные жертвоприношения. Они любят использовать невинных девушек. Ты не обязана отвечать.

– У меня никого не было, – помолчав, призналась Пенни. – Но они ведь не могли этого знать.

– Вот я и говорю, что они как-то почувствовали. – Голос Бокинфала прозвучал почти радостно. – Они все оказались ибри. Как и предрекал Ахим. Неужели это он и называл твоим «подвигом»? Надеюсь, он тоже не догадывался о том, зачем нас пригласили. Потому что в противном случае, я не посмотрю на его преклонный возраст. Он жил при них, он не мог не знать их привычек. Если мы выкарабкаемся…

– Как ты?

– Что?

– Ты как? Тебя сильно ранили?

– Сойдёт. Эти шеважа, прежде чем снова меня связать, наложили на меня какие-то свои снадобья, так что сейчас мне больше всего хочется только сходить по нужде.

– Ты связан?

– А ты нет?

– Нет. На мне какие-то тёплые камни, меня спеленали, но при желании я могу высвободиться.

– Не нужно. Лежи и отдыхай. Тем более что нас тут кое-кто неплохо понимает.

– Кто? Ты о чём?

– Гури!

Он никогда не думал, что вабоны такие болтуны. Трещат, как будто не виделись с прошлой зимы.

– Чего тебе?

– Вот слышишь! Его зовут Гури. Он их предводитель и умеет разговаривать.

– Ты хотел сказать, умеет разговаривать на двух языках, Бок, – поправил тот пленника.

– Вот именно. Кстати, Пенни, у вас там в Обители случаем не изучают язык шеважа?

Она ответила молчанием. Да и что она могла сказать, ошарашенная услышанным. Их спасли от неминуемой смерти те, кого меньше всего можно было заподозрить в сочувствии. Спасли, чтобы снова взять в плен, предварительно вернув к жизни. Их не бросили в снегу, их несут на руках. И их понимают!

– Пенни, ты где?

– Нет, не изучают… Гури, мы вам очень благодарны!

Только этого ещё не хватало! У девчонки соблазнительное тело и приятный голосок, и она ко всему прочему, похоже, совсем не боится. Если бы его самого сцапали илюли и тащили вот так же через Вайла’тун, он бы запросто наложил в штаны. А она, видите ли, благодарна! И не спрашивает, куда их несут и зачем. Представляю, сколько ей пришлось натерпеться, чтобы теперь просто радоваться жизни!

– Гури, мы ваши пленники?

И она туда же!

– Да.

Молчание. Только хруст снега да тяжёлое дыхание носильщиков. Надо бы ещё прибавить ходу.

– Откуда вы знаете наш язык?

– Моя мать – из ваших.

Сказал и сам не поверил, что сказал. Этого никто, кроме него, не знает и знать не должен. Соплеменники, идущие рядом, не поняли, конечно, но покосились неодобрительно. Одного непонятного им, Гела, они стерпят, а вот двое – это уже слишком для них. Особенно ухо востро нужно держать с Хоком, который не притрагивается к носилкам и идёт впереди. Когда-то они были друзьями. Но потом подросла Кеита, дочь Шагра, и Хок влюбился в неё. Её отец был очень влиятельным воином Тикали. Он пользовался расположением Того, У Кого Нет Имени, или как теперь его всё чаще называли, Немирда. И надо же было так случиться, что вместо того, чтобы ответить Хоку тем же, Кеита взяла и прониклась чувством к нему, Гури. Вероятно, именно потому, что он считал себя уже стариком, и не замечал её. У него когда-то были жена и дочь, но вабоны убили их во время одного из своих налётов, и он с той поры зарёкся заводить новую семью. Хок делился с ним переживаниями насчёт Кеиты, спрашивал дружеского совета, страдал, а она сперва играла с ним, потчевала обещаниями и в итоге бросила. Ради Гури. Который не стал делать из этого тайну от Хока и приобрёл в его лице скрытого врага. А как иначе? Кеита была молодой и страстной. Она не помнила его жены. Ей всё было внове. В конце концов, он сдался и подарил ей ребёнка. Который родился в первый день этой зимы. Шагра давно нет. Немирда тоже. Хок постарел, но едва ли Кеита отпустила его сердце. Он ходит с Гури с одной стае, сражается так же зло и отчаянно, как и все, но молчит. Он ничего не забыл. И наверняка при случае пожалуется Гелу, что Гури слишком много проводит времени с пленниками.

– Как её зовут?

– Кого?

– Вы сказали, у вас есть мать.

– Да. Элета.

– Красивое имя. А как бы оно звучало на вашем языке?

– «Добрая»? Лити. – Носильщики подозрительно оглянулись на него, мол, кого это ты доброй назвал.

– Похоже.

– Слишком коротко, – донеслось из носилок Бокинфала.

– Мы любим короткие слова. Мы мало говорим.

– Дайте-ка угадаю! Если вас зовут Гури, то на нашем языке вы звались бы как? Эгори?

– Лежите и спите. Вам нужно набираться сил. Мы не будем всегда вас носить.

По его напряжённому голосу Пенни уловила, что он в самом деле не расположен разговаривать. Она больно уж обрадовалась своему воскрешению и тому, что отчаяние на кресте, когда хотелось поскорее умереть от холода и позора, сменилось надеждой на избавление. Лес был неприветлив, голоса тихо переговаривавшихся между собой дикарей звучали грубо, загадочный Гури увиливал от вопросов, однако то была упоительная передышка, и о будущем не хотелось думать.

Некоторое время она молча лежала, прислушиваясь к своему телу. От мороза по-прежнему болели пальцы на руках и ногах, грудь иногда что-то сжимало, и она заходилась коротким лающим кашлем, от которого на глаза наворачивались слёзы, однако всё это было наживным и поправимым по сравнению с тем, что могло бы случиться, не подоспей дикари. По её просьбе Бокинфал тихонько описал последние события в том страшном поместье, опустив, вероятно, некоторые подробности. Во всяком случае, теперь она знала, что Йедда была там главной, и что её больше нет. Как нет и поместья, сожженного нападавшими. Сейчас об этом, должно быть, уже знает весь Вайла’тун. Как говорится, дыма без огня не бывает. Если Руна благополучно вернулась в замок после переговоров и не обнаружила Пенни на месте, ей наверняка сообщили о том, куда отправилась её послушница. Теперь она либо сходит с ума среди трупов на пепелище, либо уже спешит по подземелью обратно в Обитель, чтобы посовещаться с Корлис и решить, как сказать об этом бабушке. Надежда лишь на то, что Радэлла снова положится на свои ощущения и будет терпеливо ждать внучку обратно, раз её тело среди погибших так и не найдено. Она упрямая, ничего не берёт на веру. В смерть сына, отца Пенни, она поверила лишь тогда, когда дождалась возвращения отправившейся на ту заставу смены и получила в безспорное доказательство его разорванную стрелами и окровавленную рубаху, которую когда-то сама ему шила.

Вспомнив бабушку, её доброе лицо и мягкие, сильные руки, Пенни всплакнула, но слёзы быстро замерзали и холодили щеки, так что она поспешила отогнать грустные мысли прочь, окликнула Гури и, смущаясь, призналась, что ей очень нужен короткий привал. Бокинфал, до сих пор сдерживавшийся, горячо поддержал её. Гури не сразу понял, о чём она просит, а когда сообразил, долго размышлял, однако, в конце концов, что-то сказал своим людям, и те, дойдя до укромной поляны, неохотно остановились. Обе пары носилок прислонили к упавшему стволу сосны, что позволило пленникам впервые за долгое время сесть и увидеть не только небо, но и друг друга. Пенни показалась Бокинфалу очень бледной и измождённой, о чём он, разумеется, промолчал. Она же вслух ужаснулась его шрамам, один из которых запёкся прямо на левой щеке.

Оказалось, что их носилки не единственные. Двое дикарей поставили в стороне от них грубо связанное из подручных верёвок и веток подобие большой корзины, в которой лежал ворох одежды и оружия. Вероятно, они собрали всё это на месте боя и были вынуждены изловчиться и быстро соорудить некое вместилище, так как прихваченные из дома носилки заняли пленники. Пенни с волнением наблюдала, как Гури, оказавшийся здоровенным детиной с рыжей копной волос, пошарил в куче тряпья, по всей видимости, снятого прямо с трупов, и бросил ей пару здоровенных мужских сапог. Только сейчас девочка заметила, что под согревавшими её шкурами она по-прежнему голая и босая. Гури прав: не пойдёт же она в соседние кустики прямо по снегу. Дикари смотрели, как она осторожно высовывает из-под шкур ноги и залезает в холоднющую обувку. Никто ей не помогал. Бокинфал попросил прощения, напомнив, что сам связан по рукам и ногам. Пенни старалась отшучиваться, но её шатало, и она чуть не упала, пока вставала, держась за ствол и одновременно пытаясь не потерять спасительные шкуры. Из-под которых при этом вывалились довольно увесистые булыжники. Их теплу она, судя по всему, и была обязана жизнью.

– Всё, делаем привал, – глядя на камни, распорядился Гури. – Потом наверстаем. Надо отдохнуть.

– Если ты устал, то можешь отдыхать, сколько хочешь, – прошепелявил Хок, продолжая стоять, опираясь на лук. – А нам надо возвращаться.

– Если хочешь возвращаться, – в тон ему ответил Гури, – тебя никто не держит. Тем более что ты совсем не устал, раз ничего не нёс.

– Твоих илюли я готов нести только на острие своего копья, – двусмысленно огрызнулся Хок и сплюнул.

Гури промолчал. Об их с Хоком отношениях в стае все прекрасно знали и благоразумно делали вид, что не обращают внимания. Теперь этому способствовала ещё и хорошенькая пленница, которая, хватаясь за ветки и придерживая норовившую свалиться с неё шкуру, неуверенными шагами, по глубокому снегу отходила в сторону, за ближайшие запарашённые кусты.

– Гури, скажи ей, чтобы не стеснялась и садилась прямо тут, – засмеялся один из носильщиков, молодой Фраки по имени Руж. Из клана Фраки их в стае было трое: Руж, его брат Трош и Цэрн, которого Гури в особых случаях тоже предпочитал Тикали за его выносливость и силу. Обычно смешанные стаи оставались редкостью, каждый предпочитал, чтобы спину ему защищал сородич, но у Гури был на это свой взгляд, и Гел его поддерживал. – Уж больно охота посмотреть, что у неё там внутри.

Пенни, поняв, что смех относится к ней, страдальчески оглянулась. Гури махнул ей рукой, мол, давай, не затягивай.

– Руж дело говорит, – согласился Цэрн, ковыряясь в зубах. – А то ща как хоп, и сбежит.

– От тебя что ли сбежит?

– Не, от меня не сбежит.

– Ну а тогда чего переживаешь? Пойди-ка лучше хворосту собери. А ты бы, Руж, чем рожи корчить, занялся бы её камнями. Они девчонку, похоже, неплохо отогрели, так что я бы повторил.

– Может, лучше я её сам отогрею? – предложил Руж, но послушно встал и начал подбирать булыжники.

Краем глаза Гури наблюдал за Пенни. Она сидела за кустом и жалобно постанывала, так что ни о каком побеге и речи быть не могло. Лишь бы не примёрзла или в обморок от слабости не грохнулась.

– Я сейчас тоже лопну, – напомнил о себе Бокинфал. Он сидел в носилках спиной к происходящему, однако ярко представлял себе Пенни и чувствовал, что теряет способность сдерживаться.

– Сначала она, потом ты, – буркнул Гури.

– Не дотерплю!

– Зили! Беск! Развяжите пленника.

Эти были не разлей вода и слушались Гури, всё равно что родного отца, беспрекословно. Хок терпеть их за это не мог и сейчас даже отвернулся. Напряжён, того и гляди сорвётся с места и умчит вперёд. Если бы не его меткий лук, Гури никогда бы не брал Хока с собой. В следующий раз, наверное, так и поступит. Его поймут.

Беск наклонился, чтобы подцепить путы на ногах раненого илюли острым лезвием, но Зили остановил его. Он осторожно разрезал верёвку возле самого узла, чтобы ею можно было воспользоваться повторно. Зили не терпел суеты и всё делал обстоятельно. Беск одобряюще кивнул. Пленник терпеливо выждал, пока ему освободят ноги, и с наслаждением их вытянул и побрыкался, разгоняя кровь. Протянул связанные руки. Зили глянул на Гури. Тот помотал головой, указывая взглядом на девушку, которая только-только поднялась с корточек и отправлялась в обратный путь к носилкам. Освобождать обоих одновременно не стоило. Никто толком не знал, насколько они слабы и покорны обстоятельствам. За день уже было пройдено немало, так что все устали, и никому не хотелось пускаться в погоню. Да и Хок всем своим видом показывал, что не станет церемониться и догонит любого беглеца беззвучной стрелой.

Пенни вернулась на место и послушно легла в носилки, запахнувшись шкурой. Гури снял с неё сапоги и велел подогнуть ноги, чтобы заново её укутать. Подошёл Руж с разогретыми камнями. Им удалось лишний раз полюбоваться голым боком её изящного тельца, однако оба напустили на себя деловитость и не стали смущать девушку. Совсем ещё девочка, думал Гури, имея в виду её гладкую белую кожу. Он собственноручно закатал Пенни в шкуру до самого подбородка, а Руж то и дело подкладывал камни.

Тем временем Бокинфал под неусыпным присмотром обоих приятелей с наслаждением справил нужду за другим кустом, кое-как вытерся снегом и встал, завязывая тесьму на штанах. Замерзшие пальцы не слушались, но он радостно улыбался, впервые за долгое время чувствуя себя почти свободным, если бы не грубые верёвки на руках. Думал ли он о побеге? Разумеется. Смог бы? Развяжи они ему запястья, вероятно, он сумел бы справиться с обоими их же оружием, а потом – уж как получится. Но ничего подобного ему сейчас делать почему-то не хотелось. Ну, то есть, известно почему. У них в плену осталась бы его Пенни. Её он покинуть не мог. Если им угрожает опасность, то пусть угрожает обоим. Так проще и есть хоть какая-то надежда. Тем более что пока дикари вели себя вполне смирно и можно даже сказать вежливо. Буквально на руках носили, усмехнулся он своим мыслям, глядя, как ему снова связывают ноги. На сей раз по-другому, не плотно щиколотка к щиколотке, а с зазором шириной в два пальца, что было гораздо удобнее и почти не натирало.

Когда оба пленника заняли причитавшиеся им места в носилках, Гури с ножа угостил их жареными на костре кусками мяса, дал запить топлёным снегом с добавлением сушёной травы-бодрины, придававшей сил и выносливости, и велел своим людям идти дальше. Они возвращались по собственным следам, однажды пройденной через сугробы тропой, только теперь им мешал лишний груз. Зато шедший впереди Хок торил снег проще, с охоткой, предвкушая, вероятно, долгожданный отдых среди родных костров.

Гури тоже думал о доме. О красавице Кеите, которая ждала его сейчас, укачивая в мягкой люльке сынишку, о предстоящем разговоре с Гелом насчёт дальнейшей судьбы пленников и не найденных беглецах, о скором заходе солнца, предвещавшем вторую ночёвку, если они не поспешат, и о матери. Он не видел её уже долго, непозволительно долго. Она жила в туне карлика Тэрла, его, если можно так сказать, друга, с которым они давным-давно вместе обучались боевому ремеслу. Было это здесь, в Лесу, но как будто бы в совсем другой жизни. Мать, Тэрл, Лес, Учитель… Он кого-то забыл. Или не хотел вспоминать. Почему он вообще об этом подумал? Обычно с ним редко такое происходит. Но уж если происходит, то…

– Ложись! – крикнул он, и сам сделал короткий прыжок вправо, проваливаясь в снег боком.

Падая, он видел, что его внезапный приказ никого не застал врасплох. На тропе остались лежать лишь брошенные носилки с пленниками.

Что это было? Мнимая опасность? Озарение? Старость?..

В Лесу стояла тишина. Даже испуганные пленники молчали, настороженно прислушиваясь.

Убедившись, что никого из стаи с земли не видно, Гури поднял глаза на деревья. Выждал, не упадёт ли с какой-нибудь ветки потревоженный кем-то снег. Даже некоторые илюли умели неплохо передвигаться по деревьям. Не говоря уж о воинах не примкнувших к Тикали кланов. Но нет, казалось, даже белки затаили дыхание, боясь пошевельнуться.

– Я тебя вижу, – громко сказал он на кен’шо. – Выходи! Я не назову тебя по имени, и ты понимаешь, почему.

– Ты меня не видишь, – ответил голос совсем рядом.

Гури крутанулся на другой бок и только сейчас заметил притаившегося за толстым стволом сосны человека. Вернее, человек позволил себя заметить. Даже зимой он оставался таким же: широкополая соломенная шляпа, две длинные косы, чёрный металлический панцирь на груди и такая же рукавица на левой руке, краснопёрые стрелы в колчане за спиной, короткие, в палец толщиной, лук из оленьего рога и орешника, за поясом – топорик. Опирается на длинный шест. Вот кого он почти забыл и вспомнил только сейчас.

– Скажи своим людям, чтобы шли дальше одни. Надо поговорить.

Спорить не приходилось.

– Всё в порядке. Идите вперёд. Я нагоню. Хок за старшего.

Снег ожил, воины поднялись, оглядываясь и не видя, с кем он там разговаривает, подобрали носилки и захрустели прочь, явно раздосадованные и обиженные. На него. Не догадываясь даже, что он только что спас им всем жизни.

– Что тебе снова нужно? – Он остался сидеть на снегу, спиной к дереву. – Ты нашёл убийц Учителя?

– Отца убили не Тикали. И не Олди.

– Это я понял, потому что все по-прежнему живы.

– Но ты в прошлый раз зародил во мне правильное сомнение, Гури. – Рука тяжело легла ему на плечо. Снег не выдал его приближения. – Это были те, кого вы называете илюли.

– Как ты узнал?

– Просто. Оделся одним из них. Пришёл к ним. Искал. Нашёл место, где они меняются товаром. – Собеседник сел рядом. – Там были вещи из нашего дома… – Он прислушался, наверное, к собственным мыслям. – Продавец не знал общего языка. Тот, который он знал, я ему на прощанье отрезал. Вот. – Он извлёк из-за пазухи пару знакомых палочек с витиеватым резным узором у более широких концов. Учитель имел обыкновение этими палочками есть. – Они там думали, что ими можно бить по струнам или бубнам и извлекать звуки.

– Я тоже так подумал, когда впервые их увидел. Учитель, помнится, смеялся.

– Отец любил смеяться над твоими шутками. Дурацкими, на мой вкус.

– Продавец только продавал украденное. Кто ему их передал, ты выяснил?

– Я просидел у него два дня. Ждал, когда спохватятся и придут выяснять, где он пропадает. У него была жена и дочь.

– Ты и их…

– Нет. – В голосе послышалось сожаление. – Связал и кормил, чтобы не померли. Они тоже не знали общего. Но я не убиваю детей. На второй день пришли люди. Трое. Один меня в конце концов понял. Сказал, что простой охранник. А его хозяин уже захлебнулся своей кровью и лежал неподалёку. Этому хозяину и принесли их на продажу илюли, которые вернулись из леса. Охранник их даже описал, но для меня они все на одно лицо, как и вы.

– Это я уже когда-то слышал. И что дальше?

– А дальше я вернулся туда, где илюли торговали. Вместе с охранником. Потому что не поверил ему. Простые охранники на общем не говорят. Так я решил и оказался прав.

– Похоже, ты искал что-то особенное.

– В прошлый раз мы не договорили. У моего отца была карта. Ты знаешь, что такое «карта»?

– Нет, – признался Гури, хотя слово это когда-то слышал.

– Это когда всё, что ты видишь вокруг себя и не видишь, нарисовано на одном куске чего-нибудь, скажем, кожи, и ты можешь по этому рисунку узнать дорогу.

– Полезная вещь.

– Такая карта была у моего отца. Он привёз её из своего далёкого дома. Оттуда, где живёт мой род, мои люди. Понимаешь? Я давно решил вернуться туда. Здесь у меня нет ничего, даже отца. И эту карту украли вместе с остальным. Я поклялся её найти.

– Тот охранник тебе помог?

Гури прекрасно знал манеру своего собеседника никогда сразу не говорить о главном. Он напоминал ему охотника, который, вместо того, чтобы вынуть добычу из силка, ложится подальше и начинает медленно подтягивать силок к себе. Тикали всегда говорили коротко и по делу. Даже песни у них состояли из нескольких слов, которые выпевались на разный лад в зависимости от настроения. Никаких долгих рассказов.

– Он был не охранником. Тоже торговал. Но только не всякой всячиной, а рукописями. Тебе объяснить, что это такое?

– Запись происходящего.

– Правильно. Их скручивают в трубки. Точно так же, как была скручена карта. Легко спутать. Этот торговец знал больше, чем говорил. Но мне он сказал всё. Как к нему пришёл воин, вернувшийся из леса, и предложил купить всякой всячины. Как он отправил его к своему приятелю, которого я и встретил первым на торгах. А себе взял только ту карту. Он её вспомнил. Я почти не настаивал. Ломал ему медленно пальцы и смотрел, как он плачет. Мужчины не должны плакать. Он сказал, что карты у него теперь нет, потому что её забрали. Когда мы закончили, я проверил, но так у него ничего и не нашел. Вероятно, не соврал, когда говорил, что её у него забрали.

– И кто же?

– Я не убил его, пока не дослушал его рассказ до конца. Оказалось, что из-за этой карты его уже один раз пытали. Я не понял всего, что он мямлил, но понял главное – она цела. И теперь принадлежит кому-то богатому, кто владеет многими такими торговцами, как мой теперь мёртвый знакомый. Ты знаешь, что значит «богатый», Гури?

– У которого много того, что нужно другим.

– И вот таких богатых я стал искать. И знаешь, их у илюли не так уж много. Их можно распознать по размеру дома. Или по количеству таких домов. Понимаешь, к чему я клоню?

– Пока нет.

– А пора бы! – Он говорил тихо, но всё более угрожающе. – Я много потратил времени на поиски. Обзавёлся их одеждой, вынужден был ходить, как они, даже волосы прятал под мехом. Несколько раз на меня обращали внимание их вояки, и я с ними говорил на языке леса.

– Оружием?

– Оружием. Совсем недавно я нашёл дом самого богатого человека и ждал случая, чтобы туда проникнуть. Понял теперь?

– Нет.

– Потому что ты этот дом сжёг! – От ярости через стиснутые зубы полетели слюни. – Сжёг! Вместе с картой! Я добрался до него, когда там уже всё закончилось. Илюли побоялись броситься за вами в погоню. А я бросился!

Гури поморщился, но сохранил вид полной невозмутимости.

– Я не знал, что там какая-то карта…

– Да, ты не знал!

– И ты не знаешь.

– Что?! – Лицо собеседника впервые выразило чувство, отличное от злобы и досады. – Что ты сказал?

– Ты тоже не знаешь. Её могло не быть в доме.

– Но…

– Самый богатый не значит «тот самый». С чего ты взял, что хозяин того дома, тех домов, захватил твою карту?

– Он владеет торгом.

– Один? Ты в этом уверен? Ты был у илюли, ты видел, сколько там народу. Никогда не поверю, что богатых из них всего один. Я на этом торге не был, но слышал про него. Уверен, там тоже много хозяев.

– Значит…

– Ты правильно сделал, что нагнал нас, Дэс’кари Сину. Может быть, я смогу тебе помочь.

– Как? Сожжёшь лес? У тебя это хорошо получается.

– Мы захватили пленников. Илюли хотели их убить, принести в жертву. Мои люди обращаются с ними хорошо. Можно задать твой вопрос им. Раз они были в доме самого богатого илюли, может, они кое-что знают про него? Или даже слишком много, за что от них и хотели избавиться. В память об Учителе я готов помочь тебе.

– Отец тебя видит. – Дэс’кари Сину склонил шляпу, скрыв лицо. – Веди меня к ним.

Гури устремился вдогонку за остальными. Снежная тропа была уже настолько хорошо утоптана, что ноги почти не проваливались. Его спутник не отставал. Гури заметил, что у того на ногах не обычные плетёные снегоступы, а более вытянутые, с загнутыми кверху мысками, выточенные из сплошных кусков дерева. Он узнал снегоступы Учителя. Дэс’кари Сину не столько бежал на них, сколько скользил, отталкиваясь шестом. Хотя он легко мог бы обогнать Гури, тот не стал пропускать его вперёд: обращение спиной свидетельствовало в Лесу о полном доверии к тому, кто идёт сзади.

– Ты слышал, что у илюли началась война? – спросил Дэс’кари Сину.

– С чего ты взял?

– По ту сторону домов стоит большое войско. Не знаю, откуда они. Никогда таких не видел. Как пришли, попытались сразу напасть, но их отбили. Теперь собирают силы для нового броска. Войско большое, сильное. Я с трудом положил троих, когда шёл искать, где живёт богатый.

– Ты сражался с ними? – удивился Гури. – Снова за илюли? Может, тебе пора найти у них жену и остаться навсегда?

– Если твои родичи хотят покончить с илюли, – продолжал Дэс’кари Сину, пропустив насмешливое замечание, – сейчас самое время.

– Мы подумаем над твоими словами.

– Но потом вам придётся иметь дело с теми, пришлыми. Они сильнее.

– Я понял.

Они перемахнули через несколько поваленных деревьев, поднялись на пологий холм, сплошь покрытый заснеженными кустами, и спустились в овраг, который закатное солнце превратило в одну длинную тень. Отсюда до нынешнего стойбища Тикали оставалось не так уж далеко, и вторая ночёвка едва ли понадобится. Хок её наверняка не перенесёт.

Гури почти забыл о своём спутнике, предавшись приятным размышлениям о предстоящей встрече с женой и сыном, когда тишину зимнего Леса прорезал крик. Душераздирающий и жалобный. Ему вторил протяжный вой, который любой илюли, не задумываясь, принял бы за волчий. Но это были не волки. Волки не воют, когда нападают на жертву.

Оглянувшись на Дэс’кари Сину, он увидел, что тот уже взбегает на противоположный склон и делает знаки, чтобы Гури двигался дальше один. Бросает меня, мелькнула шальная мысль, однако он тут же вспомнил, что Учитель заповедовал им никогда не нападать на врага вместе. Особенно, если у врага были превосходящие силы. Дэс’кари Сину не мог уйти просто так. Жестокая схватка была его родной стихией. Особенно та, в которой один из двоих должен был погибнуть. Или двое из троих. Или девять из десяти…

Взметая снежную пыль, Гури рванулся вперед с удвоенной силой, на ходу вкладывая стрелу в тугую дугу лука и по привычке сжимая ещё две зубами. Зачем он позволил своей стае идти дальше без него? Проходя этим оврагом в первый раз они ведь все обратили внимание на силки, которые оставили охотники из клана Вулчаки. Трош тогда ещё удивился, что здесь делают эти трусливые девки. Вулчаки издавна снискали дурную славу среди обитателей Леса там, что предпочли уйти как можно дальше от ближайших домов илюли и таким образом попытаться спасти свой клан от полного вымирания. Вместо того, чтобы, наоборот, вступить в союз с кем угодно и тем самым дать возможность молодому поколению изменить свою незавидную судьбу. Так глупо могли поступить только женщины. Собственно, Вулчаки и были женщинами. Волчицами, как они сами себя прозвали. Появившимися на свет совсем недавно, в пору юности Гури. По сути, то был не настоящий клан, а сборище женского отребья из многих кланов. Их родоначальница, первая жена Немирда по имени Аака, говорят, была ещё жива. Он-то, Немирд, и стал невольной причиной появления в Лесу этого странного народца, когда обозлился на Ааку за то, что та отказывалась рожать ему сына. В дочерях никто из Тикали не видел ничего плохого при условии, что первым или хотя бы вторым рождался сын. Аака родила Немирду двух дочерей. И заявила, что с неё хватит. Немирд был вождём и не мог стерпеть подобного унижения. Гури помнил тот день, когда Лес огласился боем барабанов, возвещавших Великий Сбор. На глазах у поражённых сородичей, среди которых был и Гури, Немирд исполнил танец Одинокого Охотника и воззвал к духам деревьев, призывая принять от него в дар непокорную Ааку. Обычно ссора между мужем и женой, бессильной родить сына или родить вообще, заканчивалась праздником выбора второй жены, более молодой и сговорчивой, однако Немирд не только отказался оставить Ааку при себе, но отлучил её от Тикали. А она в отместку не только ушла, но и забрала с собой обеих дочерей, одну из которых повела за руку, а вторая в это время спала у неё в сумке за спиной. Гури очень отчетливо запечатлел в памяти эту жалкую троицу и часто вспоминал её впоследствии, когда до него доходили очередные слухи об удивительных свершениях Ааки. Каким-то образом о её уходе прознали другие кланы. А когда прознали, некоторые женщины, сделанные вторыми или третьими жёнами, не простясь с мужьями, стали по её примеру покидать стойбища и присоединяться к ней. Теперь, спустя более эку-нош зим с того злополучного дня, клан, назвавший себя по имени самого хитрого и жестокого зверя Леса, превратился грозную силу, опасную не только своей ненавистью к остальным, но и особыми повадками. Ими, как считали многие, двигал по большей части страх. Судить об этом можно было хотя бы по тому, что они сразу постарались отгородиться от бывших соплеменников несколькими днями пути, непроходимыми болотами, оврагами и неприветливыми скалами, прорезавшими в одном месте Лес неприступной грядой каменных игл. Проведя там немало зим в полном одиночестве и окрепнув, они постепенно начали устраивать вылазки, целью которых, как оказалось, были покинутые ими в своё время мужчины. Не все, но те, что могли дать им детей. Они нападали исподтишка, хуже илюли, и убивали всех, кто не был им нужен: женщин, детей, стариков. Нескольких молодых воинов щадили и либо забирали с собой, либо использовали их по прямому назначению, не сходя с места, среди трупов и разгрома. После чего тоже приканчивали, унося их семя в себе. Тикали и некоторые другие кланы неоднократно посылали на их поиски целые стаи, но стаи то пропадали, то возвращались ни с чем. Скалы, овраги и болота надёжно хранили волчиц. Сам Гури никогда прежде с ними не сталкивался, однако был наслышан об их отчаянности и беспощадности, лишённой благородства тех, кто действует не из страха, а по необходимости.

За изгибом оврага тень от склона укорачивалась, и поле битвы стало хорошо видно. Как и опасался Гури, Вулчаки напали на его стаю сверху, с выгодной высоты, позволившей им сделать по нескольку точных выстрелов из луков и таким образом ещё больше сократить ряды противников в свою пользу. Он увидел лежавшие на снегу тела сотоварищей с торчащими из груди и боков стрелами, брошенные носилки с не то мёртвыми, не то пока живыми пленниками, и юркнул за кусты на левом склоне. Правый оставался на совести Дэс’кари Сину. Гури бежал по снегу пригнувшись, натянув тетиву лука к животу и готовый отпустить её в тот миг, как обнаружит первую волчицу. По крикам, доносящимся из оврага, он заключил, что выжившие остатки его стаи рассредоточились по склонам и вступили в рукопашный бой. Но раз Вулчаки не побоялись показать клыки и когти, значит, у них изначально уже был подавляющий перевес. В два, в три раза? В любом случае, часть их наверняка затаилась где-то здесь и следит за исходом поединков, чтобы добить нежеланных победителей.

Чутьё его не подвело.

Первую волчицу он заметил со спины и в эту спину, не раздумывая, выстрелил. Выплюнул новую стрелу в руку, уложил на лук, увидел выглянувшую из-за куста голову с характерной высокой огненно-рыжей причёской, и послал ей быструю смерть, тоже не целясь. Ему показалось, что он слышит хруст черепа, пробитого возле виска. И не удивился, поскольку в такие моменты все его ощущения обострялись, и он словно переставал существовать в этом явном мире. Даже для себя, для своего тела. Казалось, за него действует кто-то другой, кто-то вовне, кто видит происходящее со стороны, кто думает, не думая, и действует, не прилагая усилий.

Ещё одну волчицу он сбил с ветки склонившегося над оврагом дерева. Она успела крикнуть и её падение привлекло внимание подруг. Кусты вокруг Гури ожили. Он метнулся в сторону, и почти одновременно выпущенные стрелы просвистели у него за затылком. В ответ он выпустил две подряд, наугад, но удачно, потому что два куста больше не шелохнулись, а по остальным, бросив ставших ненужным лук, он пронесся в двойном вихре топора и кинжала, так что какое-то сопротивление оказали лишь три последние противницы. Одна даже показалась ему хорошенькой, но он изуродовал её лицо гримасой боли, когда рассёк горло и отрубил вскинутую с мечом тонкую кисть.

В итоге в первой засаде Гури насчитал восемь волчиц. Когда с ними было покончено, он подхватил лук и последовал примеру Дэс’кари Сину, взобравшись на вершину склона. Отсюда он увидел, что сам Дэс’кари Сину опередил его: широкополая шляпа уже перестала порхать по кустам, кружила в смертельном танце на дне оврага и оттягивала на себя всё новых волчиц. Которые ещё не поняли, что нужно не нападать и даже не сопротивляться, а бросать всё и спасаться бегством.

Гури помог им в этом. Со второй засадой он расправился ещё быстрее, чем с первой. Удивился тому, что убивать женщин ему доставляет некоторое удовольствие. Вероятно, в силу новизны ощущений. Мелькнула мысль, что, вспарывая живот одной, он тем самым уничтожает разом несколько, ещё не рожденных, врагов. Мужчины обычно умирали молча, стиснув зубы. Эти же ругались и яростно визжали. Если успевали.

Одну, как ему показалось, самую старую, он умышленно упустил, и она, отбежав на четвереньках на безопасное расстояние, остановилась и завыла так, что её услышал весь овраг. Так что последние Вулчаки уже просто бежали вверх по склону, иногда прямо навстречу его топору, не думая больше об охоте, в панике, не разбирая дороги. Все, кто попытался миновать его на расстоянии вытянутых рук, остались лежать там, где он их встретил. Лишь одна осмелилась проститься с ним стрелой, но споткнулась, пронзённая в спину из лука Хока, который вдвоём с Цэрном оказался у беглянок в хвосте. Оба были окровавлены и, скорее всего, ранены, однако держались на ногах и смотрели на Гури с удивлённым уважением. Он ведь редко позволял себе танцевать с врагами в полную силу, как сейчас. Ему никогда не нравилось привлекать к себе излишнее внимание.

– Надеюсь, мы тебе не помешали, – только и смог сказать Хок, а Цэрн размазал по лицу кровь и улыбнулся.

Внизу оврага он встретили Троша и Зили. Трош сидел над телом убитого брата. Их шеи Ружа торчало две стрелы.

– Они не дали ему защититься, – выдавил Трош, обламывая наконечники и вытягивая стрелы. – Подстрелили, как зайца…

– Нет, он не бежал, – напомнил Зили. – А ты отомстил за него.

Гури осмотрелся. Дэс’кари Сину стоял на почтительном расстоянии, за кустом, и ждал. Махнув ему рукой, Гури побежал к брошенным носилкам. Одни лежали неподвижно, вторые дёргались, но из них торчала стрела. Он первым делом открыл последние.

Связанный Бокинфал был бледен и морщился от боли. Стрела попала ему в ногу, похоже, неопасно, в мякоть икры. Крови было немного. Неприятно, но жизнь вне опасности. Тот и сам это понимал, потому что сразу же спросил, как там с Пенни.

Когда они с Дэс’кари Сину заглянули во вторые носилки, сперва им показалось, что она мертва. Девушка лежала на боку, прикрыв веки, и не подавала признаков жизни. Только когда окровавленные пальцы Дэс’кари Сину отняли край шкуры и прижались к шее, ища пульс, ресницы ожили, она распахнула глаза и вопросительно уставилась на Гури.

– Это ведь не были вабоны? – спросила она. Потом её взгляд упал на затенённое краем шляпы лицо Дэс’кари Сину. – Это не ди… не шеважа.

– Нет, он не из наших, но он друг. – Гури оглянулся на Бокинфала и утвердительно кивнул. – Ты можешь идти сама?

– Могу, – неуверенно согласилась Пенни, вспоминая свою не слишком приятную попытку на последнем привале. – Только мне бы одеться…

– Теперь одежды много, – заверил её Гури, указывая на дно и склоны оврага.

Пенни присмотрелась и увидела не одну дюжину лежащих в самых причудливых позах тел с рыжими головами. У некоторых головы лежали рядом с телами. Судя по странным высоким причёсками и небольшому росту, они все были женщинами.

– Кто это? – поразилась она.

– Волчицы. Долгая история.

– Так вы тоже воюете друг с другом?!

– Иначе было бы слишком просто, – ответил Гури и посмотрел на странного мужчину в причудливой шляпе. – Можешь пока расспросить её. Она понимает общий. А я подберу ей одежду.

Мужчина разглядывал Пенни. В нём странным было всё, но особенно глаза, спокойные и холодные, а главное – узкие, как две щёлки. Ей даже сперва показалось, что он жмурится.

– Я ищу карту, – сказал он с незнакомым выговором. Пенни мало приходилось говорить на кенсае, она только недавно начала его учить, однако ни Руна, ни Везник, ни Гури не произносили слова так отрывисто и с таким цоканьем на конце каждого слова. – Ты была в том доме. Ты видела карту?

– Какую карту?

– Свиток. На нём рисунок. Можно найти реку, лес, горы. Карта моего отца.

– Нет, не видела.

– А тот? – Шляпа повернулась в сторону Бокинфала, который сидел на носилках и со стонами пытался извлечь из ноги стрелу. Руки у него были по-прежнему связаны.

– Кажется, нам второй раз повезло, – крикнула она ему. Бокинфал пожал плечами и изобразил улыбку.

– Если ногу не потеряю, то можно считать, что да.

– Он спрашивает, не видели ли мы в доме Кадмона какую-то карту, на которой изображён Торлон.

Узкоглазый напряженно прислушивался к звукам чужой речи.

– Скажи ему, что нет. – Бокинфал сумел наконец переломить древко и потянул за оперенье. – Ааааа! Тэвил! Как же больно! – И закончил почти буднично: – Обычно карты бывают в другом месте.

Пенни перевела. Теперь узкоглазый внимательно следил за действиями Бокинфала и ждал пояснений. Только желваки на широких скулах выдавали его напряжение.

– Уточни, пожалуйста, свою мысль, – поторопила Пенни. – Мне кажется, он нервничает.

– Сочувствую, но в нём нет ни одной дырки от стрелы. Мммм…, больно!

– Если ты ещё не понял, они на пару с Гури нас спасли.

– Да уж вижу. Доблестно перебили кучу рыжих девиц. Если бы меня не связали, как тушку, втроём мы бы справились быстрее.

– Что ты хотел сказать про «другое место»?

– Ладно, передай ему, что если он хочет глянуть на старые карты, то ему придётся пробраться непосредственно в замок и спросить главного писаря, то бишь Скелли. Добавь, что гвардейцев там побольше, чем этих девиц. Пара писарей тоже неплохо владеет оружием. Сам Скелли честно за свои карты и рукописи сражаться не будет, но спиной к нему всё равно лучше не поворачиваться – при нём всегда отравленный нож. И пожелай от меня успеха.

Когда Пенни перевела эти слова, глаза человека в шляпе сделались совсем узкими, он сверкнул ими на Бокинфала так, словно готов был вот-вот на него накинуться, однако вместо этого он в следующее мгновение просиял и крикнул Гури, возвращавшемуся в обнимку с ворохом одежды:

– Я не пойду с вами дальше. Теперь я знаю, где может быть карта. Прощай!

И, не дожидаясь ответа, заскользил размашистым шагом прочь по оврагу, то и дело подталкивая себя шестом.

– Куда вы его? – поинтересовался Гури, ничуть не удивляясь подобной скоротечности их нынешней встречи. – Вот, одевайся. Тут есть, из чего выбрать.

– Твой странный друг, – пояснил Бокинфал, – решил, что сможет в одиночку взять штурмом замок и завладеть его сокровищами. Кстати, там у тебя не найдётся тряпки перевязать мою многострадальную ногу.

Гури вытащил из-под вороха меховых шуб, безрукавок, юбок и штанов широкий мелко плетеный пояс и кинул ему.

– Я и забыл, что вы не умеете ткать, – усмехнулся Бокинфал.

– Умеем. Нам просто некогда, – ответил Гури.

Бокинфал расхохотался, чем немало поразил собиравшихся в дальнейший путь дикарей.

– А что до твоего замка, – продолжил Гури, – то я бы не завидовал тем, кто захочет помешать моему странному другу добыть то, что он хочет.

Только сейчас Пенни сообразила, что не увидела на человеке в шляпе никаких ран или хотя бы просто порезов. Только чужую кровь на руках. Много крови. При этом она собственными глазами видела, как на него набрасывались буквально стаи разъярённых воительниц с мечами и луками наперевес. Теперь они все лежали там, где их нашёл его… нет, не меч, не топор и даже не нож, а невзрачный шест, такой с виду примитивный и безобидный.

Гури тоже не выглядел измождённым или раненым. Но эта одежда…

– Вы сняли её прямо с них?

– Они сняли шкуры с животных, я снял шкуры с них. Какая тебе разница? Одевайся в то, что есть. Ты можешь идти, а у меня осталось мало людей, чтобы тебя нести.

– Отвернитесь.

– Сама распутаешься?

Положение у девушки было незавидное.

– Нет, помогите.

Он наклонился, развернул её тёплый кокон и снова выпрямился.

– Дальше давай сама.

И пошёл, не оглядываясь, к своим, занятым сооружением чего-то в виде волокуш. По всей видимости, они не хотели оставлять мёртвых товарищей на съедение настоящим волкам и намеревались тащить их до дома. Свободных рук больше не осталось. Бокинфала они ещё готовы нести, но лишь затем, чтобы не дать ему убежать.

Дрожа от холода, она скинула с себя последнее и стала быстро натягивать чьи-то толстые штаны. В ворохе принесённой ей одежды было что-то и вроде нижних юбок, однако она не могла заставить себя надеть их, живо представив себе, что они только что согревали чьё-то грязное тело. Слишком брезговать не приходилось, всё это Гури снял с трупов, но то, что соприкасалось с их укромными местами… нет, бабушка бы это наверняка не одобрила.

Пенни старалась не замечать любопытных взглядов мужчин. Когда холодные штаны были надеты и зашнурованы на поясе, она встала на шкуры и первым делом подобрала подходящую обувь. В тех мужских сапожищах, в которых она недавно справляла нужду, она не прошла бы и ста шагов. Босые ноги мёрзли. Голая спина тоже. Соски сморщились до боли. Кто-то из дикарей что-то сказал, и остальные заржали. Нет, чтобы мёртвыми заниматься! Пенни так замёрзла, что подумала о стыде, лишь когда просунула руки в затвердевшую на холоде безрукавку, а поверх неё надела мехом внутрь длинную шубу и впервые ощутила подобие тепла. А ещё запах чужого пота и страха.

Ноги, ноги! Куда спрятать ноги?

Большого выбора Гури ей не предоставил. Дикарки явно не утруждали себя заботами о внешнем виде, и носили всё одинаковое: грубо сшитые из лоскутов кожи высокие сапоги на меху. Одни были малы, в других что-то хлюпало, вероятно, кровь, но они пришлись в пору, и Пенни не стала привередничать.

– Красиво! – похвалил её Бокинфал.

Заматывая ногу, он всё это время наблюдал за ней!

– Тебе помочь? – предложила она, пропуская замечание мимо ушей и натягивая рваные варежки.

– Пристрелить ты меня не сможешь, а больше мне помочь нечем.

– Что, так болит?

– Уж как-нибудь переживу.

– Мы уходим! – Гури подошёл, глянул на ногу пленника и подозвал двоих носильщиков, не тех, что были прежде.

Пенни он протянул лук с порванной тетивой, чтобы на него опираться, и велел надеть снегоступы. У женщин они оказались точно такими же, как и у его воинов. Пенни ходила в таких когда-то в детстве, но успела отвыкнуть. Присев на корточки, как могла, привязала к сапогам. Жилы вели себя на морозе не лучшим образом, так что одна подвязка порвалась, но оставшейся, рассудила девочка, должно было хватить.

Когда они тронулись дальше, стало уже совсем темно. Сооружать факелы дикари либо не умели, либо ленились. Либо их зрение было гораздо сильнее, чем у Пенни, которая шла в основном на мерцающий свет посудины, служившей им для переноски огня. Наверняка, если бы она задумала бежать, всякую её попытку пресекли бы на корню. Снег похрустывал и с обеих сторон, и сзади. Хотя о бегстве она даже не помышляла. Поймала себя на мысли, что если бы оказалась тут ночью совсем одна, боялась бы повстречать дикарей. А теперь они вокруг неё – и чего ей, спрашивается, больше бояться? Самое страшное уже позади. Осталось лишь ждать развязки. И брести, неведомо куда и зачем.

Раз её нынешние спутники уверенно идут, невзирая на темень, видать, их избы, или чем там они пользуются, где-то неподалёку. В ином случае они бы остановились на ночной привал. Эта её догадка имела какое-то отношение к появлению в такой опасной близости врагов в лице дикарок с луками, однако Пенни так и не додумала эту мысль. Они уже миновали овраг, оставили позади несколько полян, откуда можно было увидеть чистое небо, сплошь усыпанное радостными огоньками, перешли просеку, оставленную, как поняла Пенни, виггерами, уходившими этим путём на заставы, и снова углубились в чащу.

Бокинфал помалкивал, покачиваясь где-то позади в носилках. Она думала о нём со смешанным чувством. Они совсем недавно познакомились, но уже вместе пережили такое, что другому не выпадет за всю жизнь. Похоже, он действительно любит её, пытаясь защищать и подбадривать. Любит по велению сердца, а не только по тяге, как говорится, «переднего хвоста». Против чего, кстати, она сама ничего не имеет, упиваясь в душе этим новым для себя ощущением. Раньше как-то так получалось, что её хотели «неправильные» мужчины. Те, от которых она стремилась держаться подальше. Кроме, разве что Бриана, соседского парня, который отчаянно пылал к ней своей детской страстью и которого она любила… изводить женскими проказами и добродушными розыгрышами вроде того, когда сделала вид, будто он застал её врасплох в тазу, где она, голая, мылась, получая несказанное удовольствие от постороннего взгляда. С Бокинфалом теперь было всё по-другому, по-взрослому, он не подглядывал за ней, а смотрел обычно прямо и восхищённо, она имела возможность в этом убедиться, однако разобраться в собственных чувствах к нему пока не могла.

Когда, наконец, впереди и чуть правее она заметила за деревьями нечто вроде оранжевого зарева, ей почему-то сделалось страшно. Сейчас она окажется в лагере дикарей, которые с незапамятных зим были врагами её народа и причиной многих поступков, становившихся со временем традициями. Сегодня она знала, что когда-то они были частью вабонов, но по чьей-то недоброй воле превратились в изгоев и теперь всячески оправдывали своё утвердившееся положение. Никто не пытался вернуть их обратно, да они и сами едва ли помнили те времена, когда в Вайла’туне можно было повстречать рыжих соплеменников и пожелать им доброго утра или спокойной ночи. Зарево означало «костры». Костры означали «огонь». Дикари завладели его секретом, воспрянули, говорят, духом, забыли многие страхи и теперь мыслят расквитаться с вабонами за долгое унижение. Какую во всём этом Гури уготовил роль ей и Бокинфалу? Заложников? Вероятно, в лучшем случае. Вряд ли он стал бы возиться с ними, если бы не отличал от тех, с кем, не задумываясь, расправился на задворках поместья Томлина. Но было и другое объяснение: они не заложники, а пленники, которых будут допрашивать и мучить, чтобы получить какие-нибудь важные сведения о том, о чём она не имеет ни малейшего представления. Кто знает наверняка, на что способны дикари? бабушка их всегда очень боялась. Только виду не показывала и на словах иногда даже жалела.

Бокинфала, качавшегося в носилках, донимали похожие мысли. Из головы у него не шла встреча с тем узкоглазым незнакомцем, которого он невольно натравил на Меген’тор, где ему обязательно повстречаются Рэй и остальные ребята. Перед незнакомцем его совесть была совершенно чиста, а вот за собратьев по оружию он теперь сильно переживал. Потому что, несмотря на стрелу в ноге, прекрасно видел, на что этот узкоглазый способен. Причём с одной только палкой. Если бы Ротрам заполучил такого бойца в своё распоряжение, с остальными он мог бы легко рассчитаться и попрощаться за ненадобностью. В поисках какой-то карты он будет сметать всё на своём пути, пока не отыщет её или не схлопочет стрелу в спину. Если он догадается первым делом спуститься в подземелье, быть может, ребята Рэя вернутся к Ротраму без потерь. Если же они повстречаются где-нибудь на винтовой лестнице башни… лучше об исходе не думать. Хотя, почему, собственно, они обязательно должны набрасываться друг на друга? Узкоглазый наверняка хитёр и постарается не привлекать к себе лишнего внимания. Тем более что сейчас, когда замок потерял сразу несколько столь важных личностей, там должна твориться полная неразбериха с тем, кто главный, кого нужно слушать и слушаться, кто свой, кто чужой, и куда всё это дружно катится. Если им с Пенни суждено туда вернуться, кто знает, что и кого они там застанут? Мерзкая сова Йедда, будем надеяться, сгинула, прихватив с собой своего губошлёпа Кадмона и его подлую девицу Анору. В замке за главного остался Скелли. И всё? Бокинфал мог, конечно, просто не знать об остальных, но по рассказам Пенни и собственным наблюдениям получалось, что больше никто на право восседать в тронной зале не претендовал. Есть, правда, военачальник Тиван, есть отец этой самой Аноры Скирлох, есть даже разжалованный при всех сын Демвера Железного Гийс, однако едва ли кто станет им потакать, особенно когда все только и думают, что о себе и собственном спасении. Причём для кого-нибудь оно может быть связано не столько с именами прежних эделей, сколько с новыми, включая самих захватчиков. Если это разноцветное воинство состоит не из дураков, они должны смекнуть, что открытое нападение хоть и принесёт победу и захват замка, гораздо менее выгодно, нежели вторжение тихое и незаметное, под видом, скажем, избавителей от прежних невзгод. Зачем убивать ни в чём не повинных мирных людей, которые могут обозлиться и из испуганных матерей и отцов семейств превратиться в отчаянных сорвиголов? Они падут в неравном бою, но успеют наломать кровавых дров. А если будут действовать заодно, кто знает, быть может, им улыбнётся удача, и для недальновидных великанов этот штурм окажется последним. По крайней мере, для многих. Будь Бокинфал их командующим, он бы разом ввёл всё войско в Вайла’тун, но при этом настрого запретил пускать в ход оружие. Чтобы жители увидели одновременно мощь и доброту непрошеных гостей. Встать на их сторону не будет считаться предательством. Потому что переход не будет вызван страхом за свою жизнь. А выбор всегда есть у всех. Многие в Вайла’туне по-прежнему вспоминают добрым словом Ракли. И верят в то, что он жив. Кстати, вполне возможно. Тот пленник, что хохотал из-под пола в клетях, когда они пришли туда со Скелли устанавливать порядок, говорят, и есть Ракли. Только тронувшийся головой. Если его достать оттуда и отмыть, ещё неизвестно, чья возьмёт. Ведь говорят же также, что он сошёл с ума задолго до того, как бежал его сын и как его самого свергли бывшие сотоварищи. И ничего, правил. Чтобы всё это узнать, нужно совсем немногое – выжить. Дикари явно предназначили их с Пенни для какой-то цели, но только что это за цель?

Ждать развязки оставалось недолго. Бокинфал тоже заметил, что конец путешествия близок. Носилки задвигались быстрее. Он изловчился повернуться на бок и в разрезе шкур впереди увидел то же, что видела Пенни – оранжевое зарево между чёрными деревьями. Дикари вернулись домой.

Более необычного зрелища, чем предстало глазам Бокинфала, когда его уложили на снег и позволили сесть, он не встречал.

Просторная поляна была сплошь в весело потрескивающих кострах. Самый большой, посередине, походил размерами и нравом на жертвенный костёр у Томлина. Он гудел на ветру, щедро разбрасывая искры. Остальные, поменьше, обступали его со всех сторон, как волчья стая – кабана. От костров исходил какой-то особый жар, будто в них горели не простые дрова, а те, о качествах которых ведали только местные жители. Так ли это на самом деле, сказать было трудно. Бокинфал впервые подумал, что попал не просто к дикарям, а к настоящим хозяевам Пограничья, которые, в отличие от любого охотника или дровосека из Вайла’туна, знают тут всё и вся.

Как ни странно, вокруг костров никто не сидел. Огонь горел сам по себе.

Люди появились не сразу. Бокинфал увидел их приближающиеся тени по краям поляны. Воины с луками и копьями. Никаких женщин или детей. Они обступили Гури и о чём-то коротко с ним перемолвились. Потом подхватили главные носилки с одеждой и оружием, приняли у измождённых собратьев концы волокуш с телами родичей и потащили всё это куда-то обратно за костры. Только тогда раздались первые голоса, некоторые из них – женские. Голоса начали переговариваться. Кто-то вскрикнул. Кто-то зарыдал. Негромко. Крик больше не повторился. Плач затих.

Подошёл Гури с помощником. Помощник присел на корточки возле ног Бокинфала и принялся пальцами и ножом развязывать замёрзшие путы. Никто не счёл нужным что-либо говорить. Бокинфал поискал глазами Пенни. Она оказалась стоящей поодаль, словно позабытая всеми и опирающаяся на сломанный лук. Одетая в некрасиво сшитые шкуры, висевшие на ней мешком. Не то, что та соблазнительная одежда, которую кто-то сорвал с неё для жертвоприношения. Сердце Бокинфала кольнула ревность. Одна надежда на то, что те, кто это с ней сделал, теперь лежат мёртвыми среди обгоревших балок поместья. И пусть так будет с каждым, кто захочет причинить ей зло!

– Теперь ты можешь идти, – сказал Гури.

Только встав на ноги, Бокинфал осознал, насколько замёрз от долгого лежания. Костры соблазнительно манили теплом, но помощник Гури ухватил его за локоть при первой же попытке двинуться им навстречу.

– За мной.

Невесть откуда возникшие воины взяли Бокинфала в кольцо и повели. У него оставались связанными руки, он мог бы изловчиться и обезоружить шедшего впереди с опрометчиво торчащим из-за пояса кинжалом, но рисковать не стал. Пенни за ним не поспеет. Значит, надо ждать, когда она окончательно восстановит силы, и лишь тогда использовать первый же подходящий случай. А ещё бы хорошо определить, в каком направлении находится Вайла’тун. О просеке, которую незадолго перед этим видела Пенни, он, разумеется, не догадывался.

Провожатые обошли костры справа, и только тогда стало понятно расположение их лагеря.

Дикарей не было на земле потому, что они все рассредоточились по деревьям, обступившим поляну. Кто сидел, кто стоял на толстых ветвях, наслаждаясь согревающим светом огня, старики и старухи возлежали на растянутых шкурах, дети запросто сновали по веткам или жались к матерям. Некоторые только сейчас, узнав о возвращении отряда, выходили из странного вида кожаных гнёзд-шатров и недоверчиво взирали сверху вниз на новоприбывших.

Гнёзда их напоминали плетёные ульи диких лесных пчёл, которые иногда приносили из Пограничья охотники и продавали на рыночной площади как удивительно прочные и красивые поделки. Какие-то гнёзда были подвешены на ветках всё равно что огромные мешки, другие – растянуты как крылья летучих мышей между сучьями, третьи возвышались почти настоящими полукруглыми шатрами на развилках особо толстых ветвей. Конструкции эти не отличались изяществом, но выглядели добротно сшитыми и прочными. Во всяком случае, снег на них не задерживался, а будь то подвешенное, натянутое или стоячее положение, оно нисколько не мешало этим странным людям выходить наружу и так же проворно скрываться внутри.

С земли на деревья вели сброшенные сверху верёвки, точнее, верёвочные лестницы. Бокинфал оценил простоту их конструкции: вдоль одной-единственной верёвки были навязаны петли, в которые поднимавшиеся или спускавшиеся, как всадники в стремена, продевали ступни. Лестница не успевала провернуться, как шеважа оказывались в нужном месте. Такие же верёвки висели кое-где и между сучьями. Поскольку и гнёзда были расположены на разной высоте от земли. На некоторых особенно могучих деревьях их насчитывалось по пять и более.

Они почти полностью обошли поляну до противоположного её края, когда Бокинфал, наконец, сообразил, куда именно их ведут.

Все нижние ветви огромного дуба, раскинувшегося позади костров, занимало впечатляющее гнездо, частично сшитое из шкур, частично сплетённое из гибких веток. Дом вождя – читалось в каждой детали этого сооружения и в каждом лице стоявшего здесь на страже воина. «Стоявшего на страже», конечно, было громко сказано. Дикарей тут собралось много, однако некоторые просто сидели на ветках, свесив ноги, другие полулежали, удобно устроившись в рогатинах, третьи вовсе предпочитали непосредственную близость костров и сидели неподалёку от них на корточках, и лишь четвёртые изображали бдительность и стояли в довольно угрожающих позах с копьями и топорами в руках. Бокинфал заметил несколько арбалетов и парочку неплохих мечей, некогда принадлежавших вабонам. Дикари не имели своих кузнецов, не умели добывать и обрабатывать железо, а потому с удовольствием пользовались достижениями своих ненавистных соседей, оставляемыми в Пограничье после вынужденной смерти последних. То, что сегодня принесли Гури и остальные, будет прекрасным подарком вождю и соблазном для остальных также попытать счастья по незащищенным, как выясняется, окраинам Вайла’туна. Не нужно быть провидцем, чтобы представить скорую судьбу фолдитов и наименее дальновидных из эделей, которые в своё время, такое простое и безмятежное по нынешним меркам, избрали в качестве места для постройки жилья опушки леса.

Шедшая за Бокинфалом Пенни видела всё то же самое, но мыслями она была далеко. Пережив первый испуг от захлестнувших её новых запахов и неприветливых угрюмых лиц, она спасалась воспоминаниями о последнем разговоре с Ахимом, когда тот напророчил ей какой-то подвиг. Теперь она очень надеялась на то, что всемогущие предки позволят ей этот подвиг совершить, и что получится он прижизненным, а не посмертным.

В какой-то момент её обращённый вглубь себя взгляд прояснился, и она обнаружила, что во все глаза смотрит на высокого стройного мужчину, вышедшего из-за полога большого, самого большого шатра на раскидистом дубе, и в свою очередь с интересом разглядывающего пришельцев. Он не был особенно широкоплеч, как не был и худощав, обычный шеважа в обычной меховой одежде, но на Пенни он сразу произвёл просто умопомрачительное впечатление. Стоявший здесь же Бокинфал скукожился и отошёл на задний план её потрясённого воображения. У незнакомца были собранные в хвост на затылке рыжие волосы с проседью на висках, пронзительные глаза непонятного цвета, прямой, с выразительной горбинкой нос и показавшийся ей верхом чувственности рот, к которому она сразу же захотела прильнуть губами. Ничего подобного с ней никогда ещё не происходило. Всю дорогу она с такой женской теплотой думала о Бокинфале, что почти уверилась в любви к нему и в желании любыми способами его освободить из очередного плена. Она считала себя повинной в его нынешнем положении, хотя это было не так. Она размышляла, на какие ей придётся ради него пойти жертвы, чтобы в итоге они смогли благополучно вернуться если не в замок, то уж по крайней мере куда-нибудь поближе к бабушке. Она была готова почти на любое унижение ради этого. И вот выясняется, что его благородный облик тускнеет и неудержимо исчезает, сменяясь ничем внешне не примечательным лицом седеющего дикаря, о котором она ничего не знает, но почему-то хочет знать всё.

Провожатые остановили Бокинфала, положив руки на плечи и развернув к своему вождю. Ибо вышедший им навстречу воин и был Гелом, прежним предводителем клана Тикали, а ныне – объединённых кланов, и сыном Немирда. Он указал двумя пальцами на Гури, приглашая того заговорить.

– Мы шли по следу Чарка и Жаги, который привёл нас к дому илюли. Илюли разожгли большой огонь и приносили двоих в жертву. Мы решили, что это они, и вмешались. Посмотри, он похож на Чарка. – Гури подошёл к Бокинфалу и поднял его лицо за подбородок. Вместе с ним была и вот эта девушка. – Он подтолкнул оробевшую Пенни вперёд. – У неё светлые волосы, не такие, как были у Жаги, но огонь горел ярко, она лежала, и нам казалось, что они цвета заката.

– Она и одета как Жага, – усмехнулся Гел.

– На ней одежда Вулчаки. В жертву её приносили без одежды.

– Вулчаки? Вы наткнулись на них?

– Те братья, что мы принесли с собой лишёнными жизни, были убиты Вулчаки, которые устроили на нас засаду.

– Совсем близко отсюда, – добавил Хок, стоявший поодаль. – Дозорные должны были их видеть.

– Зорк! – окликнул Гел одноглазого воина, уже приготовившегося соскочить с ветви на землю. – Сегодня в дозоре стояли твои Фраки. Почему так произошло?

– Я выясню, Гел.

– Плохо! Скольких мы потеряли?

Гури назвал всех семерых по именам. Гел сжал кулаки.

– Гури, Хок, ко мне!

– Что прикажешь делать с пленниками?

– Пусть ждут.

Пенни, как и Бокинфал, не поняла из этого разговора ни слова, но почувствовала, что этот Гел крайне недоволен услышанным и не торопится решать их судьбу. Он может лишить меня жизни, подумала с замирающим сердцем девушка, и испытала не приступ страха, а скорее трепетное волнение. Раньше она не раз представляла себе, как и отчего умрёт, но никогда не думала, что сумеет принять свой конец почти без сожаления. Если этот человек будет последним, кого она увидит, это не испугает её. Он хозяин её судьбы по праву. Тэвил, уж не сходит ли она с ума!..

Между тем Хок и Гури проворно забрались по верёвке с петлями на Подножную Ветвь, обменялись с Зорком сочувственными взглядами и проследовали за Гелом внутрь его Гнезда. Внутри всё было как всегда, только раньше их встречала улыбка Жаги, а теперь Гнездо было пустым и неприветливым. Мягкий пол из нескольких слоёв шкур, брошенных на прочную плетёную основу, так и манил стряхнуть сапоги с уставших ног и остаться босяком. Сам Гел так и сделал, пройдя вглубь и сев в подвешенную к ветке качель, служившую ему троном и постелью. Подобные качели могли позволить себе лишь вожди кланов. Гостям он разуться не предложил, и они остались стоять у порога, зная, что это не к добру.

До укрощения Огня долгие зимы превращались для всех кланов в бесконечную тёмную ночь, которую нужно было быстрее пережить, чтобы снова вернуться к обычной жизни. Тикали жгли, постоянно поддерживая, один-два костра, воины уходили разве что на охоту да за дровами, в Гнёздах согревались камнями, а женщины, дети и старики почти не выходили из них на улицу, чтобы не уносить с собой тепло. Теперь всё это изменилось. Только старики, привыкшие к камням, грели их на углях и подкладывали под шкуры. Все же остальные последовали примеру Гела и Зорка и приспособили для целей согрева жилищ железную и глиняную посуду, которую им удалось в больших количествах захватить в двух захваченных лесных Домах илюли. Посуда расставлялась по полу или подвешивалась к стенкам, и Огонь горел прямо в ней. В Гнезде Гела Огонь потрескивал на двух больших блюдах с загнутыми краями, а Свет жил в трёх развешенных вокруг качели сосудах. Когда ветер дул от разведенных на улице костров, в Гнезде становилось даже жарко.

Гел распахнул ворот шубы и долго смотрел на обоих собратьев, ничего не говоря и даже не мигая. Левой рукой он медленно вынул из дупла высокий железный кубок с напитком и сделал несколько глотков. Гури представил, что в такой позе он провёл все эти дни, ожидая вестей о беглецах.

– Как это могло получиться?

– Мы были уверены, что спасаем Чарка, – начал Гури.

– Я не про него! С ним и с ней мне как раз всё понятно. Я имел время подумать и решил, что они не достойны нашей заботы и спасения. Когда-нибудь мы найдём их кости. Забыть и выплюнуть! Я про другое. Как мы могли потерять семерых от рук вонючих девок? – Голос Гела звучал по обыкновению негромко, но было видно, что в груди у него всё клокочет. – Семь воинов лежат на расстоянии полёта стрелы от дома! Лучшие воины Тикали!

– Гел…

– Что скажут остальные? Что я проиграл каким-то Вулчаки?!

– Они больше не сунутся…

– Правда? Так я должен радоваться?!

– Нет… но они больше не сунутся. – Гури был уверен в своих словах, но понимал, что цена им – плевок и только.

Ему на выручку пришёл Хок. Прочистив для порядка горло, он поведал Гелу, что нападавших было, по меньшей мере, в три раза больше их стаи. Убедиться в этом может всякий, кто проверит, сколько оружия и одежды они принесли с собой в стойбище.

– Они видели наши следы и поджидали на темных склонах оврага с натянутыми луками. Все, кто погиб, погиб от первых стрел.

– Я всегда думал, Гури, что у тебя чутьё на врага, – заметил Гел, помолчав.

Хок снова опередил с ответом:

– Гури не было с нами. Я был за старшего.

Гел вопросительно поднял бровь и снова отхлебнул из кубка.

– Хок, я ценю твою смелость, но, может быть, Гури сам расскажет, как он прозевал волчиц?

Отступать было некуда. Сейчас его вес должна была перевесить правда.

– Нам встретился тот воин, о котором я тебе когда-то говорил, Гел.

– Уж не тот ли, которой помешал нам перед зимой захватить Дом илюли на окраине? Один против нош-нош?

– Ты так его назвал, – кивнул Гури. – Вообще же его имя звучит Дэс’кари Сину. На его языке это означает нечто вроде «лучшее время умирать». Его учили убивать, и он оказался хорошим учеником.

– Ты мне, помнится, говорил, что знавал его отца.

– Да, старика убили на озере, и сын поклялся за него отомстить. Он решил, что виноваты мы и потому напал тогда на наших братьев. Теперь он знает больше. Он рассказал мне, что в смерти отца оказались повинны илюли. Он будет мстить им.

– Означает ли это, что отныне я могу мочиться, не боясь, что у меня между ног вырастит стрела?

– Гел, – снова не выдержал Хок, – этот человек одной палкой убил стольких волчиц, скольких я за всю свою жизнь!

– Мне казалось, ты убил их больше одной.

– Чтобы мне поверить, надо было это видеть. Он был неуязвим! И Гури…

– Он очень помог нам в этот раз, – поспешил прервать его Гури. – А потом поговорил с пленниками, и они направили его обратно к илюли. Скоро илюли конец.

– Вы рехнулись? – Гел сунул кубок в дупло, но тот опрокинулся, и сверкающая влага потекла по коре. – Один против нош-нош перебьёт всех илюли? Ступайте! В следующий раз я призову тебя, Гури, когда мне захочется посмеяться.

Гури не пошевельнулся.

– На прощанье он сообщил мне, что к Дому илюли с другой стороны подошла войной очень большая стая. Никто таких раньше не видел. Он рассказал, что дрался с ними и с трудом расправился с тремя. Там будет война, Гел. Если мы хотим избавиться от илюли, лучшего времени не найти. От тебя зависит, прав ли я, когда говорю, что илюли конец.

Гел рывком встал с качели. Глаза его горели радостным огнём.

– Если твои слова верны, я готов простить тебе потерю Жаги и Чарка! За волчиц ответит Зорк.

– Они тут больше не появятся, – заверил Хок, а Гури добавил:

– Мой совет тебе вряд ли нужен, но у Зорка хорошие воины, которые нам наверняка пригодятся. Не стоит с ним ссориться.

– Я подумаю. – Гел положил руку на плечо Гури. – Кто те илюли, которых вы взяли в плен? Почему Один против нош-нош разговаривал с ними? Почему их свои же хотели принести в жертву?

Сказать ему, что он слышал их разговор между собой? Но тогда откроется, что, кроме общего, он понимает язык илюли? Этого никто не должен знать. По дороге он говорил с ними на их языке, однако едва ли нёсшие носилки собратья понимали разницу между языком илюли и общим. Если бы здесь не было Хока, он бы, возможно, открылся Гелу…

– Они не говорят. Может, скажут тебе, если поймут, что от этого зависит их жизнь.

– Они муж и жена?

– Поначалу я тоже так думал. Но, похоже, он просто в неё влюблён.

– Как его зовут?

– У него длинное имя. Можно называть Бок.

– А она?

– Её зовут Пенни.

– Она тоже в него влюблена?

– Наверное. Однако, как я понял, илюли хотели принести её в жертву потому, что она ещё не знала мужчин.

Он всё-таки сказал это! Долго нёс с собой, подслушав разговор пленников. Хотел использовать, если Гел начнёт сокрушаться по поводу потери Жаги. Но Гел сдержался, а он не стерпел.

– Она была голой, – облизнулся Хок. – Очень красивая!

– Хорошо, поднимите их ко мне. Я хочу с ними поговорить.

Он снова сел в качель и стал заново наполнять кубок.

На улице Гури толкнул Хока плечом.

– Ты хорошо помог мне, поддержал. Почему?

– Сегодня я видел, как ты сражаешься по-настоящему. Я уважаю великих воинов. Кеита сделала правильный выбор.

Гури был поражён, услышав такое от закадычного врага, и не сразу нашёл, что ответить.

– Значит, мир?

– Мир. Надеюсь, ты как-нибудь преподашь мне урок. – Хок сделал знак стоявшим внизу, чтобы они поднимали мужчину. – Ступай, Кеита ждёт тебя.

– Откуда ты…

– Она просила меня, чтобы я присматривал за тобой. Защищал твою спину. Она любит отца своего сына.

– Хок…

– У меня тоже есть, к кому пойти. Утром Гел скажет своё решение.

– Думаешь, я не нужен ему?

– Он ведь понимает кен’шо.

В своё время это открытие было для Тикали чем-то вроде грома среди ясного неба. Но всё меняется слишком быстро, и теперь Гел не только открыто признавался в своих невесть откуда полученных знаниях и окружал должным почётом тех, кто владел этим языком, но недавно распорядился учить ему наиболее способных детей старше десяти зим. Объяснил он это тем, что скоро собирается с помощью Огня завоевать илюли, и тогда им понадобится говорить с побеждёнными. Похоже, он не догадывался, что сами илюли далеко не все смогут его понять.

– Не вздумай сопротивляться, – предупредил он на кен’шо Бокинфала, когда тот оказался неуверенно стоящим рядом с ним на ветви.

– Что? – переспросил тот.

Этот не знает. Девочка, кажется, говорила, что даже была толковательницей. Придётся ей отдуваться за двоих.

– Скажи ему, чтобы не вздумал сопротивляться, – повторил он, помогая Пенни выбраться с верёвочной лестницы. – Гел хочет вас видеть. Обидите его, и вам не жить.

Пенни перевела его слова Бокинфалу, удивляясь, почему Гури решил перейти на кенсай. Вероятно, не хочет, чтобы остальные понимали. В подтверждении её догадки он добавил:

– Твоего языка я не знаю, запомни.

Она кивнула, благодарная ему за всё, а больше всего за то, что он позволил ей свидеться с тем, кого она теперь так боялась, и так хотела. Пока они с Бокинфалом ждали внизу, она всё думала, как ей не разрыдаться или не упасть в обморок, если он пожелает с ней заговорить. Она смотрела на странное гнездо, в котором жил этот человек, и оно представлялось ей самым прекрасным из жилищ, что она видела в своей жизни. Спать в таком, наверное, всё равно что лететь по воздуху. Там, вдали от холодной земли, должно быть тепло и уютно. Когда их позвали, и она следом за Бокинфалом забиралась по верёвке, у неё так предательски дрожали руки, что в какой-то момент она даже испугалась, что не доберётся до ветви и упадёт. Но всё обошлось. И вот теперь ей предстояло войти внутрь гнезда, войти к нему!

Бокинфал покосился на напряженные лица стражников, улыбнулся и юркнул в меховую прорезь. Пенни замешкалась, но кто-то подтолкнул её сзади, и она послушно шагнула навстречу своей судьбе.

Внутри гнезда было сумрачно и плохо пахло.

Гел сидел в смешной штуковине, подвязанной к ветке, и покачивался. На нём из верхней одежды осталась толстая безрукавка, обнажавшая сильные волосатые руки. На голой груди лежало ожерелье из белых клыков, вероятно, волчьих. Пенни почувствовала, что ей не холодно. Что обогревало гнездо, кроме горевших внизу костров, было непонятно, но сейчас думать об этом не хотелось. Света от трёх маленьких сосудов и двух подносов с горящими углями хватало лишь на то, чтобы видеть хозяина этого обиталища. Даже пол под ногами терялся в пляшущих тенях.

В руке Гела тускло сверкал железный кубок. Сейчас он поднесёт его к заросшему густой щетиной подбородку и коснётся полуоткрытых губ. Пенни замерла, не то предвкушая этот момент, не то мечтая стать этим самым кубком в его сильных пальцах. Гел заметил её взгляд и не стал пить.

– Пенни? – спросил он.

– Да…

– Бок? – Его глаза сверкнули в сторону пленника.

– Да, – поспешил согласиться тот. – Бокинфал, Бок…

– Я не знаю вашего языка, но знаю язык, который многие понимают, – продолжал Гел, не спеша и тщательно подбирая слова. – Он мне не нравится, зато мне нравится знать, что у вас в головах. Я жду ваших рассказов.

Пенни глубоко вздохнула и поспешно перевела Бокинфалу сказанное. Гел с интересом слушал, а когда она закончила, спросил:

– Он не понимает?

– Нет. Но я вас очень хорошо понимаю. Что нам вам рассказать?

– Нам, вам, – передразнил Гел, наконец, отпивая из кубка и глядя то на потупившуюся Пенни, то на дерзко-выжидательное лицо её спутника. – Мне сказали, вас хотели убить. Почему?

Услышав перевод вопроса, Бокинфал только пожал плечами. Он и в самом деле понятия об этом не имел, а уж пересказывать дикарю подробности того злосчастного дня тем более смысла не было. Пенни, однако, придерживалась иного мнения. Глядя на Гела исподлобья, она начала издалека:

– Перед зимой у нас не стало прежнего вождя. Вместо него пришли новые. Другие, чем мы. У них свои правила и свои обычаи. Они от нас почти ничем не отличаются, и потому многие не догадываются о том, что это произошло. Одного из них убили. Его жена сейчас среди них главная. Её сын заманил нас к себе, обманул, связал и хотел принести в жертву в честь убитого отца. Ваши воины ему помешали. Мы им очень за это благодарны.

– Что ты там наговорила? – покосился на девушку Бокинфал.

– Мой друг хочет добавить, что вам мы тоже благодарны. – Пенни покраснела. – Пытаюсь нас спасти, если ты ещё не понял…

– В жертву в честь убитого отца? – эхом прозвучал голос Гела. – Где-то я о подобном уже слышал. У вас часто приносят жертвы?

– Нет. – Пенни судорожно вспоминала, чему её учила Руна и что когда-то говорила бабушка. – Мы называем это требы. Мы преподносим их нашим предкам, нашим героям, когда хотим получить от них какую-нибудь помощь или поддержку.

– Людей?

– Нет, никогда! Только что-нибудь вкусное, съедобное.

– Почему же вас хотели принести в жертву?

– Ну, я же говорю: потому что это были не мы, не вабоны…

– Не илюли, – поправил Гел.

– Наверное, если вы так нас зовёте. – Пенни терпеть не могла поддакивать, ненавидела себя за это, но что ей было делать, раз она даже говорила сейчас с трудом, мечтая либо пасть перед собеседником ниц, либо убежать и спрятаться. – Они совсем другие. Я слышала, что их называют ибри. На нашем языке это означает…

Гел поднял руку с кубком, останавливая её.

– Достаточно. Мне понятно. – Он отвернулся от Пенни и смерил оценивающим взглядом Бокинфала. – Ты воин?

Пенни перевела вопрос.

Бокинфал вытянул перед собой по-прежнему связанные кисти.

– Развяжи и сможешь сам в этом убедиться.

– Что он говорит? – поинтересовался Гел, видя, что девушка замешкалась.

– Говорит, что без оружия он не воин.

Гел показал на удивление ровные для дикаря зубы.

– Ты боишься меня?

– Да…

– Я его спрашиваю.

– Он хочет знать, боишься ли ты его?

– Скажи ему, – ответил Бокинфал, не опуская рук, – что он может сам легко получить ответ, если развяжет.

– Жить надоело? Что ты делаешь?

– Скажи ему!

– Он говорит, что не привык разговаривать со связанными руками.

Гел мгновение подумал, вынул что-то из-за пояса и кинул Пенни. Она поймала маленький ножик, больше похожий на заточку, какими шкурники режут мех на шубы, с широким и коротким лезвием, без ручки, вместо которой служила тугая обмотка с тупого конца в два пальца шириной. Пенни больно укололась, но смолчала и оторопело посмотрела на Гела. Тот показал жестом, что нужно делать.

– Прошу, без глупостей, – шепнула она Бокинфалу, надрезая его путы.

Покончив с этим, она поспешила вернуть ножик хозяину. Тот усмехнулся, подставляя шершавую ладонь. Пенни неимоверно захотелось поцеловать её, лизнуть…

– Теперь ты можешь говорить? – Ножик скрылся за поясом, ладонь сжалась в кулак, Пенни выпрямилась, вся дрожа от пережитого умопомраченья. – Если ты воин, то видел тех, кто напал на вас. Мне донесли. У вас там назревает война. Расскажи.

Бокинфал растирал затёкшие кисти и собирался с мыслями. Он чуял нутром, что с Пенни происходит нечто неладное, но объяснял это понятным испугом и робостью. Когда она не обращалась к нему напрямую, то неотступно следила за движениями дикаря, правда, если честно, во взгляде её был заметен не столько страх, сколько… да, скорее, восхищение. Восхищаться особо было нечем, разве что выдержкой и самоуверенностью этого странного человека, который, если бы не цвет волос, прекрасно бы сошёл за какого-нибудь кузнеца из Вайла’туна. Сейчас, когда у него в прямом смысле развязаны руки, Бокинфал был уверен в том, что справится с ним один на один легко и быстро. Дикари сильны, когда нападают стаями, а по отдельности виггеры всегда их побеждали. Только Пенни права: чего он этим добьётся? Даже если попытаться взять его в заложники, вряд ли их отпустят далеко. К тому же пока ничего как будто не предвещает скорой расправы. Во всяком случае, похоже, парень увлечён своими мыслями настолько, что даже на взгляды Пенни не обращает внимания.

– Ладно, переведи ему. Тех, кто напал на нас, очень много. Один мой знакомый попробовал подсчитать и пришёл к выводу, что не меньше двадцати пяти тысяч. Правда, не уверен, что ты понимаешь, сколько это. Много всадников. Доспехи очень хорошие, с одного удара пробить трудно. Когда они давеча напали, их приходилось сперва сбивать с коней, а потом добивать уже на земле, целя в горло, лицо или подмышки. Всё остальное защищено. То же самое касается стрельбы по ним из луков: если не уверен, что попадешь в глаз, лучше не пытаться. На земле с ними тоже непросто справиться, потому что они в детстве, наверное, хорошо питались и оттого стали выше нас приблизительно на голову. Есть и такие, что ещё повыше будут. Так что я бы поставил их один к двум: чтобы уровнять силы, нужно каждого атаковать вдвоём с кем-нибудь. Если же ты один, а их двое – беги. Доспехи у них не только прочные, но и лёгкие, так что если тебе приходилось удирать от наших сверов, от этих ребят так просто не избавиться. Пенни, не мнись, так и переводи. Ему же во благо. Что им от нас нужно, я не знаю. Тут она тебе сама может больше рассказать, поскольку была с ними на переговорах. Но если решишь со своей лесной дружиной надавать им тумаков, можешь рассчитывать на меня.

Он ждал, пока Пенни договорит, и следил за реакцией собеседника. Наверное, перевод получился близким к оригиналу, потому что Гел, дослушав до конца, ухмыльнулся. Он поставил кубок в соседнее дупло, достал оттуда что-то вроде куска хлеба, и стал жевать, молча рассматривая пленников.

– Ты знаешь, почему они пришли?

Пенни вздрогнула. Вопрос относился к ней.

– Да. То есть, я слышала… Они хотят попасть на другую сторону Бехемы, нашей реки. Хотят, чтобы мы их пустили. Но им никто не верит.

– Будет война, – без сожаления согласился Гел.

Только сейчас она уловила в его взгляде тень интереса. Показалось? Чего он добивается? Чтобы она набросилась на него с поцелуями, не думая о припрятанном за поясом ноже, который поцелует её в шею, и этот поцелуй будет для неё последним? Она готова и на это. На всё, лишь бы…

Гел свистнул. Вошли охранники. Он что-то сказал им, и они по обыкновению положили руки на плечи Бокинфала. Сигнал уходить. Пенни покорно повернулась и собралась следовать за ними.

– Ты останься, – услышала она за спиной.

Бокинфал не понял, но оглянулся. Увидел устремлённый на себя умоляющий взгляд Пенни. Взгляд говорил: иди, пожалуйста, иди. Она не хотела, чтобы он её спасал. Она хотела остаться. Без него. С дикарём. Навсегда?

Бокинфал отвернулся и дал себя увести. Полог за ним закрылся. Пенни прислушалась. Только треск костров с улицы. Он принял её решение. Осознал, что она предала его, но смирился. Значит, любил не свою к ней любовь, а действительно её. Согласился пожертвовать чувством ради неё. Снова жертва… Когда же этот ужас закончится?

– Разденься.

Не поворачиваясь, она стала снимать с себя опостылевшие одежды чужих мёртвых женщин. Подумала, что вот также и они когда-то избавлялись от них по ночам перед мужьями. Которые, вероятно, тоже хотели, чтобы их считали хозяевами в семье, и потому оставались дома, а жён посылали охотиться и сражаться с врагами. Иначе как объяснить их отсутствие среди устроивших засаду в овраге? Тэвил, ей предстоит ещё столько узнать об этих людях! Если он ей позволит…

Сняв всё, она почувствовала, что вместо холода ощущает жар. Такое случалось с ней и раньше, когда она простужалась и была не в силах лежать под одеялом, сбрасывая его и всё равно покрываясь лихорадочным потом. Может быть, она и сейчас больна, принимая болезнь за жестокую любовь к неизбежному позору?..

– Повернись.

Он продолжал сидеть, рассматривая её. По сузившимся глазам было непонятно, нравится ли ему то, что он видит. Живя в Обители, Пенни не раз стояла вот так же перед зеркалом и пристально разглядывала своё тело, представляя себя мужчиной и думая, чем может его увлечь. Нельзя сказать, чтобы она себе нравилась. Бёдра слишком узкие. Не то, что у большинства девушек, которых она видела в бане. Среди них были полные и нежные, вот их-то и хотелось обнять и прижать к себе, а у неё ко всему прочему худые и какие-то слишком сильные ноги, хотя и длинные, но такие ноги всё же лучше иметь юноше. Как и плечи, которые при её росте как раз могли бы быть поуже. Спасали только высокие груди, уже вполне округлые и упругие, не то подруги в бане наверняка стали бы стесняться её как мальчика.

Она подняла руки и хотела распустить волосы, забыв, что после неудавшегося жертвоприношения они и так распущены. Ему это движение явно понравилось, потому что он поманил её к себе пальцем. Подчиняясь уже даже не чувству, а какому-то инстинкту, Пенни, не опуская рук, сделала шаг навстречу, но потом испугалась своей дерзости, медленно опустилась на четвереньки и подползла к его ногам как большая белая кошка. Он принял игру и легонько отпихнул её босой подошвой. Она отпрянула, но сразу же вернулась обратно и прижалась к его ноге щекой.

Если бы кто-нибудь ещё вчера, ещё сегодня утром сказал ей, что она будет так бесстыдно и сладострастно пресмыкаться перед дикарём, своим врагом, врагом её народа, она бы только брезгливо пожала плечами. Шеважа существовали где-то там, за деревьями, они были трусами, жестокими, но трусами, их следовало бояться, но лишь настолько, чтобы не бояться убивать, когда предоставляется случай, они хуже животных, и им нет места в Торлоне. Пожалуй, она не думала о них вовсе, вспоминая лишь тогда, когда они с бабушкой отправлялись к ближайшей опушке леса за хворостом или когда сосед брёл туда же с сыновьями на охоту. Тем более ей никогда не приходило в голову, что шеважа живут своей дикарской жизнью, что у них есть семьи и дети, особый уклад, странные жилища на деревьях, и вожди с такими красивыми, огрубевшими ногами.

Она не видела, удивлён ли он её поведением, но по тому, что он не убрал ногу, поняла, что ему эта игра нравится. Не смея прикоснуться к ноге рукой, она наклонилась ещё ниже и стала покрывать твёрдый, пахнущий кожей сапога подъём медленными поцелуями. Нога едва заметно задрожала, сильные, волосатые пальцы приподнялись, и она решила, что виной тому её волосы, опережавшие губы и щекочущие пятку. Пенни откинула их за шею, посмотрела снизу вверх на того, кто терпеливо позволял ей получать это удовольствие, и лизнула кончик большого пальца.

Гел что-то резко крикнул. Пенни так увлеклась, что не заметила, как полог позади неё снова раздвинулся, и в проём втиснулась голоса и плечо его помощника, Зорка. Отступать и прятаться было поздно, и Зорк сказал то, ради чего пришёл:

– Виноватые наказаны.

Гел вперился в него помутневшим взглядом. Он никого не предупреждал, чтобы ему не мешали, а Зорк вообще мог являться к нему в любое время дня и ночи. Он не раз становился свидетелем его любовных утех с проклятой беглянкой Жагой, но сейчас Гел предпочёл бы, чтобы их с пленницей оставили в покое. О такой игрушке он мог только мечтать. Жага становилась перед ним на колени лишь в особых случаях, ей больше нравилось повелевать им, своим вождем, и он уступал, хотя в тайне мечтал не просто о соблазнительной любовнице, на которую бы заглядывались другие воины клана, а о красивом и преданном животном, не знающем устали в стремлении ему нравиться. До Жаги у него было нечто подобное, но та девушка быстро ему надоела, да и внешность её оставляла желать лучшего.

– Усиль охрану и собери самых опытных лазутчиков.

– Прямо сейчас? – удивился Зорк, не решаясь отвести глаз от напряжённого лица Гела и посмотреть на пленницу.

– Нет, конечно. К утру. Нам надо знать, что происходит у илюли. Если сведения, которые я получил, верны, будем точить стрелы.

– Сейчас? Зимой?

– Если ты этого не ожидаешь, то они тем более. Да, зимой. Второго такого случая у нас может не быть. Утром я скажу, как мы поступим.

– Пусть ночь подарит нам день.

– Пусть.

Зорк исчез. Кроме него, сюда больше никто не сунется. Главное, чтобы держал язык за зубами о том, что видел. Гелу почему-то не хотелось, чтобы в клане узнали, что голая пленница целует ему ноги. В глазах соплеменников это должно было возвысить его ещё сильнее, любая победа над илюли, любое их унижение становилось для Тикали праздником, но именно сейчас Гел предпочёл бы поменьше посторонних глаз и ушей. Пожалел бедняжку? Он едва её знал, хотя был не прочь узнать поближе. Подумал о том, что об этом может пронюхать другой пленник, её сородич и наверняка близкий друг? Гелу не престало бояться чьей-то мести. Если бы он оглядывался назад и испытывал страх или угрызения совести, то никогда бы не стал тем, кем стал.

Язык у девушки был тёплым и мокрым. При свете Огня пальцы у него на ноге влажно сверкали. Неужели ей самой это нравится? Интересно, если бы он не снял сапоги, стала бы она с таким же рвением ласкать ему подошвы? Гури уверял, что она ещё не женщина. Что бы он сказал, увидев её сейчас?

– Сколько у тебя было мужчин?

Она подняла на него совсем детское удивлённое лицо.

– Ни одного, мой господин…

– А если я проверю и обнаружу, что ты меня обманываешь?

– Как вам угодно…

Он молча приблизил к её губам указательный палец. Продолжая робко смотреть ему в глаза, она понятливо взяла палец в рот и стала посасывать. Язык совсем маленький, но бойкий.

– Ты хочешь остаться у меня?

Она ответила не сразу. Выпустила палец и задумчиво рассматривала по-прежнему протянутую руку. Прижалась к ней горящей щекой.

– Да, мой господин…

– А что скажет твой… друг?

– Пощадите его.

– Он мне не нужен. Может убираться. Завтра мне понадобятся воины, которые пойдут сражаться с илюли. Твой друг не пойдёт. Или ради тебя пойдёт?

– Не знаю. Он хороший воин. Но ведь и вы ради меня не стали бы убивать своих.

Её дерзость похвальна. Такой она ему нравится ещё больше. Гел поднял девушку за подбородок и оставил стоять на коленях. Помял грудь. Потрепал затвердевшие столбики сосков. Улыбнулся.

– Ты получишь то, чего хочешь, если хорошенько попросишь.

Она снова опустилась на четвереньки и долго смотрела на него, едва слышно скуля. Подбирала слова.

– Возьмите меня…

С одной стороны, ему нравилась мысль, если бы не зима, вывести её завтра поутру на прогулку, вот такую, ручную и покорную, чтобы все увидели, как он умеет завоёвывать илюли без оружия, унижать их женщин и оставлять не у дел мужчин. И чтобы Бок обязательно полюбовался. Скрежетал зубами и рвался в драку. Гел так бы, возможно, и поступил, не будь зимы. Холода не любит никто. Поэтому он пожалеет её. И ещё потому, что, с другой стороны, в ней было что-то, чем он не хотел ни с кем делиться, что хотел оставить для себя.

– Ползи за мной.

Он встал и направился к своему ложу, укрытому за стволом, в пляшущей тени Дерева. Мягкий пол казался тёплым. Никогда ещё Тикали не зимовали в таком уюте, как сейчас. Огонь был повсюду, жаркий и добрый.

Он шел не спеша, будто во сне, ощущая, как голое тело ластится у его ног. Ей тоже сейчас должно быть тепло и уютно.

Ложе представляло собой широкое кожаное полотнище, растянутое по четырём углам между самыми толстыми жердями гнезда. Оно висело тяжело, как набухшая паутина гигантского паука, но за счет этого не раскачивалось вроде качели и позволяло спокойно проспать всю ночь. На ложе вождя могло свободно уместиться трое.

Гел по привычке взобрался на него как был, не раздеваясь.

Вождь Тикали должен быть в любой момент начеку. Тревога времени не выбирала. Врагов у них зимой оказывалось немного, разве что голодные волки да двуногие Вулчаки, илюли безвылазно засели на своих заставах, Лес пустел и тоже ждал первых оттепелей. Но ничего нельзя знать наверняка. Если ночью появится враг, негоже вождю прыгать по деревьям без штанов и пугать воинов голым задом. А вот красивой девушке это очень даже идёт. Среди объединённых им кланов было несколько девушек, которым он бы с удовольствием запретил носить одежду. Но даже они не стали бы ползать перед ним так, как эта.

Пенни осталась на полу, не зная, что ей теперь делать. Жар возбуждения не отступал, хотя первое волнение прошло, и она вновь обрела возможность рассуждать если не здраво, то осмысленно. Она ему нравится, это видно. При этом он оказался вовсе не дикарём в полном смысле слова, он не набросился на неё, не овладел с животной жадностью и силой, и получал удовольствие не чреслами, но головой. Это вынуждало её саму предпринимать какие-нибудь действия, вот только какие? Не могла же она залезть к нему в постель без приглашения. Кто бы знал, может, у них не принято спать с вместе. Или заниматься этим ночью. Или трогать женщин вабонов чем-нибудь ещё, кроме ноги и указательного пальца…

Она свернулась калачиком под его ложем, подумала и снова тихонько заскулила. Гел прислушался. Заворочался.

– Если тебе холодно, можешь взять вот это. – Сверху на неё упала тяжёлая шкура.

– Мне не шкура нужна… Возьмите меня.

Хриплое откашливание.

– Иди сюда.

Сколько прошло времени, прежде чем они пришли в себя и блаженно растянулись бок о бок на упругом меховом щите, ни он, ни она не знали. Верх гнезда был сделан таким образом, чтобы дым от Огня, горевшего внутри, поднимаясь, находил выход через отверстие, прикрытое внахлёст боковиной, так что обратно не проникал ни дождь, ни ветер, ни свет. Пенни радовалась, что в кромешной тьме нельзя увидеть её лица. Она улыбалась. Рука её покоилась при этом на голом животе Гела, слегка касаясь того, что причинило ей сегодня сперва боль, а потом острое наслаждение. Оно пульсировало, как живое, было влажным и скользким, но таким оно и должно было быть, чтобы без труда проникать в неё, где и когда ему вздумается. Она хотела ещё. Он же явно насытился, мерно дышал и только лениво гладил ей волосы. Подмышка его пахла чем-то кислым, однако ей нравилось даже это.

Совсем не так представляла она себе своё посвящение в женщины, совсем не таких звуков, запахов и ощущений ожидала, но произошедшее во сто крат превосходило все самые смелые её мечты. Он не был с ней ласков, ничего не говорил, не целовал, всё это делала она, ублажая его мужское начало и учась на ходу, угадывая малейшие желания, посмеиваясь и восхищаясь. Ей было с ним хорошо, так хорошо, как ни с кем и никогда раньше. Временами она так увлекалась этой новой игрой, что забывала, где находится, ей не хотелось ни спать, ни есть, только дышать его воздухом, возвращать к жизни его горячую твёрдость и любить, любить…

Когда она в конце концов решилась заговорить и признаться ему – или себе? – в своих чувствах, будто всё предшествовавшее этому не было красноречивее слов, он не ответил. Он спал.

Где-то рядом спало его оружие, маленький нож с широким лезвием, шлем и латы, которые она заметила, когда ползла по полу на четвереньках, там же, как ей показалось, лежал и короткий меч, так что она могла бы сейчас воспользоваться его доверчивым сном и снова поразить самое в сердце, на сей раз уже смертельно, он не мог этого не понимать, и всё-таки спокойно уснул, зная наверняка, что она, если и доберётся до оружия, будет лишь тем надёжнее охранять его покой. Весь этот вихрь мыслей пронёсся у Пенни в голове, заставив поразиться своему безсилию. Ей даже показалось, что он понимает её лучше, чем она себя, и, стоит пошевельнуться, он откроет глаза, ухватит её за волосы и накажет: сон вождя нельзя нарушать. Пенни так захотелось проверить эту догадку, что она повернулась на бок, заглянула ему в безучастное лицо и начала осторожно целовать. Она целовала его всего, всё это сильное тело, от обветренного лба до уже знакомых кончиков пальцев на ногах, однако он так и не проснулся.

На самом деле он ждал её во сне, и когда она устала нежить его и прижалась всем телом, чтобы согреться, потому что стало холодно, встал с поваленного дерева и помахал рукой. Его собеседник остался сидеть и только кивнул ей в знак приветствия. Это был не кто иной, как Ахим. Она ничуть не удивилась встрече и только проверила, успела ли одеться. На ней была та самая рубашка, которую она надевала, когда укладывалась спать в Обители Матерей, широкая и длинная. Успокоившись на этот счет, она приблизилась к мужчинам.

– Так это ты прислал её? – спросил Гел, обнимая Пенни за плечи. – Не ожидал такого подарка. Она напомнила мне мою первую женщину.

– Она и есть твоя первая женщина, – заверил Ахим, не глядя на них. – Разве ты не чувствуешь?

Гел прижал Пенни к себе и обнюхал волосы.

– Чувствую.

– О каком подвиге вы говорили? – решилась она задать давно мучивший её вопрос. – Я ведь теперь его добыча и не могу сделать ничего.

Ахим покачал головой.

– Как раз теперь ты можешь сделать всё. Он принадлежит тебе настолько же, насколько ты – ему. Он стал твоим хозяином, но покорила его ты. Когда же он станет твоим мужем, не он, а ты будешь повелевать его воинами. Правда, Гел?

– Почту за честь.

Пенни удивилась не столько услышанному, сколько тому, что дикарь отвечает тоном благородного эделя. Чего только ни бывает во сне!

– Благодаря тебе, – продолжал Ахим, усаживая её рядом с собой, – сейчас Вайла’тун похож на хорену, которая лежит, раздвинув ноги, безразличная к тому, кто её возьмёт и оплодотворит. Своей жертвой ты покончила с самым опасным семейством ибри и лишила нас единоправия. Никто больше ничего не знает и не понимает. Празднует один только Скелли. Ему кажется, что он достиг того, к чему всё это время так отчаянно стремился. Сейчас он тоже спит и обдумывает то, с чем пожаловали обратно Скирлох и Тиван.

– Они вернулись? – спохватилась она. – С Руной всё в порядке?

– Она переживает, потеряв тебя. Утром я ей сообщу, что ты не погибла в пожаре. Она мне не поверит, но ты можешь сейчас сказать мне что-нибудь, о чём знаете только ты и она.

Пенни задумалась.

– Скажи ей, что плох тот учитель, который не может научить своему предмету за одну зиму. Но плох тот ученик, который не учится у своего учителя всю жизнь.

– Хорошо, – улыбнулся Ахим. – Думаю, она поймёт.

– Это были её собственные слова, когда мы впервые познакомились. А что за предложения, которые обдумывает Скелли.

– Мне не известны условия, но, кажется, венедда предложили мир.

– Если это так, то какой смысл в помощи шеважа? – окончательно запуталась Пенни. – Раз обе стороны обо всём договорились, стоит им выйти из Пограничья, их встретит удвоенная сила.

– Венедда лжецы, – напомнил о своём существовании Гел, всё это время стоявший поодаль у костра.

– Вот именно, – подтвердил Ахим. – Только такой обманщик и интриган, как Скелли, может попасться на их вранье. Хоть он и сам, скорее всего, из ибри, ему невдомёк, что ибри венедда гораздо больше и они гораздо опытнее и хитрее его. Когда они увидят, что происходит в Вайла’туне, уж ты мне поверь, они не станут церемониться. Скелли не сможет удержать власть, которой у него нет. Венедда – наши общие братья и потому самые страшные враги. Вайла’тун будет уничтожен. Уничтожен без единого выстрела и взмаха меча.

– А потом настанет очередь Тикали, – сказал Гел.

– Победит тот, кто сделает ход первым, Пенни. И сделает ход правильно. Мы слишком долго жили своим маленьким мирком и разучились думать и действовать. Нас ничего и никто не объединяет. Мы сидим по избам и готовы сражаться и умирать только за них. Мы лишь сильные пальцы, не сжатые в кулак. Чтобы его сжать, нужно сердце. Храброе сердце. Ближе всех к нему сейчас подобрались ибри. На сей раз под прикрытием венедда. Среди шеважа ибри есть, но они слабы. Шеважа ещё в состоянии опередить венедда. Гел, ты-то понимаешь меня?

– Мы должны расчистить путь для неё, – улыбнулся он окончательно сбитой с толку Пенни.

– Да, Меген’тор примет её, как и примет того, на ком будут доспехи Дули. Ты ещё хранишь их?

– Ты не говорил, что с ними делать, поэтому я ждал и не выбрасывал их. Меч мне даже понравился.

– После того, что произошло, я долго не мог прийти сюда. С появлением Пенни ко мне постепенно вернулись силы и уверенность. Она поможет нам. Береги её, Гел.

На этом месте сон оборвался, и стало видно, что если шкуры гнезда и были когда-то сшиты добротно, за истёкшее время они поизносились, отчего теперь яркое солнце пробивалось снаружи через многочисленные прорехи. Во всяком случае, было достаточно светло, чтобы Пенни, привстав на локтях, увидела, как Гел, уже полностью одетый, разжигает потухшие за ночь угли на двух подносах.

Стоит ли пересказывать ему то, что ей приснилось? В лучшем случае он поднимет её на смех и скажет, что одомашненной сучке не место среди мужчин. Или даже накажет. Последнее ей было бы ещё приятнее. Во сне она имела возможность присмотреться к нему при дневном свете, и окончательно осознала, что такой хозяин сделает честь пленнице. У него было умное лицо, мужественное, с красивыми шрамами, жилистые руки, гордая осанка и осмысленные движения. Вот и сейчас он колдовал над углями спокойно, не суетясь, будто получал от этого занятия удовольствие.

Он заметил её пробуждение, но ничего не сказал. Заговорить первой? Она начала выбираться из-под тяжёлых шкур, но почувствовала снаружи такой холод, что побыстрее вернулась обратно и съёжилась в комок.

Взгляд её упал в тот угол, где накануне она видела его доспехи. Пригляделась. Шлем был очень тонкой работы и отдаленно напоминал голову хищной птицы, металлический клюв которой служил защитным щитком для переносицы. По краю шлема тянулся какой-то узор, который с такого расстояния трудно было рассмотреть. Рядом лежала блестящая горка мелких позолоченных колец, в которой не без труда узнавалась кольчуга. Но особенно её поразил меч, стоящий на раздвоенном как жало острие и прислонённый к стенке изумительной красоты рукояткой, выложенной зелеными и алыми сверкающими камушками. Заканчивалась она шаром из белой кости, который держала в когтях птичья лапа. Две орлиные головы с открытыми клювами, обращенные в противоположные стороны в том месте, где рукоятка граничила с клинком, тоже сверкали позолотой. Клинок имел в длину не больше локтя и был обоюдоострым. Посередине лезвия тянулась такая же вязь, что и на шлеме.

Откуда это у дикаря? Даже не будучи сведущей в оружии, она почувствовала, что подобного мастерства сегодня не встретишь даже в кузнях Вайла’туна. А тем более здесь, в лесу. Вспомнился сон и слова Гела: «Меч мне даже понравился». А за ними всплыли и слова Ахима: «И примет того, на ком будут доспехи Дули». Неужели это они и есть?! Валяются тут, никому не нужные, а в замке из-за них летят головы воров. Но ведь, насколько она слышала, доспехи нашлись…

– Хозяин, вы…

– Называй меня Гелом.

– Гел… можно спросить?

– Спрашивай.

– Это ваши такие красивые доспехи?

Он оставил костёр в покое и выпрямился.

– Ты ведь знаешь, откуда они и кому принадлежали. Твой друг Ахим…

– Так вы… – Она не поверила своим ушам. – Вы его знаете?!

– Мы раньше часто с ним говорили. Нас всегда было трое. Человрат ушёл, но появилась ты.

Подошёл. Край ложа потянуло вниз, когда он присел, чтобы погладить её холодное лицо. Ладонь пахла костром.

– И я буду беречь тебя.

Но ведь так сказал Ахим! Ахим, Гел, сон…

– Вы тоже там были?..

– Я хотел побольше о тебе узнать. Просто так илюли в наши края не попадают. И как видишь, я не ошибся. Твой друг послал тебя.

– Ахим меня не посылал. То есть, он послал, да, но не к вам. Я должна была…

– Что ты была должна, ты сделала. – Ладонь легонько растирала ей щёки. – Ты совсем замёрзла. Вставай. И оденься.

Поражённая услышанным, Пенни послушно выскользнула из-под шкур и засеменила по мягкому полу к спасительному огню. Пока она грела над ним руки, поворачиваясь то животом, то спиной и думая лишь о том, чтобы не вспыхнули волосы, Гел собирал её остывшую за ночь одежду, наполнял теплом от второго костерка и передавал для одевания. Начал он почему-то шубой, а закончил штанами. Вероятно, ему понравилось смотреть на её голые ноги, кто знает…

Когда она была одета и стояла перед ним, трепещущая и готовая ко всему, он не сдержал довольной улыбки.

– Хок был прав, ты красивая.

– Благодарю, хозяин… Гел.

– А теперь послушай меня очень внимательно. – Он по привычке сел в качель и потянулся в дупло за кубком, но вспомнил, что вчера допил его, и отдёрнул руку. – То, что вчера между нами было, между нами и останется.

– Как вам угодно…

– Мне угодно, чтобы ты меня не перебивала, девочка. Это касается и нашей встречи ночью. Считай, что это был просто сон. Ахим говорит, что мы должны не тратить времени и напасть на илюли. Не на вас, а на тех, кого зовут венедда. Так ведь, кажется?

– Да. А мы себя зовём вабонами.

– Это мало меня касается. Для нас вы все – илюли.

– Хорошо…

– Я понял его так, что если сейчас промедлить, эти венедда вступят в ваши дома и станут вашими вождями.

– Не они, а ибри.

– Это я и имел в виду. – Он не выдержал, ухватил Пенни за руку и привлёк к себе, усадив на колени. – Если мы позволим этому случиться и нападём тогда, твои братья решат, что мы нападаем на них. Если же мы нападём на венедда раньше, чем они займут ваши дома, твои братья поймут, что мы вам помогаем. Тогда всё имеет смысл. Ты согласна?

Она ответила нежным поцелуем.

– Ахим давно говорит о том, что мы должны быть едиными, – продолжал Гел. – Илюли – вабоны и венедда, и мы, кого вы называете «рыжими дикарями».

– Мне нравятся ваши волосы…

– Преграды для этого сейчас рушатся, но ибри постоянно возводят новые. Потом уже снова будет поздно. А у меня пока недостаточно воинов. Мне нужно собрать больше кланов. Они пойдут за мной, я уверен.

– Конечно…

– Для них для всех ты – моя пленница.

– Я и есть ваша пленница.

– Я смотрю на это иначе. У меня есть доспехи, у меня есть ты. Осталось только выиграть время. И это самое трудное. Но я попробую. Вон лежит верёвка, которой вчера был связан твой друг. Возьми-ка её.

Пенни спрыгнула с его колен и принесла два обрывка – остатки уз Бокинфала. Гел выбрал тот, что оказался подлиннее, и обвязал одним концом её шею. Второй конец намотал на кулак и потянул к себе.

– Вот так тебе придётся ходить со мной по стойбищу. Все должны видеть, кто ты есть и кому принадлежишь.

– Для меня это даже почётно, хозяин…

– Во всяком случае, безопасно. Тебя никто не тронет. У нас тут разные попадаются. И вас не любят не меньше, чем вы не любите нас. Но на мою собственность никто не позарится. Как на доспехи, о которых тут все знают, и к которым никто, кроме меня, не смеет прикоснуться. Как вы его называете? Дули?

– Да. Вы тоже о нём слышали?

– Это единственный из илюли, кого мы чтим не меньше наших собственных героев. Только мы его знаем под именем Га’левьян.

– Красивое слово.

– На нашем языке оно означает «изменник».

– Ой, похоже на наше – фра’лейн! А почем вы считаете героем изменника?

– Потому что он изменил вам, илюли. Ради нас. Мы считаем, что он был первым и последним илюли, кто понял ошибку своих предков и хотел объединить нас. Ну, про объединение это я от себя добавил, потому что, скорее всего, это было именно так, а в сказках нам рассказывают, что он рассорился со своими воинами и решил их бросить и поселиться в Лесу, с нами. Но илюли проявили своё обычное коварство, загнали его в Болота, и он там погиб.

– А как эти доспехи попали к вам? – Она и не подозревала, что разговаривать с ним может быть так же интересно, как любить.

– Ахим прислал человека. Это должен был быть знак примирения. Мы вышли к нему, я и Зорк, мой помощник и брат моего отца, который… который видел тебя вчера. Зорк ожидал увидеть старые железки, и не поверил, что это настоящие доспехи Га’левьян. Они стали спорить. Я не успел вмешаться, как Зорк ранил или даже убил этого илюли, и мы были вынуждены скрыться, прихватив доспехи с собой. Потом наши старейшины сошлись на том, что они всё-таки настоящие, и я стал их хранителем, как видишь. И если вы тоже по-своему почитаете этого Га’левьян, думаю, Ахим прав: они могут нам пригодиться. А теперь идём, мне нужно отдать некоторые распоряжения.

Их появления на Подножной Ветви ждали. Гури в любом случае не стал бы сегодня далеко уходить от Гнезда вождя, но теперь он испытывал чувство двойного долга: перед Гелом и перед красивой девушкой. Ночью Зорк рассказывал про неё у костра такие вещи, что Гури еле сдерживался, чтобы не накинуться на него. Будто он собственными глазами видел, как она стоит на карачках кверху голой задницей и чуть ли не сгрызает Гелу ногти на ногах. Представить себе такое было, конечно, забавно, и многие, кто собрались эти побасенки послушать, охотно ржали, но Гури их восторгов не разделял. Едва ли Гел, каким он его знал, будет так унижать даже пленницу, а она, хоть и пережила за последние несколько дней немало, вряд ли захочет такое терпеть. Зорк не унимался, и Гури почёл за лучшее незаметно уйти и вернуться в своё гнездо к Кеите. Ночью он спал плохо, всё время думая о Хоке и перемене в их отношениях к лучшему, а чуть взошло солнце, поспешил обратно. Сейчас он стоял, закрывшись от яркого света ладонью, и смотрел на Гела, довольного, но при этом чем-то явно озабоченного, и на пленницу, которая покорно следовала за ним на коротком поводке. Такие поводки Тикали обычно делали, чтобы держать при себе волчат, пока те ни вырастут, или ящерок, чтобы дети могли с ними играть, или диких коз – чтобы те давали им молоко. Стоявшие и сидевшие рядом с Гури тоже, видимо, думали об этом, потому что до него доносились приглушённые шуточки насчёт того, что если девушку приручить, она сможет давать молоко, не хуже козы, с ней можно играть, а когда она подрастёт и состарится – отпустить за ненадобностью, как взрослого волка.

Гури, как и все, ждал, что Гел что-нибудь скажет, однако тот был не расположен развлекать своих воинов и их жён речами. К нему взобрался Зорк. Гел что-то долго говорил ему, потом похлопал по плечу и снова скрылся в Гнезде. Напрасно. Зачем лишний раз давать повод для завистливых слухов? Даже если игрушка и коза в одном лице тебя так увлекает.

Он украдкой посмотрел на второго пленника, ночевавшего со своими сторожами у костра. Вид у него и без того был измученный, а теперь ещё и подавленный. Вот уж кто точно возненавидит Гела, несмотря на то, что тот пожалел его накануне, не дав разделить участь, обычную для захваченных илюли! Надо будет за ним проследить: того и гляди что-нибудь выкинет, а не сможет сквитаться с обидчиком, так хоть вынудит сторожей себя самого прикончить. Парень-то горячий, а оружия, чтобы счёты с жизнью свести, у него нет.

– Идём со мной.

Это был Зорк. Он прошёл между кострами дальше, не оглядываясь, зная, что Гури последует за ним. Поодаль мелькнула заспанная физиономия Хока, но Гури сделал ему знак, мол, не беспокойся, сам всё улажу.

Они миновали костры, молча вошли в Лес и так же молча добрались до следующей поляны, где расположились Даги и Питчи. Здесь Зорк остановился и подождал Гури.

– Гел велел сзывать всех. Все остальные кланы. Задумал идти на илюли. Мол, самое подходящее время именно сейчас. Покажи мне, где тут у вас прячутся ичуйчу. Нам нужно быстро составить послания и разослать как можно больше.

Ичуйчу назывались мелкие пичуги, которые с незапамятных времён служили обитателям Леса для связи друг с другом. Было замечено, что если такую птаху вырастить и выкормить, а потом отдать соседям, и те решат когда-нибудь её выпустить на волю, она во что бы то ни стало отыщет своих прежних хозяев. А если снабдить её сообщением, то благополучно его доставит. Бывали случаи, когда ичуйчу возвращались вместе с посланием, и это означала одно – клана больше нет.

Зорк в своё время распустил всех ичуйчу Фраки, так что теперь вынужден был заручиться поддержкой Гури, зная, что тот накоротке со старейшинами дружественных Тикали кланов. Зорк считал себя не столько помощником Гела, сколько вождём Фраки и привык к независимости, граничившей с самомнением. Многие его уважали, но немногие любили. Теперь ему приходилось прибегать к помощи Гури.

– Поговорим сперва со старейшинами?

– Нет необходимости. Гел уже принял решение.

– Как скажешь.

Клетки висели на деревьях у дальнего края поляны. Не так давно Даги и Питчи породнились, так что отныне вели хозяйство сообща. Следил за их ичуйчу старый охотник по имени Жбак. При виде двух важных воинов, старик легко спрыгнул с нижней ветки дерева и протянул руку. Зорк с готовностью пожал её, а Гури лишь похлопал Жбака по плечу. Они слишком хорошо знали друг друга, чтобы церемониться.

– Будем выпускать пташек, отец, – сказал Зорк.

– Гел распорядился? – Голос у старика был подстать голосам опекаемых им ичуйчу: такой же резкий и писклявый.

– Кто же ещё! Старейшины узнают всё в своё время. Тебя никто не накажет.

– Можно подумать, я боюсь, – заявил Жбак, вопросительно посмотрев на Гури. Тот утвердительно кивнул. – Кого звать будем?

– Всех.

– О, важное дело!

Зорк сунул руку под воротник и извлек кисет на длинной тесемке. Подобные кисеты имели только вожди кланов и некоторые из старейшин. Поскольку только они и умели пользоваться их содержимым: тоненькими, короткими веревочками из длинной шерсти лесных барсуков. Язык веревочек и узелков хранили старейшины клана на тот случай, если вождь-отец не успеет передать всех его тайн сыну.

Отделив самую длинную нить, Зорк завязал на том её конце, где был узелок, другую, бурую, с тремя желтыми полосками. По этой метке поймавший ичуйчу сразу поймет, что птица прилетела из стана Фраки.

Гури проделал то же самое, только его нить, нить клана Тикали, была ярко-синей, с одной чёрной полоской.

Затем Зорк выбрал красную веревочку с одним узелком посередине. Подумал и развязал узелок. Красный цвет означал встречу. Узелок – количество дней, когда должна состояться встреча после получения послания. Поскольку выпущенные на волю птицы сразу же отправлялись в путь и не останавливались до тех пор, пока не находили своих хозяев, это имело смысл. Отсутствие узелка говорило о необходимости встретиться безотлагательно.

Самым сложным было указать точное место, где встреча должна произойти. У всех жителей Леса были определенные ориентиры, часто невидимые для постороннего глаза. Их сочетание и указывало посвященному необходимую точку.

– Что сказал об этом Гел? – поинтересовался Гури.

– Грозовой Дуб.

– Но… это почти у самой Реки! Я думал, мы соберёмся здесь и уже тогда пойдём на илюли.

– Я тоже так думал, но Гел хочет Грозовой Дуб.

Когда они закончили, получилось нечто вроде двух одинаковых виноградных гроздей, с которых сорвали все ягоды. У Жбака оказался не кисет, а целый маленький мешок нитей и верёвочек. Не дожидаясь указаний, он уже торопливо и ловко вязал их, сверяясь с исходным расположением.

Гури точно не знал, сколько ещё кланов не присоединилось к ним. Некоторые ушли своей дорогой так давно, что могли за это время образовать несколько и снова разойтись. Оставалось полагаться на богатое хозяйство Жбака. Считалось, что у него есть ичуйчу отовсюду.

Но ведь ичуйчу живут не вечно! Хозяев смогут отыскать только те, кто был передан из рук в руки. Не могут же птенцы помнить дорогу к дому, которого у них никогда не было!

– Подождите, – спохватился Гури. – Нужно всем сказать, чтобы они пересылали это послание дальше. Как есть. Тогда мы охватим больше кланов, чем ичуйчу вон в тех клетках и чем может вспомнить самый старый из наших старейшин.

Зорку это в голову не пришло, и он промолчал. Зато верёвочную грамоту он знал лучше Гури. Который теперь смотрел, как тот подвязывает сперва короткую зелёную нить, означавшую «птица» и «посылать», и уже к ней прилаживает два узелка – белый, означавший «клан» или «стойбище», и белый с синей крапиной, означавший «рядом» или «близкий».

– Так сгодится?

– Поразительно, как просто у тебя получается! – искренне обрадовался Гури. Обрадовался ещё и тому, что подвернулся повод похвалить того, кто в этом так сейчас нуждается.

– Остаётся только надеяться, – заметил Жбак, – что Грозовой Дуб знают все.

Об этом они с Зорком подумали, когда обозначали его не просто как сочетание знаков «дерево» и «гроза», а как «дерево у большой воды, сожжённое молнией». Даже если кто про него услышит впервые, стоит пройти вдоль реки, им на глаза обязательно попадётся здоровенный пень в два человеческих роста, с раскинутыми в стороны обугленными ветками. Он такой на всю округу один. Стоит вдали от Леса, почти на самом берегу, вверх по течению. Если какие-нибудь кланы пойдут снизу, им просто придется обойти стойбище илюли, называемое непроизносимым словом Вайла’тун.

– Не переживай, не заблудятся. – Зорк подмигнул Гури. – Ну, где твои птички?

Они стали забираться на деревья, где висели клетки, и выуживать тех, на лапках которых были метины кланов, до сих пор не присоединившихся к Тикали. Пичуги отбивались, как могли, а когда их в конце концов отпускали, не верили своему счастью и стрелами взмывали вверх, сбивая крыльями снег с веток. С количеством посланий получилось угадать точно: когда все ичуйчу упорхнули, не использованной осталась лишь одна гроздь в руках Жбака.

– Это для Вулчаки, – пошутил Зорк. – Надеюсь, у тебя нет их клетки?

– Пусть им волки послания носят, – отмахнулся Жбак. – Слышал, они вчера под бок к нам залезли. Многих положили?

– Главное, что сами все почти полегли, – ответил за Зорка Гури. – Думаю, теперь мы не скоро про них услышим.

Пока они занимались ичуйчу, поляна пришла в движение. По пути обратно выяснилось, что Гел успел созвать большой Совет, на который теперь стягивались вожди кланов и старейшины.

Советы последнее время устраивались редко. Гел принимал важные решения самостоятельно и при этом пользовался уважением и поддержкой большинства соплеменников. Он подарил им добрый Огонь, сумел загнать илюли в их лесные Дома, многих уничтожил, научил не бояться зимних холодов, которые раньше приносили частые смерти, особенно неокрепшим детям, одним словом, люди слушались его с полуслова и не требовали, чтобы дальновидные решения одобрялись кем-то ещё. Разумеется, старейшины роптали, и Гел прекрасно об этом знал. Вождям с его верховодством смириться было проще, поскольку, получив от него указания, они дальше действовали от собственного имени, также минуя советы старейшин, и таким образом выглядели в глазах большинства настоящими хозяевами своих кланов.

Со своим последним решением Гел ждать тоже не мог. Поэтому он и послал Зорка заниматься сбором остальных кланов раньше, чем заручится поддержкой уже присоединившихся. Вероятно, у него, как всегда, не было сомнения в своей правоте и в необходимости задуманного. И все-таки оставить старейшин совсем не у дел он позволить себе не мог. Да и сами эти старейшины, по мнению Гури, во многом стоили того, чтобы с ними посоветоваться. Все мужчины кланов были воинами, а старейшинами становились самые достойные из них. Правда, становились тогда, когда начинали быть обузой в боевых походах. Некоторые продолжали жить прошлым, не понимая настоящего и находя в этом истинную мудрость. Другие сочетали немощь с крутым нравом и порой делались совершенно невыносимыми, восставая против всего нового и им непонятного. Гури считал, что если бы Гел разом не взял все бразды правления в свои руки, кланы никогда не смогли бы объединиться уже в силу одних только противоречий среди старейшин. А значит, никогда не достигли бы того, чего достигли за очень короткий срок.

Большой Совет собирался вдали от посторонних глаз и ушей. Собственно, собирался он в этом месте всего лишь второй раз. Первый сбор Гури застал, когда возвратился лазутчиком из Вайла’туна, и попал на обсуждение вопиющей неудачи, постигшей отряд Тикали, решивший взять ближайшее к опушке поселение илюли с быстрого налёта. Илюли тогда оказал неоценимую поддержку Дэс’кари Сину, оказал, сам того не желая, просто потому, как потом выяснилось, что мстил Тикали за смерть отца. Вероятно, знай он в тот момент правду, которую знал теперь, несдобровать было бы илюли, но получилось то, что получилось. Старейшины были в гневе, самостоятельность Гела принесла много горя, и если бы не смелое вмешательство Гури, не имевшего права выступать на Совете, но получившего его как непосредственный свидетель произошедшего, причём со стороны врага, Гела могли ждать серьезные неприятности. Гури убедил возмущенных слушателей в том, что задача погибшей стаей была почти выполнена, причём довольно легко, и только неожиданное появление в тылу лихого всадника с поразительными способностями бойца, отчаянной отвагой и ненавистью мстителя спасли илюли от верной гибели. Ему удалось избежать признаний в том, что он знаком с этим воином лично, более того, что разговаривал с ним сразу после сражения. Свою осведомлённость он объяснил тем, что будто бы подслушал разговор самих илюли. Гел в долгу перед ним не остался, и с тех пор они стали достаточно близки, чтобы Гури мог при желании посещать Совет. Хотя такого желания у него отродясь не было. Поэтому и сейчас он попрощался с Зорком и свернул к своему гнезду.

Кеита сидела на ветви с завернутым в шкуру малышом на руках. Ближайший костёр должен был хорошо их согревать, так что волноваться за них Гури не приходилось. Причин для волнения и без того хватало. Рядом с Кеитой находилась её подруга, Кора из клана Фраки, тоже молодая мать, ребёнок которой сейчас спал в сумке у неё за спиной. Они были ровесницами, однако если Кеита восхищала своей статью, высоким ростом и почти мужским разворотом плеч, Кора рядом с ней смотрелась совсем девочкой. Она была женой одного из близких друзей и соратника Зорка, Малика, младшего из четверых братьев и единственного, оставшегося в живых. Малик часто пропадал в Лесу, то охотясь, то тщетно выискивая илюли, чтобы отыграться на них за братьев, а Кора коротала время с Кеитой, обсуждая радости и горести материнства.

Гури помахал им рукой и пошёл дальше, к тому костру, где он недавно видел Бокинфала.

– Я рада, что вчера всё обошлось, – сказала Кора, следя за ним и задумчиво наматывая на рукавицу длинную прядь. – Зорк был сам не свой.

– А ты чего хотела? – Кеита прикрыла ладонью мордашку сына от налетевшего порыва холодного ветра. – Его стража проворонила волчиц. Надеюсь, твоему Малику не досталось? Я слышала, как Зорк кричал.

– Малика я не вижу уже второй день. Он вчера ещё утром отпросился у Зорка и пошёл искать медведя, который снился ему несколько ночей кряду. Сказал, что должен выследить его и убить, потому что медведь во сне просит его об этом. Дух медведя хочет вселиться в нашего сына.

– Какие страсти ты рассказываешь, – улыбнулась Кеита.

– Почему? Медвежий дух ему не повредит, – кивнула Кора себе за спину. – Ты же знаешь, что мы, Фраки, считаем своими предками бурых медведей с болот.

– Мой Гури придерживается другого мнения.

– Насчёт Фраки? Откуда ему знать?

– Насчёт всех. – Кеита села поудобнее. – Он говорит, что раньше илюли были частью нас. А потом мы их просто изгнали. Или они нас.

– Этого не может быть. Если они наши братья, то с братьями не воюют.

– Но тогда зачем Фраки убивать медведей? С предками тоже не воюют.

– Ты ничего не понимаешь. Убивая предков в теле медведей, мы помогаем им скорее перейти в тела Фраки. Малик делает нужное дело.

– Надеюсь, с ним всё в порядке. Ты не боишься за него?

– Он обещал не подходить к медведю близко. Будет бить его из лука. Говорит, медведь снился ему старый и уставший от жизни.

– Старые медведи бывают самыми опасными. Им нечего терять.

– Ты меня успокоила. Теперь я буду думать об этом, пока Малик ни вернётся. Он обещал быть сегодня к вечеру. Думаешь, старые медведи по-прежнему сильны?

– Мой отец когда-то ходил на такого. Сломал два копья. Спросонья медведь бросается на всё, что движется. Кстати, из шкуры того медведя сделано вот это. – Она покачала сына. – Видишь, я тоже хочу, чтобы ему с рождения передавались силы медведя и деда.

– Вы уже нашли ему имя? – поинтересовалась Кора, спеша сменить тему.

– А вы?

– Малик считает, что с этим не стоит спешить.

– Но между собой вы ведь его как-то уже называете?

– Её.

– Ой, прости, я почему-то думала, что у вас тоже мальчик!

– В следующий раз. – Кора многозначительно погладила себя по животу. – Да, конечно, называем.

Кеита понимающе улыбнулась. Было не принято, чтобы посторонние знали первое имя ребёнка, данное ему родителями при рождении. Считалось, что это защищает его от любых напастей и удерживает зло, которым полнится Лес. После семи зим ребёнок получает имя от клана, и это имя становится главным, под которым его знают все сородичи. А до тех пор сын Гури будет оставаться для всех сыном Гури, а дочь Малика – дочерью Малика.

– Надеюсь, наши дети тоже подружатся, – сказала Кеита.

– Я в этом уверена. – Кора погладила подругу по руке. – У тебя будет красивый сын.

– Он уже красавец. – Она повернулась так, чтобы Кора увидела спящее личико. – Нос, как у отца, а брови, говорят, мои. Твоя дочь полюбит его.

Обе тихо засмеялись.

Малик наблюдал за ними из своего укрытия и понимал, что не сможет сделать того, что собирался, пока шёл сюда от Каменных Холмов, где провёл всю ночь в объятьях Игри, женщины из клана Вулчаки, которую обнаружил вчера раненой неподалёку от медвежьей берлоги и которая отдалась ему с таким жадным неистовством, что он окончательно потерял голову. Ещё она сказала, что если он готов приходить к Каменным Холмам, она будет приводить ему своих сестёр, чтобы он совершал с ними то же, что и с ней, потому что им всем нужны мужчины. Но мужчины, которых они ловят и делают своими пленниками, слишком боятся, и дети от них тоже получаются боязливыми и не всегда здоровыми, поэтому Игри хочет от Малика этих жертв добровольно, обещая удовольствие и тайну. Малику никогда не было так хорошо с Корой, как с ней. И он, не споря, согласился со всеми условиями. Однако по пути домой вспомнил про забытого медведя, вспомнил Кору и маленькую дочь, и понял, что не имел права давать Игри обещаний, которых не может выполнить. Он вернулся назад, но там, где они спали, уже никого не было. Тогда он поспешил обратно, думая лишь о том, что должен во всём признаться Коре и очистить свою совесть. И вот, глядя теперь на счастливо смеющуюся жену, он осознал, что не в силах разбить её сердце правдой. Отныне он должен врать ей, держаться подальше от Каменных Холмов, и предать Игри, которая подарила ему такое сладкое удовольствие, что он уже снова томится и мечтает о ней. Что ему теперь делать? Кора наверняка обо всём догадается и навсегда разучится смеяться. Зато на смех поднимут Игри её подруги. Он знал, что всю ночь она не сомкнула глаз, и что у неё был нож, которым она могла зарезать его во сне. Зарезать, потому что получила то, что искала. Но не сделала этого, то ли пожалев, то ли поверив его искренности. А он в благодарность предаст её, как предал Кору. И медведя, который теперь будет каждую ночь являться ему во сне и жаловаться на то, что так и не дождался его острого копья.

– Удачно поохотился? – услышал Малик за спиной знакомый голос.

Оглянувшись, он обнаружил перед собой тощего, как жердь старика с орлиным носом, которого звали Савдаким, и который был самым старым из всех старейшин не только Фраки, но и, наверное, вообще в Лесу. Те, кто уже стали стариками, помнили, как он давал советы ещё их родителям. Все ждали, что вот уж до этой зимы он точно не дотянет, но зима наступала, потом проходила, унося с собой наиболее слабых и немощных, а Савдаким только ухмылялся в острый подбородок, на котором теперь отказывалась расти даже седая борода, и жил дальше. Ходил он медленно, опираясь на тяжёлую палку, которую смастерил ему кто-то из внуков, но глаза имел тоже подстать орлиным, так что двух уток, торчащих из-за пояса на длинных шеях, он заметил безошибочно.

– Да вот, что получилось…

– Лучше, чем ничего, – хмыкнул Савдаким. – Что так?

– На медведя я ходил…

– Не нашёл что ли?

– Передумал в одиночку брать.

– Понятно, – сказал Савдаким так, будто понятно ему на самом деле было не только это. – Ну, хоть Кору свою накормишь. Чего тут прячешься? Ступай к ней. Вон она, красавица, сидит, тебя дожидается. Я издаля за ней наблюдаю.

– А сам куда?

– Совет Гел снова затеял. Будем войну обсуждать.

– Войну? Зимой?

Малик подумал, что речь, вероятно, идёт как раз о нападении Вулчаки, о котором поведала ему Игри, рассказав, как они с сёстрами столкнулись в овраге со стаей Тикали и приняли неравный бой, в котором она чудом уцелела, получив глубокую, хотя и не слишком серьезную рану от странного человека «со щитом на голове». Что за щит она имела в виду, Малик мог только догадываться. Выходит, Гел не намерен давать им спуску. Это решало многое. Игри очень жаль, но если он будет встречаться с ней, то предаст не только жену, но и свой клан. На это ни один здравомыслящий Фраки пойти не мог. Все видели последствия того, когда кого-нибудь из особо провинившихся изгоняли из клана. Их тела находили очень скоро неподалёку. Как правило, на них не было следов внешних повреждений, но изгои выглядели так, будто из них высосали все жизненные силы. Старейшины говорили, что это потому, что вне рода они лишились связи с предками.

– Тикали принесли сведения, что илюли слабы как никогда.

– Мы пойдём войной на илюли?!

– Вы пойдёте, – уточнил Савдаким. – Я своё отвоевал.

Не прощаясь, он похлопал Малика по плечу, потыкал палкой снег и неторопливо побрёл на Совет.

Когда он, наконец, добрался до облюбованной вождями поляны, посреди которой возвышалась одинокая сосна с кривым стволом, а теперь ещё и с болезненно пожелтевшими на нижних ветках иголками, Гел, сидевший на виду у всех на круглом изгибе ствола, подводил итог своему обращению:

– … и я сам готов надеть доспехи Га’левьяна, чтобы вести ваших воинов за собой.

– Если мои Гварки согласятся пойти, то за тобой, а не за предателем, – первым выкрикнул своё мнение вечно не сдержанный Гван.

Остальные одобрительно загудели.

– Я надену их не для вас, а для илюли, которые знают Га’левьяна под другим именем и чтят как героя, а не предателя. Увидев их, они должны понять, что к ним пришли не враги.

– Разве мы не их враги? – рявкнул вождь Питчи, одноглазый Рогл.

– Похоже, ты только что проснулся, приятель, – стукнул Гел кулаком по стволу. – Эй, послушайте! Кто может повторить, то, что я сказал в начале? Специально для Рогла.

– Я могу, – вскинул топор толстяк Крори, тоже старейшина Фраки и закадычный противник Савдакима в любых спорах. – Ты говоришь, что вся наша жизнь и жизни наших предков – чушь, которую ты можешь перечеркнуть одним взмахом меча. Какая-то птица, имени которой ты не хочешь открывать, принесла тебе на хвосте весточку о том, что илюли, убивавшие наших отцов, оказывается, вовсе не те, за кого мы всё это время их принимали, а такие же жертвы, как и мы. Кто-то чего-то не понял, не разобрал, перепутал, и теперь мы вот уже какую зиму воюем с ними, хотя они, по твоим словам, должны быть нашими лучшими друзьями. Похоже, Гел?

– Нас обманули так же, как и их.

– И именно поэтому мы теперь не можем бросить их в беде и обязаны погибнуть, спасая их от кого-то ещё, кто пришёл сделать за нас нашу работу и раз и навсегда покончить с илюли?

– А я так понял, – снова подал голос Рогл, – что на них напали такие же илюли. Не вижу разницы в том, кого убивать.

– Это потому, – оборвал его Крори, – что ты свой единственный глаз положил на их Дома.

– Да я там на всё положил, – заржал Рогл.

– Крори дело говорит, – поднял руку Дор, вождь клана Даги, отличавшийся от собравшихся тем, что, как и его сородичи, тщательно брил голову, оставляя длинный рыжий хвост лишь на самом темени. Даги считали себя потомками лис. – Я привёл своих воинов к тебе, Гел, сражаться с илюли, но я не поведу их сражаться за илюли.

– Это твой выбор, – спокойно ответил Гел, глядя куда-то поверх их голов. – Я не ожидал, что вы запоёте от радости и дружно побежите за мной, потому что до конца поняли мой план. Сейчас я с вами просто делюсь тем, что уже решил. Сегодня мы, Тикали, снимаемся с места и выступаем к Грозовому Дубу…

– … и Фраки, – поддержал его Зорк, бросая уверенный взгляд на Савдакима.

– … и все те, кому не безразлична жизнь их жён и детей. Ичуйчу уже разнесли весть. Завтра мы будем ждать. Если соберём Силу, обрушимся на новых илюли и поможем старым.

– Кто-нибудь что-нибудь понимает? – опять не выдержал Крори. – Я понял пока только то, что за меня, старейшину Фраки, уже всё обдумали и приняли решение. Но что это за решение такое? Ты, Гел, высоко сидишь. Может, объяснишь, что ты оттуда эдакое увидел, чего мне не видать?

– Я могу объяснить, – усмехнулся Савдаким. – Ты когда мочишься, петушка своего за пузом не видишь.

Грянул дружный хохот, причём Крори смеялся вместе со всеми. Закончив, посерьезнел, почесал спину рукояткой топора и как ни в чём не бывало снова призвал Гела к ответу:

– Один умник высказался. Твоя очередь, вождь.

– Я знаю, что илюли сейчас переговариваются. И если общего у них окажется больше, чем разногласий, они объединятся, и тогда мы можем навсегда забыть нынешний покой в Лесу. Но их силы неравны. Новые илюли сильнее. И если они на этом будут настаивать, договора не получится. Начнётся война илюли.

– Значит, мы должны сидеть и просто наблюдать, как они друг друга режут, – сделал вывод Рогл.

– Кажется, я понимаю, к чему клонит Гел, – постучал палкой по ближайшему дереву Савдаким, призывая собравшихся к вниманию. – У меня как-то было две жены, и они постоянно друг с другом ругались. А я, вместо того, чтобы встать на сторону одной или другой, решил над ними посмеяться и только, как ты говоришь, сидел и наблюдал. И чем всё кончилось? – Он обвел слушателей хитрым глазом. – Их споры истощились, и они зажили душа в душу. А мне пришлось жениться по-новому.

– Поучительно.

– С той только разницей, – договорил Савдаким, – что нам, похоже, жениться будет не на ком.

– Вряд ли кто сейчас помнит, как звали твоих жён, – заметил повеселевший Гел, – но суть ты ухватил. Худой мир, он завсегда лучше. И илюли не станут враждовать вечно. Объединившись, они выступят против нас. А если мы поможем одним разгромить других, уцелевшие увидят в нас…

– … ещё скажи, что своих героев! – крикнул кто-то.

– И скажу.

– Говорят, одна илюли уже сделала тебя своим героем? Может, ты для неё так стараешься?

По поляне прошёл недовольный ропот.

– Кто говорит? – напрягся Гел.

– А хоть бы и я.

Вперёд выступил Илич, правая рука Дора и один из двух старейшин Даги. Савдаким знал его как беспощадного ненавистника илюли, который без зазрения совести в своё время собственноручно убивал тамошних женщин и детей, когда те ещё попадались в лесных Домах. Несмотря на преклонный возраст, он был вполне крепок и любил женщин не только мёртвыми. Вероятно, сам на пленницу позарился, подумал Савдаким, с интересом готовясь слушать продолжение.

Гел поменял позу. Теперь он сидел на кривом стволе не верхом, а боком, готовый вот-вот спрыгнуть.

– Она – второй залог нашего успеха.

– Первый, как я понимаю, доспехи Га’левьяна?

– Ты правильно понимаешь, Илич.

– Ну, в таком случае, Дор всё сказал. – Илич обменялся взглядом со всеми присутствующими, убеждаясь в том, что его слышат. – Даги не пойдут к Грозовому Дубу.

– Зачем тебе эта девчонка, Гел? – напрямик спросил Крори. – Мы просто хотим знать.

Савдаким убедился в том, что Илич не ушел с Совета. Даги не хотят сражаться, но и не хотят ссориться с Тикали. Уход сейчас означал бы серьёзную обиду. Дор намерен послушать, чем всё кончится.

– Она моя пленница, и я волен поступать с ней, как мне вздумается. Или отныне Совет будет указывать мне, с кем мне делить Гнездо?

– Нет, в твоём Гнезде ты хозяин, но люди не слепы, Гел. Они видят, что ты снова меняешься. И пытаются понять, почему. А кроме того, с тебя по-прежнему берут пример. Вот и представь, что будет, если каждый воин будет выбирать себе пленницу из илюли и жить с ней.

– И что будет? – оборвал его Гел.

Крори замялся. Вероятно, он ожидал услышать в ответ какие-то оправдания, а вместо этого наткнулся на пронизывающий взгляд прищуренных глаз. Молодец, подумал Савдаким, настоящий вождь должен считать всяких советчиков, пусть даже старейшин, лишь необходимой обузой, не более.

– Крори, – сказал он. – Ну что ты въелся? Нам с тобой не понять молодых. Ты всю жизнь пролюбил свою левую руку, мне всегда нравились женщины не старше моей внучки, кто-то любит старушек, а кому-то нравятся илюли с белыми волосами. Давайте лучше дослушаем нашего уважаемого вождя, а потом решим, так ли уж стоит нам вмешиваться.

– Напоминаю, какой у нас есть выбор, – продолжал Гел, как ни в чём не бывало. – Дадим обоим илюли сдружиться и объединиться – у нас станет в два раза больше врагов. Причём пришлые илюли посильнее старых. Дождёмся, когда они сойдутся между собой в битве, и станем выжидать исхода – снова получим общего врага, желающего нам гибели. Атакуем пришлых сейчас, сзади, когда они меньше всего об этом думают, и разгромим или прогоним – будет возможность покончить с извечной враждой и подарить нашим детям несколько лишних зим жизни. В последнем случае, как я уже сказал, я позабочусь о том, чтобы илюли нас поняли и приняли. Мы не зря захватили дорогие им доспехи. А те пленники, которых мы взяли, чтоб вы знали, совсем не стремятся снова обнять своих сородичей. И знаете почему? Потому что те хотели принести их в жертву и уже жгли костры, когда наша стая помешала им. Эти пленники обязаны нам. Лес забрал Жагу и Чарка, но взамен дал Бока и Пенни. Еды хватит на всех. Что там у вас? – спросил он, прерывая сам себя и обращаясь к кому-то позади присутствующих.

Оглянувшись, Савдаким тоже увидел троих охотников, стоявших в отдалении и не решавшихся приблизиться. Теперь, когда на них обратили внимание, они вышли вперёд и подняли открытые ладони, показывая разноцветные верёвочки.

– Мы получили ответы от Керули и Сошни, – начал один резким, писклявым голосом.

– А мы, – подхватил второй, – от Биви, Нуичи и Копи.

– Шлопи и Хвики тоже услышали наш призыв, – закончил третий, опуская руку.

– Они все подтверждают, что идут к Грозовому Дубу, – на всякий случай пояснил первый.

Наступило молчание. Савдаким с интересом наблюдал за Дором и Иличем, которым теперь было над чем призадуматься. Керули по количеству воинов нисколько не уступали Тикали, а Нуичи вообще считался самым многочисленным кланом в Лесу. Семь кланов вместе – это эму раза по столько, сколько имеется в распоряжении Гела сейчас. Даже если уйдут Даги, их никто не заметит. Не потеря для оставшихся, но позор для ушедших. Гел победил и на сей раз!

– Рогл! Гван! Зорк! – Вождь спрыгнул с дерева. – Ичуйчу решили за нас. Стойбище уходит. В помощь женщинам и старикам оставить по одной стае. Пусть собирают гнёзда и идут за остальными. Мы не можем больше ждать. За оружие и выступаем!

Проходя мимо Савдакима, Гел шепнул:

– Долгих зим тебе, старейшина…

И пошёл дальше, возбуждённый и улыбающийся.

Кланы услышали его! Кланы ему поверили! Отправляя Зорка рассылать призывы, он сам до конца не был уверен в том, что они согласятся. Да как быстро! Пичуги тоже молодцы, знают своё дело! Теперь бы только не опоздать!

Гури уже знал о случившемся. Он встретил появление Гела с распростёртыми объятьями. Гел с радостью вошёл в них и похлопал сотоварища по широкой спине.

– Даже не верится.

– Потом расскажешь мне, что вы там такое состряпали, что они так охотно ответили согласием.

– Да ничего особенного…

– Потом, потом! Сейчас все должны собираться и выступать. Послушай, Гури, я хотел тебя попросить присмотреть за… женщинами. Ну, в смысле, за нашими и за пленниками. Мы пойдём вперёд налегке, только с оружием, чтобы успеть первыми добраться до Дуба и выяснить, что там происходит с илюли. Вы, когда соберётесь, идите за нами. Там и встретимся. Надеюсь, ты не обидишься и простишь за то, что я тебе это поручаю. Повоевать ещё успеем.

– Обижаться не в моих привычках, – усмехнулся Гури, хотя по нему было заметно, что он не слишком доволен таким раскладом.

– Ты отвечаешь только за Тикали. Остальные кланы тоже оставят по стае.

– Даги с нами?

– С чего ты взял, что они могут не пойти?

– Не первый день знаю Илича. Он умеет Дором вертеть.

– Ты прав. Они попытались на Совете против говорить. Но теперь, думаю, тоже пойдут. Где пленники?

– Девушка у тебя сидит, не выходила. Парень мучается. Он кен’шо не знает, так что я не могу у него ничего выяснить.

– По виду он неплохим воином должен быть. Я бы его с собой взял, но, боюсь, он может с непоняток чего-нибудь вытворить эдакое. Присмотришь? Убивать его было бы жалко.

– Раны он получил недетские, но выкарабкался, так что да, живуч. Смотрит волком, тоже верно. Видит, что мы ему доверяем, раз руки развязали, поэтому пока сидит смирно. – Гури остановил Гела, собравшегося было идти дальше. – Я тут что подумал. Может, дать ему с твоей новой женщиной поговорить? Если ты уверен, что она сама захотела с тобой остаться, пусть она ему про это скажет. Глядишь, успокоится. Во всяком случае, не будет на тебя злобу держать.

В действительности, не Гури придумал это решение, а Бокинфал подсказал. Они разговаривали, сидя у костра, когда их никто не слышал. Сторожа, воспользовавшись приходом Гури, сходили по нужде. Когда они вернулись, пленник сидел на месте и не выказывал никаких признаков для беспокойства. Он заручился поддержкой и пониманием своего недавнего спасителя и хотел теперь лишь одного – увидеть Пенни с глазу на глаз.

– Я в ней уверен, – сказал Гел, что-то вспоминая. – Приведи его.

В присутствии сторожей Гури делал вид, будто не знает языка вабонов.

– Гел хочет его видеть, – только и сообщил он им, указывая на Гнездо вождя. – Я сам провожу его. Ждите здесь.

Бокинфал взобрался по верёвочной лестнице проворно, подтверждая предположение Гела о его навыках ловкого воина. В какой-то момент Гури даже засомневался, стоило ли брать на себя всю ответственность, если этот парень разоружит кого-нибудь из здешних охранников и набросится на того, кого считает своим обидчиком. Гури, конечно, успеет ему помешать, но получится некрасиво.

Между тем Бокинфал стремительно раздвинул прорези Гнезда и, не дожидаясь приглашения, вошёл. Он промучился всю ночь, рисовал в воображении самые ужасные картины, а утром увидел Пенни как домашнюю собачку, на верёвке, и понял, что не выдержит обрушившихся на него сомнений, если не поговорит с ней. Не могла же она всё так быстро забыть и снюхаться с этим… Он же дикарь! Пусть по-своему красивый, но ведь дикарь!

Сомнения рассеялись, стоило ему оказаться внутри.

Рыжеволосый вождь стоял посреди своего шаткого жилища, а Пенни висела на нём, обнимая за шею и целуя. Он даже не трогал её, просто стоял и смотрел на вошедших. Казалось, ему всё равно. Бокинфал бы отдал полжизни, чтобы Пенни вот так же выказала ему свою привязанность. Она почувствовала шорох за спиной и оглянулась. Когда их взгляды встретились, в её глазах не было смущения или угрызений совести. Она любила и хотела, чтобы все это знали.

– Тебе так хорошо? – только и спросил Бокинфал.

– Лучше, чем ты можешь себе представить, – отозвалась она, отпуская шею дикаря и прижимаясь к нему всем телом. – Не упрекай меня.

– Я не упрекаю, а лишь хочу убедиться в том, что тебя тут не держат насильно…

– Мы возвращаемся домой! Ты представляешь? Он мне сказал, что его решение поддержали, и что они теперь будут помогать нашим. Мы вместе освободим Вайла’тун!

– Что за чушь! Где ты видела, чтобы дикари сражались за нас?

– Бокинфал, дорогой, просто поверь мне!

В порыве чувств она шагнула к нему навстречу, и всем снова стала видна верёвка, которая обматывала её шею и заканчивалась под ногой невозмутимо слушающего их разговор вождя.

– Верить тебе? Если ты от всего этого получаешь удовольствие, что ж, я рад за тебя. Но верить тебе? – Бокинфал едва сдерживал не то слёзы, не то бешенство. – Знаешь, наверное, будет лучше, чтобы они поверили мне, дали оружие и разрешили драться с теми цветными уродами, что так переполошили всю округу. Сделай доброе дело, скажи им!

Пенни перевела.

Гел посмотрел на Гури.

– И скажи им, что я не собираюсь убивать его, твоего… любовника… хозяина… сама переведи, как хочешь.

Гел выслушал сбивчивый перевод и рассмеялся.

– Твой друг мне нравится. Пожалуй, я возьму его с собой. Спроси, чем он предпочитает драться?

– Гел тебя не боится, дурак! – Пенни сама чуть не плакала от обиды. – Ты пойдёшь с ним. Какое ты выбираешь оружие?

– Вот это! – Бокинфал показал на свои оскаленные зубы. – Или вот это, – ткнул он себя между ног. – Любое!

– Что он этим хочет сказать? – искренне удивился Гел. – Чтобы я у него…

– Нет, нет, – всполошилась девушка. – Это значит, что он готов драться хоть зубами, хоть голыми руками. Ему всё равно.

– Гури, дай-ка ему что-нибудь. Посмотрим, на что он годится.

– Вождю не престало мериться силами с пленником. Пусть он попробует ударить меня.

– Как хочешь. Только не калечь его.

Гури повернулся к Бокинфалу и встал в защитную стойку, чуть присев на заднюю ногу и выставив вперёд руки с разжатыми кулаками. Бокинфал сразу понял, чего от него хотят, и, не дожидаясь перевода, быстро подступил к противнику и сделал вид, что будет бить в голову. Он уже подался всем телом вперед, как если бы вкладывался в удар, и все поверили ему, а Пенни даже вскрикнула, но в последний момент он отдёрнул руку и пробил ногой, метя Гури точно в пах. Обычно этого приёма ему вполне хватало, чтобы у соперника пропадало всякое желание не только сопротивляться, но и вставать с пола. На этот раз он к своему удивлению промахнулся. Гури не стал даже блокировать удара. Просто чуть отшагнул в сторону, на полстопы, чуть развернул бёдра, и нога Бокинфала, миновав цель, взмыла вверх, оказавшись подхваченной локтём. Бокинфал замер на одной ноге, а Гури состроил жестокую гримасу и сделал вид, будто бьёт кулаком в поднятое колено. Ударь он на самом деле, пленник ещё долго не смог бы наступить на эту ногу. Однако Гури лишь показал удар, и отпустил ногу, вернувшись в исходную стойку.

Гел довольно хлопнул в ладоши.

– Перестань! – попросила Пенни.

– Мы только начали, – огрызнулся Бокинфал, уже чуя, что перед ними не обычный боец, но отказываясь сдаваться.

Он ждал ответного удара, однако Гури медлил. Рэй учил бить по тому, что торчит. Колено или кисть? Переднюю ногу тот наверняка успеет отдёрнуть, значит, надо будет сразу провести связку с разворота, которую он отрабатывал в виггер’гарде Ротрама до полной машинальности. Пол для этого мягковат, но получиться должно…

Правая нога пошла из-за спины в колено с хорошим проносом. Колено, как он и ожидал, в последний момент поднялось выше, пропуская удар и позволяя Бокинфалу опереться на ударную ногу, чтобы развернуться всем телом вокруг своей оси и запустить левую, как из пращи, пяткой вперед, вверх, в незащищённую голову. Если противник и тут успеет среагировать, вслед за ногами в ход пойдут оба кулака.

Гури под вторую ногу, действительно, легко поднырнул, однако не отступил назад, как сделал бы любой, а двинулся вперёд, резко сократив расстояние и тем не позволив кулакам Бокинфала как следует разогнаться. Он просто смахнул их и ответил коротким ударом локтя снизу вверх. Локоть попал точно в челюсть. Бокинфала приподняло и откинуло навзничь. Падая, он чуть не сбил щит с горящими углями.

– Годится, – сказал Гури, посмеиваясь. – Малый резкий и удар хороший. Другого на моём месте он бы давно заставил плакать кровавыми слезами.

– Ты ему понравился, – поспешила перевести Пенни, не решаясь помочь Бокинфалу встать.

Тот поднялся сам, потирая подбородок и радуясь, что по привычке держал рот закрытым. Не то не досчитаться ему зубов, а может, и языка. А этот Гури не промах, однако, у Ротрама таких не водилось. Даже Рэй бы, наверняка, сплоховал.

– Скажи, что я хочу ещё.

– Он говорит, что благодарен за урок, – перевела Пенни, забыв, что Гури понимает не только кенсай.

– Пусть дадут мне меч, – настаивал Бокинфал.

– Прекрати! Ты в чужом доме. Не хватало ещё, чтобы ты тут всё порезал, а потом порезали тебя. Мало тебе твоих ран? Успокойся! Все давно поняли, что ты хороший воин. Гел забирает тебя. И даёт возможность сражаться за наших.

– За ваших, – поправил Бокинфал, угрюмо смотря на девушку. – Нашими они станут тогда, когда я тут тоже найду себе рыжую жену. Спроси, у них есть красивые девочки вроде тебя, которым нужен муж из этих, как они нас называют, илюли…

Выслушав вопрос, Гел и Гури переглянулись.

– Надо было тебе давеча какую-нибудь из Вулчаки прихватить, – сказал Гел без улыбки.

– Кто ж знал, что малый страдает от любви?

– Пообещаем ему жену после боя.

– Хорошо. – Гури перешёл на общий: – Скажи своему собрату, что мы хотим дружить с илюли, с правильными илюли. Которые не будут делать нам зла. Мы найдём ему жену, когда закончится наша война.

– Когда закончится война, – выразительно посмотрел Бокинфал на замолчавшую в ожидании Пенни, – у нас с тобой могли бы уже быть внуки. Потому что вабоны не пойдут на мир с дикарями. Не все так падки на их рыжие волосы и уж не знаю, что там ещё, как ты.

– А ты понимаешь, что сейчас речь идёт всего лишь о твоей жизни? Они дают тебе свободу сражаться с оружием в руках, но могут и передумать. Не думаешь обо мне, так подумай хоть о себе!

– На самом деле, о тебе я думаю куда как больше. – Пыл Бокинфала прошёл и он сник. – Но если ты считаешь, что так будет лучше для всех, хорошо, я не стану тебя подводить. В конце концов, теперь мне нечего терять. Тебя я уже потерял.

– Послушай…

– Хватит, Пенни! Я не маленький мальчик. Я всё давно понял. Я буду сражаться за тех, кто не побоится дать мне оружие, но когда мы победим, я вернусь к этому разговору. Мне не нужны подачки от дикарей.

– Он согласен, – сказала Пенни.

– Гури, приставь его к Зорку. У меня не будет времени с ним нянчиться. И разговаривать с ним тоже будет некому, раз он даже кен’шо не знает. Пусть учится понимать жесты.

Когда они наконец остались вдвоём, Пенни подхватила с пола конец поводка и поспешно сунула в руку Гела.

– Не бросай меня! Я пойду с тобой!

– Нет. – Он потянул верёвку вниз, и девушка покорно опустилась на колени. – Ты будешь мне мешать. Гури за тобой присмотрит. Вечером мы, наверное, встретимся снова.

– Наверное?

– Стойбище перенесут ближе к реке. Соберётся много кланов. Илюли нас такими ещё не видели. Но Тикали не воюют с женщинами. Женщины ждут, когда мужчина победит врагов и придёт к ним.

– Я буду ждать…

Он наклонился и поцеловал её, как не целовал ночью. У Пенни перехватило дыхание. Она попыталась обнять его ноги, но обняла пустоту: Гел отошёл за ствол и стал надевать доспехи Дули. Пенни поспешила ему помочь. Она никогда раньше не держала в руках настоящий шлем, не расправляла на широких мужских плечах кольчугу, не подавала тяжёлый, хотя и короткий меч с птичьей лапой вместо рукоятки. На прощанье она не сдержалась, пала перед ним ниц и поцеловала ногу пониже колена. Почему-то она думала, что это проявление страсти сможет остановить его или хотя бы дать ей возможность продлить расставание. Гел только потрепал её по заплаканной щеке, как собачонку, и вышел на улицу.

Вскоре в жилище стали заходить посторонние женщины. Они косились на сидящую на полу девушку, ничего не говорили и только проворно собирали в мешки немногочисленную утварь. Вслед за ними появилось трое не менее молчаливых воинов. Двое начали отвязывать шкуры от шестов, а третий занялся разборкой пола. Пенни поняла, что должна уходить. Но куда и как? Она вышла из распадающегося гнезда, чуть не соскользнула с ветви, и осталась стоять, заворожённая зрелищем. Утром, когда Гел выводил её сюда, чтобы показать соплеменникам, она не поднимала глаз от стыда и страха. Сейчас же на неё как будто никто не обращал внимания, и она увидела, как несколько сотен рыжих людей дружно превращают недавний лагерь в пустую поляну, о жизни на которой теперь напоминали только дымящиеся угли многочисленных костров. Все двигались быстро, слаженно, почти не переговариваясь, подобно рыжим муравьям, которые день ото дня заняты одним и тем же и могут выполнять знакомую работу, не задумываясь. Кроме цвета волос и ловкости, с которой они передвигались по деревьям, эти явно трудолюбивые и вполне разумные существа ничем не отличались от обычных вабонов. Как же несправедливо с ними поступили! Лишили возможности жить по-человечески, в тёплых избах. Ладно, они это пережили и, похоже, не так уж плохо устроились. Но зачем было застраивать Пограничье заставами и вести с шеважа бесконечную войну до полного уничтожения, жертвуя жизнями своих отцов и братьев и покоем сестёр и матерей? Неужели кому-то от всего этого в самом деле была польза? Нет, что бы ни случилось, она должна, обязана положить конец этой вопиющей несправедливости! Всё, что произошло с ней до сих пор, произошло не зря. Ахим знал, что говорит. Нужно дождаться ночи и попробовать снова увидеть его. И Гела, если он предпочтёт её своим воинам.

– Спускайся.

Это был Гури. Он стоял под деревом и ждал, пока она неловко слезет по обледеневшей и скользкой верёвке.

– Надень.

Он сунул ей в руку большущую меховую шапку, неизвестно откуда взятую, поскольку большинство шеважа, как Пенни уже успела заметить, предпочитали ходить с гордо непокрытыми головами.

– Мне не холодно.

– Надень. Не нужно привлекать к себе лишнее внимание. Далеко не все довольны происходящим. Некоторые винят в переменах тебя.

– Меня?

– Надевай и не задавай глупых вопросов. Гел поручил мне доставить тебя к Грозовому Дубу в целости и сохранности, так что не в твоих интересах мне мешать.

Поблизости никого не было, и Гури позволил себе говорить на языке вабонов, гораздо более удобном и богатом, нежели во многом ограниченный кенсай, который лишь передавал смысл сообщения, но не его настроение. Осмотрев девушку, утонувшую в меху по самые брови, остался доволен и ткнул пальцем в поводок.

– Сними.

– Нет, не сниму. Мне не стыдно. Пусть все видят и помнят, кому я принадлежу. Если вам велено сохранить меня в целости, думаю, это будет лишь на пользу. Куда мне идти?

– Никуда. Будь при мне. И поглядывай по сторонам. Мне бы не хотелось, чтобы ты получила стрелу в спину.

Пугает меня, подумала Пенни, однако прежние мысли о несправедливости по отношению вабонов к шеважа как-то сами собой рассеялись. В конечном итоге, шеважа не безобидные трудяги-муравьи. Разве не они лишили её семьи, убив отца, который честно служил на одной из застав? Её нынешнее доверие к ним – щедрое одолжение. Если бы не Гел, она улучила бы первую же возможность, чтобы подговорить не нуждающегося в переубеждениях Бокинфала и сбежать отсюда. Может, кольчуга Дули больше пригодилась бы ей?..

– Давайте я тоже что-нибудь сделаю.

– Мы уже почти закончили. Вон видишь тюки лежат? Выбери подходящий себе по весу и тащи. Там есть лямки, чтобы надеть на плечи. Путь нам предстоит не близкий.

Тюки уже разбирали. Причём в основном женщины. Дети им помогали. Немногочисленные оставшиеся воины стояли в стороне, наблюдая. Им предстояло быть бдительными и защищать соплеменников в пути, так что никто не требовал от них обременять себя лишней ношей. Старики толпились поодаль, ожидая, останется ли что-нибудь им.

Пенни приблизилась, взяла ближайший сверток шкур, из которого торчали жерди, подсела и попробовала просунуть руки в верёвочные лямки, но когда поднялась на ноги, осознала, что не пройдёт и ста шагов, так больно упёрлось что-то жёсткое ей в спину.

– С другой стороны.

Пенни оглянулась и увидела симпатичную молодую девушку, державшую на руках грудного ребёнка.

– С другой стороны, – повторила незнакомка на общем, не очень уверенно, но внятно и смело.

Пенни послушалась. Оказалось, что с другой стороны из свёртка ничего не выпирает, так что на спине просто образовалась приятная тяжесть. Приятная ещё и потому, что теперь ей почти не приходилось думать о предостережении Гури насчет стрелы исподтишка.

– Лучше?

– Да, спасибо тебе.

– Я Кеита, жена Гури, – сказала девушка. – Он мне про тебя говорил.

– Я просто поражена, – призналась Пенни, подпрыгивая со свёртком и поправляя лямки. – Вы тут все знаете кенсай! Дома меня специально ему учили, и я знакома только с двумя или тремя людьми, которые могут на нём говорить.

– Я плохо говорю. Меня Гури учил.

– Ты прекрасно говоришь! Мальчик?

– Что? Ах, да, сын.

– Как зовут?

– Пока никак.

Пенни удивилась, но поняла по взгляду девушки, что дальше расспрашивать об этом не стоит.

– Ты сегодня ела? – поинтересовалась Кеита.

– Нет, – призналась Пенни. – Я не…

– Идём. Поклажа никуда не убежит. Так можно сказать?

– Очень даже хорошо!

Новая подруга сразу понравилась Пенни. У неё было приятное правильное лицо, прямой нос и раскосые зелёные глаза. Говорила она чуть пришепётывая, но от этого речь её казалась только мягче и вкрадчивее.

– Шапка подошла?

– Так это ты её придумала? Да, тёплая, спасибо.

Сама Кеита оставалась с непокрытой головой, но переживать за неё не хотелось, потому что её шевелюра и без того походила на пылающий жаром костёр.

Она подвела Пенни к составленным вокруг одного из деревьев мешкам и достала нечто, похожее на старый хлеб, и ещё что-то похожее на холодное жареное мясо. Выглядело кушанье подозрительно, однако Пенни почувствовала, что и в самом деле сильно проголодалась. Да и обижать милую хозяйку отказом ей не хотелось. Она откусила и прожевала мясо, попробовала на вкус хлеб, и пришла к выводу, что всё это вполне съедобно. Правда, вчерашняя еда у воинов была посвежее и повкуснее. Видимо, женщинам тут достается то, что не доели мужчины.

– Нам далеко идти? – спросила она, чтобы просто поддержать разговор, поскольку знала ответ.

– До реки. Там есть дуб. И там нас будут ждать остальные. Можно дойти за день, а можно за два. Гури будет спешить. Он хочет сражаться вместе с Гелом и остальными.

– У тебя хороший муж.

– А как тебе наш вождь?

Заданный в лоб вопрос привёл Пенни в смятение. Кеита ждала.

– Он взял меня в плен. Он мой хозяин…

– Тебе это нравится?

Пенни чувствовала, что краснеет.

– Он мой хозяин, – повторила она, делая вид, что занята поглощением мяса с хлебом.

– Говорят, он сильный мужчина. – Кеита поискала глазами Гури, но лишь затем, чтобы удостовериться в том, что он не слышит. – Сколько раз он тебя любил?

– Я, – поперхнулась Пенни, – я не знаю, я не считала, было темно, он… А что?

– Говорят, он может любить по десять раз за одну ночь.

Тут только до Пенни дошёл смысл услышанного. Кусок мяса сразу встал поперёк горла, а Кеита показалась уже не такой замечательной.

– Кто говорит?

– Все, с кем он был до тебя. И кого бросил. Самого его бросила только Жага. Ты слышала про неё?

– Нет.

– Он до сих пор не может её забыть. Она сбежала с Чарком, его другом, и Гел отправил на их поиски моего Гури. Так они тебя и нашли. Не то быть тебе сейчас, как это мясо. – Кеита улыбнулась. – Но ты не переживай. Гел не предаёт. Пока ты с ним, у него не будет никого другого.

– А эта, Жага, была его женой?

– Все так думали. Но нет, не была. Говорят, он не может сделать женщине ребёнка, сколько бы не старался. Не знаю. Я была с ним только раз.

– Ты?!

– Да. Ещё до Гури. Гел так захотел. Но я была слишком мала, глупа, и ничего почти не помню. Почему ты так на меня смотришь?

– Он что, со всеми тут «был»?

– Он вождь.

Пенни не знала, смеяться ей или плакать. Вероятнее всего, Кеита просто разыгрывала её, шутила, но веселиться совсем не хотелось. Он вождь! Значит, ему всё позволено? Сколько же зим было Кеите, если она ничего не помнит? Что это за люди? Куда она попала?

Из-за деревьев раздался громкий крик. Ему вторил крик Гури. Пенни испуганно посмотрела на Кеиту.

– Пошли, – сказала та. – Другие уже уходят.

Она положила свёрток с ребёнком на мешок, ловко надела на спину другой, сказала что-то подошедшим женщинам, подобрала сына и вызывающе посмотрела на Пенни.

– Поглядим, насколько илюли выносливы.

Она зашагала следом за остальными, и Пенни не оставалось ничего, как только поспешить за ней, дожёвывая на ходу остатки хлеба и надеясь на то, что после такой трапезы у неё не заболит живот.

Она предполагала, что придётся брести через лес, утопая по колено в снегу, однако дикари проявляли завидную дисциплинированность, никто никого не обгонял, все вытянулись в длинную вереницу и шли друг за другом по проторенной ещё воинами тропе. Таким образом, под ногами Пенни оказалась удобно утрамбованная дорога, лучше даже, чем во многих местах Вайла’туна. Впереди неё брёл старик и мальчик с матерью, чуть дальше – Гури, то и дело выкрикивавший какие-то указания, позади – Кеита. Её слова больно ранили самолюбие Пенни, однако не похоже, чтобы преднамеренно, тем более что, с другой стороны, самой Пенни глубоко в душе было приятно ощущать себя униженной Гелом и принадлежащей ему не столько по праву любви, сколько по праву силы. Ведь не стала же она снимать с шеи верёвку. Свободный конец она подсунула под пояс и где-то даже гордилась этим знаком отличия, уверяя себя, что в случае чего, он защитит её. А что до ревности… Она может терзать себя ревностью, сколько угодно. От этого ничего не изменится. Чего бы он ни захотел, её дело – подчиняться. Она представила Кеиту в объятиях Гела, представила ярко, во всех подробностях, и поняла, что сочла бы за счастье быть там, помогать им, если потребуется, не давать Гелу расслабиться, ласкать его и её, позволять обращаться с собой как с последней служанкой, отказывать себе во всём им на потеху, лишь бы он остался ею доволен и не прогнал от себя. Интересно, где он сейчас? Вспоминал ли о ней, когда шёл этой дорогой? Хочет ли её по-прежнему? Ждёт ли новой встречи хоть в сотую долю того, как ждёт её она?

Шедший впереди мальчик то и дело оглядывался на неё. Мать нарочито подталкивала его, чтобы он не отвлекался. Едва ли ей нравилось соседство странной илюли.

Старик шёл налегке, если не считать лука за спиной и стрел за поясом, однако ему явно приходилось прилагать усилия, чтобы не отставать от остальных.

Лес уже проснулся и был залит светом. Снег похрустывал под сотнями ног, наполняя его жизнью. Белые облачка пара всплывали над головами идущих, и сразу же растворялись в морозном безветрии. Солнце пригревало. Думалось о том, что рано или поздно зима закончится, а с ней и все нынешние переживания и беды…

– Как ты думаешь, куда они идут такой толпой? – тихо спросил наблюдавший за дикарями из-за раскидистого куста длинноносый арбалетчик, не глядя на притаившегося у него за спиной товарища и только слыша его напряжённое дыхание. – Я никогда ещё не видел столько шеважа.

– Какая разница? – ответил тот, откашливаясь в кулак. – Лишь бы быстрее проходили своей дорогой.

– Воинов маловато. Ща бы наших ребят сюда, могли бы напасть и переколотить всех.

– Если хочешь, возвращайся! Я не для этого ноги делал. Отвоевался я, Джеф. И тебе, сам знаешь, домой пора. Не начинай снова. Помалкивай лучше.

Длинноносый, которого назвали Джефом, оглянулся и укоризненно посмотрел на приятеля. У того от долгого лежания в снегу лицо сделалось синим, а борода примёрзла к сугробу. Шёл третий день их бегства с заставы, и надо же было почти у самой цели так глупо натолкнуться на здоровенное племя. Поток гружёных поклажей рыжеволосых женщин всё не кончался, среди них то и дело попадались старики и дети, однако Джефа волновала именно малочисленность вооружённых воинов, которых, как он представлял себе, должно было бы быть раз в пять больше. Прячась за кустом, куда они с Висли успели юркнуть при виде первых врагов, он опасался того, что остальные воины идут сейчас где-нибудь сбоку и могут зайти им в тыл. Пятиться было небезопасно, поскольку в этом месте тропа, по которой шли дикари, делала изгиб, и любое передвижение возле их куста обязательно окажется замеченным подходившими. Оставалось неподвижно лежать и верить в то, что когда-нибудь эта бесконечная вереница всё-таки закончится.

– Поссать бы! – мечтательно шепнул Висли после долгой паузы.

Джефу было не до смеха, но он не сдержал улыбки. Они с Висли знали друг друга много зим, можно сказать, с детства, и тот ничуть не изменился. Не повлияла на него ни неудачная женитьба, ни долгая жизнь на одной из самых отдалённых от Вайла’туна застав, ни новость, принесённая несколько дней назад в столбике дыма на Меген’торе и говорившая о том, что дома случилась беда. Висли оставался самим собой: говорил, что думал, а думал, что хотел. Когда он разведал, что их воевода не собирается подчиняться приказу и рисковать жизнью, чтобы оставить заставу и возвратиться в Вайла’тун на помощь тем, кто запустил тот сигнальный дым, его первым же побуждением стало предложить Джефу незамедлительный побег.

– Берём оружие, жратвы на пару дней и тикаем, старик. А то что-то плохо я спал ночью. Нехорошие у меня предчувствия. Тут меня ничего не держит.

Джеф, обычно более осмотрительный и любящий всё сперва взвешивать, возразил было:

– От нас двоих мало что будет там зависеть.

– Да заткнись ты! Можно подумать, от нас тут до хрена чего зависит!

Спорит с этим доводом Джеф не стал. Что и говорить, на заставе они засиделись. Ещё задолго до появления дымов, в самом начале зимы, многие стали втихаря выражать недовольство и бурчать, что про них забыли. Раньше обычно бывало так, что ещё до первых заморозков из Вайла’туна приходила очередная смена, и часть людей уходила домой на побывку, целовать жён, рожать и растить детей, набираться сил, чтобы потом вернуться обратно и сменить следующих. В эту зиму смены не было.

О происходящем в Вайла’туне они догадывались по вестям с соседних застав, где тоже ничего не происходило. А одними дымами много не скажешь. Ну, да, Ракли смещён со своего трона. Пусть. Но ведь делалось же это, наверное, именно потому, что под ним некогда сильное и могучее войско вабонов стало разваливаться и давать трещины. Ракли не стало. Значит, должно быть лучше. А становилось только хуже. Ещё раньше пришли вести о том, будто шеважа научились пользоваться огнём. Этого рано или поздно следовало ожидать, но новость, как водится, всех застала врасплох.

Источник, вокруг которого и была построена их застава, теперь по большей части использовался для того, чтобы набирать воду на полив всего, что может загореться. Частокол постепенно превратился в ледяной щит, сараи и центральная башня тоже стали чуть ли не зеркальными и солнечными днями слепили глаза. Но уж лучше так, чем потом всё это тушить. Сильнее же всего на Джефа и Висли давила безысходность. В прямом и переносном смысле. Покидать заставу разрешалось лишь с целью охоты. Побег приравнивался к предательству, а толстый Димер, их воевода, ко всему прочему стращал своих виггеров тем, что распускал слухи о лютых дикарях, которых то и дело видели в округе лазутчики. Мол, сидите, братцы, поливайте заставу водичкой и не рыпайтесь.

Одним словом, когда Висли заговорил о бегстве, Джеф ни мгновения не сомневался в правильности такого решения, а упрямился лишь для порядка. В конце концов, они напросились отпустить их на охоту, никому ничего не сказали, выяснили, где должны скрываться лазутчики, и задали стрекоча по сугробам в другую сторону. Дважды переночевав на морозе, они изрядно простыли и шмыгали носами, прихваченный провиант был на исходе, но мысли вернуться и молить о пощаде не возникало. Дома их не ждало ничего хорошего: тот последний дым красноречиво об этом свидетельствовал. Однако Висли уже видел, как поселится в гостеприимной избе брата-ткача, а Джеф надеялся, что красавица по имени Гудрин не забыла ещё их долгих свиданий и не разучилась очаровательно краснеть, когда он берёт её за руку.

Как ни странно, путь через Пограничье оказался гораздо проще, если не сказать безопаснее, нежели они ожидали. Конечно, если бы Димер отважился послать за ними погоню, их легко бы нашли по следам, поскольку снег всюду лежал глубокий и нетронутый, а мелкие ручьи, по которым в другое время можно было пройти и тем постараться сбить преследователей, замёрзли. Но Димер, судя по всему, не отважился. Он пребывал в уверенности, что лес вокруг кишит дикарями, которые только и ждут, чтобы кто-то из его виггеров вышел за обледеневшие стены заставы. Предвидя это, Джеф предложил сразу двинуться той дорогой, которой обычно ходили их смены. Он признался Висли, что его больше пугает возможность заблудиться, чем встретиться с настоящими хозяевами Пограничья.

И вот теперь эта встреча состоялась, и нужно было держать себя в руках, чтобы в последний момент не спугнуть удачу всего предприятия. Джеф некоторое время успокаивал себя тем, что считал проходивших мимо шеважа, но скоро сбился и просто лежал, то и дело поглядывая на приятеля, который шарил испуганными глазами по сторонам, ожидая появления основных сил противника. Наконец последний обладатель рыжей шевелюры скрылся за деревьями, и наступила тишина, нарушаемая только сиплым дыханием Висли.

– Всё, я больше не могу, – заявил он, вставая и поворачиваясь к Джефу спиной.

Было видно, как жёлтая струя жадно поедает снег между его ног.

Джеф сел и отряхнулся. Похоже, опасность, действительно миновала. Гудрин его дождётся.

Когда Висли облегчился и повеселел, они пересекли вытоптанную шеважа тропу и помешкали, прикидывая, не стоит ли пойти за ними следом. Соблазн не прорываться больше через сугробы, проваливаясь иногда по самый пояс, был велик.

– Сомневаюсь, чтобы они привели нас в Вайла’тун, – предположил Джеф. – Я уверен, что он находится вон там, прямо, а эти идут в обход, направо. Может, они просто кочуют, меняют зимовки. Если, конечно, ты не хочешь их выследить и потом передать нашим.

Они оба пребывали в уверенности, что появление дыма на верхушке Меген’тора было вызвано участившимися происками дикарей. Соответственно, дома любые сведения об их местонахождении могли бы пригодиться. Ни Джеф, ни Висли до сих пор не перестали думать о себе как о виггерах, долг которых – способствовать покою Вайла’туна. Только сейчас, глядя на тропу, Висли осознал их нынешнее положение.

– Нам незачем их выслеживать, – сказал он хмуро. – И знаешь, почему? Потому что нам всё равно будет некому об этом рассказать. Мы беглецы. Для любого из наших ребят дома мы предатели.

– Я это и без тебя понимаю, брат. Мы, похоже, здорово влипли. Но ведь мы зато не сидим, сложа руки, и идём домой не для того, чтобы от кого-то там прятаться, а чтобы предложить свою помощь. Дома мы нужнее. Кстати, мы всегда можем сказать, что Димер нас отпустил. Пусть проверяют!

– Мысль хорошая, – подхватил Висли. – Видать, у тебя мозги ещё не совсем замёрзли. Так и скажем. Вот увидишь, нам поверят. Тогда что, за ними?

Они переглянулись. Джеф покачал головой.

– За всеми шеважа не угнаться. Мы только время потеряем. Если спросят, скажем, что видели. Да и какая разница? Я уверен, что никто из наших не придёт сейчас сюда только для того, чтобы расправиться с очередным отрядом дикарей. Замой предпочтительна оборона. Нет, эти сведения никому не пригодятся. Пошли дальше.

Висли не стал спорить. Он вообще подумывал о том, чтобы распрощаться со своим виггеровским прошлым и по возможности зажить мирной жизнью. Брат его был ткачом, когда-то они вместе осваивали это ремесло, и Висли всё чаще тянуло тряхнуть стариной. Тем более что ткачество и особенно его результаты часто притягивали в их дом разных женщин, среди которых иногда попадались и весьма интересные. Один раз он, правда, ошибся, потянулся не к той, и она обожгла его настолько сильно, что зализывать душевные раны он решил на далёкой заставе, куда в тот момент отправлялся его закадычный друг Джеф. Но время прошло, раны зарубцевались, и Висли снова хотелось испытать себя в роли женского угодника. Прежних ошибок он не допустит. Но ведь не отказывать же себе в удовольствии сделать приятное какой-нибудь милой девушке. Которая придёт к ним, или на рыночную площадь, где брат ещё давно собирался поставить свой лоток, чтобы прикупить себе какую-нибудь яркую ткань на праздничный наряд. А тут он, Висли, излечившийся от простуды, весёлый и решительный, мол, не желаете ли вот этот отрез? Вам очень идёт! Позвольте приложить. Вот так, взгляните сами. Прекрасно облегает! Что? Моя рука? Вам показалось. Но даже если бы я и отважился, ваша грудь того стоит. Кто нахал? Я? Знаете, а ведь если вы позволите приложить его ещё и сюда, думаю, я смогу уступить его вам с хорошей скидкой.

Джеф заметил улыбку на лице приятеля, и понял, что тот размышляет о будущей жизни. Сам он смотрел на вещи гораздо прозаичнее, понимая, что даже объятья Гудрин могут оказаться несбыточной мечтой. Дым с Меген’тора просто так не пускают. Значит, стряслось что-то из ряда вон выходящее. Прошлой ночью ему даже приснилось, что они добираются наконец до дома и никого там не находят. Только пепелище. Лишь какие-то дикари бегают между чёрными брёвнами и пытаются поймать одинокого коня с пустым седлом. Он проснулся, так и не узнав, удалось ли им это, но нисколько не жалел, потому что сон оставил тяжкое ощущение. Теперь ему хотелось поскорее убедиться в том, что на самом деле всё не так плачевно.

Они обошли стороной несколько полян, миновали неглубокий овраг, продрались через заросли ёлок, с головы до ног осыпавших их холодным снегом, пересекли очередной замёрзший ручей, спугнули красавца-лося с раскидистыми рогами, передохнули недолго, готовясь к решительному броску, и не успело солнце начать клониться к вечеру, как они уже стояли на опушке Пограничья, а перед ними лежало белое поле, вдали которого высился долгожданный замок. Сейчас, на фоне снега, он казался грязным и неумытым, но сердце Джефа радостно забилось: замок теперь был гораздо ближе, чем виделся с башни их прежней заставы. Не рукой подать, но до заката они должны успеть добраться до родных изб. Просто обязаны!

– Из-за этих дикарей мы, похоже, сбились с пути, – сказал Висли, указывая на девственный ковёр снега. – Должна же быть хоть какая-то дорога.

– Не уверен. – Джеф положил арбалет на плечо и пошёл первым, высоко поднимая ноги и утопая выше колена. – Мы на правильном пути, только тут давно никто не ходил. Когда появится первое жильё, идти станет проще.

– Да уж поскорей бы! Говорил я тебе, что нужно было снегоступы прихватить. Сам не понимаю, как ты сумел меня отговорить.

– Я тебя не отговаривал. Но ты ведь знаешь, как наш Димер относился к ним. Если бы мы потребовали их для охоты, он бы сразу заподозрил неладное. А если бы мы попытались проникнуть на склад самолично, потеряли бы уйму времени.

– Можно подумать, сейчас мы время не теряем! На снегоступах мы бы уже вон у тех холмов были. Ладно, давай, шагай! Теперь уж не о чем говорить.

– Вот и я про то же, – буркнул Джеф.

Висли был, разумеется, прав. Они многое не предусмотрели. Хорошо хоть, немного еды прихватили. Думали, что её хватит, да и тащить тяжело не хотелось. Теперь вот день как ничего не ели, кроме каких-то замороженных ягод с кустов. Могли бы, конечно, кое-какую живность пострелять, но Висли жутко боялся разводить костёр, чтобы не привлекать шеважа. Ночью спали сущую малость, вскочили от холода и голода ни свет ни заря и бросились в путь. Теперь вот, когда оставалось чуть-чуть, силы буквально таяли на глазах.

Они добрели до холмов, и с высоты склона увидели внизу первый дом. Большая изба. Поодаль – низенькая крыша сарая.

– Глянь. – Висли указал на раскачивающуюся на ветру входную дверь. – Там никого нет, похоже.

– Похоже. Идём.

Опасность придала сил, и они добрались до избы быстрее, чем предполагали. Дверь негостеприимно хлопала, словно отгоняя их.

– Может, тут хоть жрачка осталась, – предположил Висли, удерживая её рукой и прислушиваясь.

Эта мысль, давно не дававшая Джефу покоя, вселила в них смелость. Держа арбалет наперевес, а лук – натянутым, они осторожно зашли внутрь. И сразу же натолкнулись на засохшую лужу крови на полу.

– Точно не варенье не похоже, – сказал Джеф, соскабливая кровь ножом. – Похоже, тут лежало тело.

– Похоже, похоже! – передразнил его Висли. – Похоже, до нас тут побывали шеважа.

– С чего ты решил?

– А ты думаешь, хозяева сами ушли? Когда кто-то из них порезал палец, и натекла вся эта лужа? Нет уж, без дикарей явно тут не обошлось. Ты знаешь ведь, я такие вещи нюхом чую. Надо сваливать.

– Еда, – напомнил Джеф. – Постой-ка на стрёме.

Пока Висли сидел с луком у двери, он обшарил избу, однако всё съестное, что ему попадалось, оказывалось слишком древним, чтобы решиться сунуть его в рот. Хлеб сгнил, наверное, ещё до зимы. Вяленое мясо походило на мушиные объедки и не рассыпалось в труху лишь потому, что промёрзло. На грибы было жутко смотреть. Бидон, в котором когда-то было молоко, вонял трупами червей. Морковь, редиска и прочие овощи, сложенные в ящике за печкой, узнавались разве что по форме, но не по цвету и уж тем более не по запаху.

– Тут ничего нет, – подытожил Джеф. – Надо двигать дальше.

Висли не поверил, но и его поиски ни к чему не привели. Они уже вышли наружу и двинулись в обход избы, но тут взгляды обоих упали на сарай. Джеф кивнул. Висли огляделся. На всякий случай пригнувшись, подбежал к распахнутой и так заваленной снегом двери и скрылся внутри. Джеф спрятался за углом и ждал.

Висли не возвращался довольно долго. Наконец, появился, но снова налегке. Заметил Джефа и поманил пальцем.

Посреди сарая была вырыта большая яма выше человеческого роста. Внутри, как водится, оказалось пусто, однако внимание обоих друзей привлекло не это. В одном месте к стене ямы было приставлено несколько деревянных щитов, какими иногда заколачивают заборы или кровлю. Один упал, и за ним стал виден чёрный проём.

– Похоже на лаз в погреб, – высказал своё мнение Висли. – Еду могли спрятать там.

– Ты глянь, темень какая!

– Очень хорошо. В темноте припасы хранятся лучше. Ты не знал?

– Знал, но…

– Не хочешь, я слазаю один. – Висли прошёлся по краю ямы с видом завсегдатая подобных мест. – Тут, кстати, даже факелы на этот случай имеются. – Он указал на ворох вещей, сваленных в дальнем углу. – И верёвка есть. Подержи-ка.

Джеф не стал спорить. Крыша над головой способствовала тому, что мысли переключились с простого желания выжить, на желание жить хорошо, во всяком случае, сытно.

Висли не без труда поджёг один из нескольких факелов. Джефу показалось подозрительным, что такие ценные вещи просто брошены здесь, будто за ненадобностью. Словно кто-то покидал его в спешке. Интересно, почему?

Висли спрыгнул в яму, а Джеф сбросил следом за ним конец верёвки. Без неё выбраться наружу было бы довольно сложно.

Несколькими решительными движениями Висли растащил щиты и оказался стоящим перед подземным ходом. Теперь стало очевидно, что это, собственно, не проход, а пролом в стене, сделанный кем-то или чем-то изнутри. Куски каменной кладки лежали снаружи, под ногами насторожившегося Висли.

– Это не погреб, – сообщил он, сунув в проём факел и голову. – Там целый коридор. Тебе нужно на это взглянуть.

– Зачем? – вытер нос Джеф. – Если нет еды, нам там делать нечего.

– А я говорю, погляди! Это здесь неспроста. Это вход в подземелье. Настоящее подземелье! Кажется, я когда-то про такое слышал. То ли бабка, то ли кто мне давным-давно рассказывали, будто по всем Вайла’тун лежат вот такие подземные ходы. Под всем, Джеф! Ты понимаешь, что это значит?

– Передавай привет своей бабке и пошли отсюда.

– Да погоди ты уходить! Послушай меня! Если это то, о чём я думаю, мы сможем добраться до дома гораздо быстрее. Там нет никакого снега. – Висли снова заглянул в пролом. – Может быть, там где-нибудь даже припрятана жрачка. Мало ли кто этими подземельями пользуется. Кто-то же выходил отсюда. Причём, похоже, что не так давно.

– Вот и я о том же. – Джеф снова шмыгнул носом. – Если в чистом поле мы ещё сможем укрыться от неприятеля, кем бы он ни был, то в узком коридоре – сильно сомневаюсь.

– Не такой уж он, кстати, и узкий. Послушай, кого мы боимся? Дикарей? Если они отважились напасть на Вайла’тун, то гораздо опаснее теперь оказаться где-нибудь, как ты говоришь, в чистом поле, чем здесь, под землёй. Тут мы их наверняка не повстречаем.

– Не будь так уверен. Проломы в стенах сами собой не образуются. Может, шеважа проникли в Вайла’тун именно отсюда.

Висли нервно хохотнул и настойчиво продолжал:

– Посуди сам. Щиты стояли снаружи. Камни лежат снаружи. Сюда не входили, Джеф. Отсюда выходили. И похоже, что задолго до сигнальных дымов. Всё это говорит о том, что никаких шеважа там и в помине нет. Согласен?

– Не нравится мне это.

– Мне тоже! Мне вообще ничего не нравится! Ни зима, ни снег, ни дикари, ни пустой живот! Но я хочу жить, Джеф. И мне очень даже кажется, что этот ход предоставляет нам такую возможность. Спускайся. Мы должны хотя бы попробовать. Если не понравится, стало быть, не судьба, вернёмся. Но попробовать надо, Джеф!

Висли говорил пылко, отчаянно, с ним можно было поспорить, вероятно, даже переубедить, но имело ли это смысл? В обоих случаях они не знали, куда идут и что их ждёт. Пустой дом на краю Пограничья, следы крови на полу, дикари, пробирающиеся в обход Вайла’туна бесконечной вереницей, появившийся и исчезнувший дым на Меген’торе, этот зовущий и отпугивающий подземный лаз… Было отчего крепко задуматься.

– Откуда ты знаешь, куда нам идти? – спросил он, привязывая верёвку, которую до сих пор держал в руке, к дверному косяку. – Откуда ты знаешь, что мы не заблудимся?

– Так коридор, Джеф! Там негде заблудиться! Взгляни сам. Мы идём вперёд. Не нравится – поворачиваем назад. Всё просто. Да, потеряем время, но, кто знает, может, найдём там еду.

– Еду мы найдём, если пойдем через поле. Это всего лишь первая изба. Будут и другие.

Говоря это, Джеф спустился по верёвке в яму и взял у Висли факел. Заглянул внутрь. Увидел высокий сводчатый потолок и на удивление широкий проход. Несмотря на заложенный нос, уловил доносящийся изнутри запах сырости. И никаких звуков.

– Предположим, что я соглашусь, – сказал он, выпрямляясь. – Объясни мне, как ты намереваешься вывести нас по нему к Вайла’туну. Если я правильно заметил, коридор не заканчивается здесь, а идёт влево и вправо, то есть мимо. В какую сторону идти нам?

Висли, довольный тем, что его взяла, призадумался.

– Коридор проходит вот так. – Он прочертил воздух рукой. – Сарай стоит вот так. Поле уходит туда. Значит, Вайла’тун вон в той стороне, правее. Пойдём по коридору направо.

– Хорошо. А теперь представь, что там не один этот коридор, а много.

– Скорее всего.

– И они пересекаются. И нам всякий раз придётся выбирать, куда сворачивать. И ещё помнить, откуда мы пришли, если решим вернуться. Я очень сомневаюсь, что ты с этим справишься, братец.

– Справлюсь. И знаешь как? Вот! – Висли вытянул правую руку. – Мы будем идти по коридору и всё время держаться правой стены. Только правой. Тогда сколько бы там ни было других коридоров, мы будем постоянно идти направо. Куда-нибудь да придём. Это подземелье копали люди. Оно нас к ним и приведёт. А если мы решим, что слишком сильно уходим вправо, развернёмся и будем идти обратно, держась стены левой рукой. В худшем случае окажемся здесь же.

Решение звучало достаточно убедительно и просто. Есть тем временем хотелось всё сильнее.

Джеф вернулся к верёвке и вылез из ямы.

– Собирай все факелы, Висли. Они нам пригодятся. А я вернусь в дом и поищу какую-нибудь подходящую посудину.

– Зачем?

– Затем, чтобы в ней прихватить с собой воды. Надеюсь, ты не будешь спрашивать, где я её тут возьму?

– Да уж снега не всех хватит.

– Вот и я о том же. Жди меня здесь.

Джеф сбегал в избу и отыскал вместительную глиняную флягу с затычкой из коры. То, что надо. Конечно, лучше было бы найти мех, который не разобьется, даже если упадёт, но фляга выглядела довольно прочной, с толстой ручкой, которую можно продеть через пояс. На всякий случай подобрал ещё глубокую железную кастрюлю. Воды много не бывает. Пусть Висли понесёт её. В крайнем случае водой можно заливать голод. Помнится, прошлой зимой они отлучились с заставы и попали в засаду, так пришлось отлёживаться и жевать снег, выжидая, когда шеважа тоже надоест прятаться, и они уйдут восвояси. Джеф не ел тогда ничего, кроме снега, день, ночь и ещё полдня. Столько же, сколько в этот раз. И ничего, остался живым и здоровым. Гудрин когда-то говорила, что не есть несколько дней даже полезно.

Он повесил глиняную флягу на пояс, вернулся в сарай, наполнил кастрюлю снегом почище, растопил над факелом, повторил это нехитрое действо несколько раз и получил необходимое количество воды.

– Можем идти? – поинтересовался Висли.

– Кастрюля на тебе. Факел понесу я. Пошли.

Висли хотел возразить, но не стал. Джеф дал понять, что и так оказывает ему одолжение тем, что соглашается на его предложение.

Они расчистили проход, проникли в коридор, помешкали, раздумывая, стоит ли за собой заделать дыру, но в конце концов махнули рукой, решив, что при удачном стечении обстоятельств больше сюда никогда не вернутся, так что им всё равно, а если вернутся, то скоро.

Обоих охватило странное ощущение. Спускаться в погреба им раньше приходилось, но идти в полный рост под толщей земли, светить себе факелом, и размышлять о том, что будет, если всё это рухнет им на головы – никогда. При этом они видели, что стены и своды коридора не просто вырыты, а укреплены камнями и замазаны для прочности глиной. Почва под ногами была твёрдой, утрамбованной и лишённой каких либо рытвин, ям и прочих препятствий. Оставалось лишь догадываться, кто и когда мог построить такое по-своему замечательное сооружение.

Иногда на стенах попадались странные знаки, похожие на указатели, однако разобрать их смысл приятели даже не старались. Они скоро выяснили, что оказались правы в своих предположениях: коридор то и дело разветвлялся новыми проходами. Верный выбранному плану, Джеф игнорировал всё то, что попадалось им слева, и настойчиво придерживался правой стены. Примечательно, что они шли уже довольно долго, но справа до сих пор не попалось ни одного поворота.

– Сейчас бы ещё только с холма спустились, там, на улице, – заметил Висли.

– Думаешь, мы далеко от той избы? – Джеф поправил флягу. Кроме неё, он предварительно заткнул за пояс несколько факелов, и они по очереди норовили вывалиться. – Имей в виду, что мне наша затея по-прежнему не нравится.

– Всё просто замечательно, Джеф! Ты не чувствуешь, как здесь тепло? Нет ни снега, ни ветра. Не дураками были те, кто жил в избе. Иметь сарай с таким погребом – сказка!

– Ты случайно не про тех, от кого осталась кровавая лужа?

– Почём ты знаешь, что это кровь хозяев? Дом и сарай неизвестно сколько простояли нараспашку. Я удивляюсь, что в них не поселились дикари. Неужели им не надоело скитаться по лесу? Кстати, я давно думал, что их неприязнь к нам объясняется обычной завистью. Им тоже хочется жить в избах, а не ютиться в каких-то гнёздах на деревьях. Как ты считаешь?

– Я считаю, что нам ещё идти и идти, и нужно беречь силы. Не знаю, как тебе, а мне жрать всё сильнее хочется. Дай-ка водицы хлебнуть.

– На, можешь хоть всю выпить. Мне уже надоело тащить эту кастрюлю.

– Сейчас она и эта фляга – наше единственное спасение. Если, конечно, ты не отыщешь тут какой-нибудь настоящий погреб, где были бы припрятаны яблоки, вяленое мясо, сыры и горбушек десять хлеба.

– Перестань, Джеф! И так живот тянет. Радуйся тому, что есть.

– Было бы, что есть!

– Прекрати!

Так, переговариваясь, подначивая и подбадривая друг друга, они продолжали быстро идти вдоль правой стены коридора и могли судить о беге времени разве что по горению факела. Когда пламя первого стало выдыхаться, Джеф поджёг следующий.

– У нас их ещё только пять.

– Уверен, что хватит. Я представляю, сколько мы с первым отмахали. Сейчас уже над нами должны быть поселения фолдитов. Они живут себе и не знают, что мы под ними идём. Забавно.

– Да уж куда забавнее! Только мне почему-то кажется, что коридор уводит нас всё время вправо, и потому мы сейчас вовсе не под фолдитами, а снова под Пограничьем.

– Не говори глупостей, братец! Какой дурак станет рыть коридоры под лесом? Ради чего? К дикарям в гости шастать? К тому же, у деревьев есть такая интересная вещь, как корни. Ты видел тут хоть один?

– Нет, но…

– И я не видел. Мы идём правильно, Джеф. Если хочешь, давай остановимся и послушаем. Может, сверху донесутся чьи-нибудь голоса. Или шум битвы, на худой конец.

Они постояли, помолчали. Послушали, как потрескивает пламя на факеле. Переглянулись.

– Наверное, мы слишком глубоко, – предположил Висли. – Если ты обратил внимание, после сарая коридор сразу пошёл чуток под уклон. До поверхности… ну, не знаю сколько, но немало.

Двинулись дальше.

– Почему нам не попадаются никакие двери, выходы, лестницы? – стал размышлять вслух Джеф. – Какой смысл всё это тут городить, если этим нельзя как следует пользоваться?

– При чём здесь двери?

– А при том, что за ними можно хоть что-то хранить, что-то прятать. Представь, если этот проход приведёт нас, скажем, к замку. Зачем соединять прямой дорогой замок с каким-то сараем на краю Вайла’туна. А смысл быть должен. Потому что я даже представить себе не могу, сколько зим ушло у тех строителей, которые взялись за это дело. Кем они были? Тебе когда-нибудь приходилось слышать о постройке подземелья под Вайла’туном? Хотя бы в сказах.

– Вообще-то нет. Я слышал, что оно вроде бы есть, но всегда считал, что слухи не для того, чтобы к ним прислушиваться. Думаешь, мы идём дорогой, которую строили ещё во времена героев?

– Или ещё раньше.

– Ну, это ты загнул!

– Совсем нет. Поспорь со мной.

– И не собираюсь!

– Потому что ни ты, ни я этого не знаем и знать наверняка не можем. Не исключено, что сами герои, как ты говоришь, про подземелье только слышали. Иначе тот же Дули обязательно им бы разок-другой воспользовался, и тогда бы нам об этом рассказали.

– Бы да бы – не годится, – вытер вспотевший от быстрой ходьбы лоб Висли. – Когда выберемся отсюда, я непременно всё выведаю. У жены моего брата есть брат, так он на рынке разными рукописями торгует. Надо будет его поспрошать.

– А ты разве читать умеешь? – удивился Джеф.

– Нет, но он-то, ясное дело, умеет. Вот и пусть что-нибудь про подземелье вычитает. Такие вещи, я считаю, знать надо.

– Только не всем. Представь, что было бы, если бы тут народ шлялся.

– Ага, всё в дыму и жопа в глине, – пошутил Висли.

– Если не хуже. Так что давай договоримся, когда дойдём, держать язык за зубами. Торгаша своего попытай, но только аккуратно. Пусть это останется нашим секретом.

– Мог бы и не напоминать. У меня такие вещи само собой.

Они некоторое время шли молча. Незаметно догорел второй факел. Голод уже перестал их донимать, превратившись в ноющую боль в животе и пустоту в голове. Вода из кастрюли была выпита, а сама кастрюля оставлена стоять на полу в одиночестве. Говорить не хотелось. Джеф был зол на себя за то, что поддался уговорам. Висли размышлял, не стоит ли попытать счастья в каком-нибудь из левых проходов. То была его мысль идти всё время по правой стороне, но кто же знал, что она окажется бесконечной? Когда он сказал об этом вслух, Джеф глянул на него так, что Висли прикусил язык. Несколько раз они останавливались, чтобы избавиться от выпитого, окропляя злосчастную стену. Оба пытались утешить себя лишь тем, что, по крайней мере, никогда не заблудятся. Если даже сгорят все факелы, они смогут вернуться той же дорогой на ощупь. Правда, хватит ли на это сил – вопрос, на который никому не хотелось отвечать.

И вот уже когда казалось, что ещё несколько шагов, и надо признавать себя неудачниками и поворачивать назад, под правой рукой шедшего впереди Джефа в стене возник уступ, за которым оказалась ниша. Первая на их пути! В глубине ниши, в каких-нибудь трёх шагах от коридора они увидели глухую стену, вернее, старый, почти истлевший клочок материи, свешивавшийся с длинной железки в потолке и доходивший до пола. Осторожно отстранив остатки ткани, Джеф обнаружил за ней наглухо закрытую двустворчатую дверь, окованную проржавевшим железом. Массивные ручки представляли собой две здоровенные скобы, скованные цепью. Замок на цепи был непривычного вида, вероятно, очень старый, и даже не имел отверстия для ключа.

– Что будем делать? – спросил Джеф.

– Очень странно, – выразил общее мнение Висли. – Если есть замок, но нет ключа, значит, он должен как-то открываться сам.

– Погоди! Я тебя не о том спрашиваю. Будем считать эту дверь стеной и пойдём дальше или попытаемся её открыть и посмотреть, что там?

– Я бы открыл.

– Неизвестно сколько зим ею не пользовались. Смотри, даже пыль на цепи и замке не тронута. Про эту тряпку я вообще не говорю. Какой смысл туда лезть?

– А если это и есть дорога к замку?

– К замку дорога была бы открыта. Тем более, что эта явно уведёт нас куда-то ещё сильнее направо.

– Кто тебе сказал, что дорога к замку открыта. Может, мы в Вайла’туне ничегошеньки про это подземелье не знаем именно потому, что она закрыта. Этой дверью. Снаружи. Мы будем первыми, кто ею пройдёт. Только представь себе, что эта тряпка и этот замок на цепи старше, чем сказки про Дули!

– Судя по всему, так и есть, – задумчиво ответил Джеф, изучая запор. – Дай-ка я попробую.

Висли отступил, а Джеф сунул в кольцо цепи приклад арбалета и попытался воспользоваться им как рычагом. Цепь угрожающе заскрипела, но выдержала.

– Сюда бы топорик, – размечтался Висли. – Почему мы не захватили топоры?

– Потому что ты меня торопил.

– Я тебя? Это ты меня торопил!

– Отойди-ка подальше.

Джеф вынул арбалет, поднял над головой, насколько позволял низенький в этом месте потолок, прицелился и ударил в замок. Ещё раз. Ещё…

Как водится, произошло то, чего меньше всего ожидали. Не выдержала и отвалилась одна из скоб. Цепь безжизненно повисла.

С величайшей осторожностью они приоткрыли створку. За дверью обнаружился такой же узкий проход и ступени, резко уходившие вниз.

– Посмотри, – сказал Висли и провел пальцами по потолку. При свете факела стало видно, что пальцы влажно блестят. – Похоже, где-то рядом колодец. – Он лизнул руку. – Да, обычная вода.

– Наверное, я сейчас впервые соглашусь с тобой, братец, – проделал то же самое Джеф. – А если рядом колодец, значит, мы у цели. Мы дошли! Правда, я что-то не заметил, чтобы мы настолько глубоко уходили под землю, чтобы колодец мог оказаться сверху.

– Он будет сверху, если мы спустимся по лестнице. Пошли скорее!

Они двинулись вниз, уклоняясь от нависающего потолка и считая про себя ступени. Двадцать и продолжаются. Тридцать пять и продолжаются… Наконец, после сорок восьмой нога Джефа ступила на твёрдый пол. Влажный, но твёрдый.

Теперь потолок оказался высоко вверху. До него нельзя было дотянуться даже факелом. Впереди снова лежал коридор, уже, чем предыдущий, и совершенно прямой.

Факел зашипел. На него упала струйка воды.

– Мне это совсем не нравится, – отдёрнул руку Джеф. – Где тут колодец?

– Готов поспорить, что уже над нами, – справился с волнением Висли. – Надо идти дальше.

На какое-то время они даже забыли о голоде. Откуда-то веяло холодом. Несколько раз Джеф поскальзывался, как если бы под ногами был лёд. До ступеней коридор, при всей своей необитаемости, выглядел хоть приветливым, а этот…

– Погоди-ка!

Они снова замерли и прислушались.

Сейчас они не то слышали взаправду, не то им лишь казалось, что они слышат – глухой гул над головой, невнятный и такой же бесконечный, как этот проход. Будто кто-то там, на поверхности катает тысячи огромных бочек. Нет, не катает – катит, в одну сторону: справа налево, справа налево…

Приглядевшись к стенам, они обратили внимание на то, что здесь не было речи ни о какой кладке и обмазывающей её глине. Проход образовывали громадные каменные глыбы, очень ровно обтёсанные и очень плотно подогнанные одна к другой. Ни Джеф, ни Висли никогда прежде не видели камней подобных размеров. Висли поводил по одному ладонью. Поверхность была холодной, влажной и шершавой.

– Явно дело рук великанов, – заключил он, задирая голову и разглядывая плохо освещенный потолок, где с обеих сторон смыкались по две глыбы, образовывая ровно посередине прямой шов.

– Похоже, мы под замком, – ответил Джеф. – Только что-то мне не верится, чтобы такой шум происходил от драки с дикарями.

– Не думаю, что мы дошли до замка. Давай всё-таки поищем колодец.

Они ещё постояли, прислушиваясь к гулу, и пошли вперёд, подавленные, но не напуганные. Про голод уже не вспоминалось.

Коридор образовал пологий уклон, потом выровнялся, потом снова начал медленно подниматься вверх. Гул постепенно удалялся. Из пляшущих теней впереди опять сложилась лестница.

– Мне уже всё равно, где мы выйдем, главное – побыстрее убраться отсюда, – признался Висли. Джеф спорить не стал.

Подъём занял гораздо больше времени и забрал больше сил, чем спуск. Счёт ступеням был потерян после шестидесяти. Снова дверь, точно такая же, как при входе. И снова цепи и замок. Теперь уже Джеф заранее знал, что делать. Только скошенный потолок не позволял как следует замахнуться, поэтому бить по замку пришлось несколько раз. Наконец, цепь лязгнула и упала им под ноги. Навалившись плечами, они с трудом раздвинули неуступчивые створки.

В лицо ударил ветер. Вьюжило. Было темно. Неужели они умудрились провести под землёй весь остаток дня?

Джеф вышел первым, неуверенный, стоит ли спрятать факел или, наоборот, поднять его повыше. Выбрал второе. Огляделся, часто моргая и прикрывая глаза от ветра рукавом. Никаких домов. Вместо изб – поле без намёка на деревья. Двери открывались прямо в бок скалы, засыпанной снегом. Скалы в Вайла’туне были в диковинку. Последние давно раскололи на строительные камни.

– А вон и замок! – радостно воскликнул Висли, указывая куда-то назад.

Джеф оглянулся. И правда, вдали высился замок. Его контур плохо читался на тёмном небе, но огни в окошках были видны отчетливо. Они не дошли до него совсем чуть-чуть. Только вот куда подевался сам Вайла’тун? Где люди, избы, где сражающиеся армии виггеров и шеважа? Он последовал за Висли, который не хотел тратить время на сомнения.

Следующее, что они услышали, был плеск воды. Живой, вкрадчивый, и нескончаемый.

Этот звук пронзил Джефа молнией страха. Висли бросил на друга потрясенный взгляд через плечо и побежал вперёд, высоко выдёргивая колени из снега. Джеф тоже побежал, споткнулся, чуть не выронил факел, упал на бок, зло выругался, вскочил и настиг Висли уже у самого берега.

Они стояли на краю невысокого обрыва, а под ними, сколько хватало глаз, неслась серебристая стремнина, изрытая пенящимися волнами.

В первый момент Джефу показалось, что мощный поток просто-напросто смыл весь Вайла’тун. Мелькнула мысль о Гудрин. Этого не могло быть. Бехема не могла выйти из берегов, сменить русло и… потечь вспять, слева направо. Замок на скале казался вне её досягаемости и вне опасности. Но как теперь до него добраться? Как перелететь неприступную воду? Как…

Вода! Она текла по стенам подземелья и капала с потолка. Она создавала неумолчный гул и перекатывалась бочками над головой. Она…

Висли смотрел на Джефа. Так пристально, как не смотрел никогда. Он думал о том же. И понимал то же. Они ошиблись. Они дошла до замка. И прошли дальше. На другой берег…

– Погляди-ка, мне кажется или там и вправду появились огни?

Валбур ткнул кулаком в темноту сгущавшейся ночи. Гаррон присмотрелся и покачал головой.

– Наверняка какие-нибудь отсветы на воде.

– Отсветы? – возмутился Дэки, никогда не жаловавшийся на остроту зрения. – Валбур прав, это очень похоже на два факела.

Они стояли на стене замка и разглядывали противоположный берег Бехемы, где только что ничего не привлекало внимания, и вот нате – странные огни, которые ведут себя так, будто ими размахивают люди. Но ведь это невозможно. Там никого нет.

– Что будем делать? – спросил Гаррон.

– А что ты предлагаешь? – Дэки поёжился и зевнул. – Сплавать туда и проверить?

Между тем Валбур вынул из деревянного стояка факел на длинной ручке, наклонился над стеной, чтобы иметь побольше размах, и стал водить им по одной линии, вверх-вниз, вверх-вниз.

– Похоже, один тебе отвечает, – удивился Дэки.

– Не, отсюда легко ошибиться. А так? – Валбур описал факелом круг, второй, третий. Далёкие огни снова ожили, но трудно было сказать, повторяют ли они его движение или просто забавляются.

– А может, это какие-то животные? – предположил Гаррон.

– Ага, ты ещё скажи светлячки! – Дэки покрутил рукавицей у виска.

– Но тогда что это?

– А почему не кто это?

– Мне тоже кажется, что они всё-таки повторяют мои движения, – оглянулся на спорщиков Валбур. – Просто они слишком далеко, и мы почти не видим, как перемещается пламя. Но оно точно двигается. Что будем делать?

– А что ты предлагаешь? – Дэки свесился над стеной, рассматривая реку. – Остаётся дожидаться утра и надеяться, что они не уйдут. Утром, может быть, что-нибудь увидим.

– Боюсь, нам будет не до этого, – напомнил Валбур.

– Ты имеешь в виду гостей?

– Их самых.

– Ох, по-моему, напрасно мы согласились на перемирие, – вздохнул Гаррон.

– Ну, мы-то ни на что не соглашались. Согласились за нас. Мнение народа явно разделится. Одни скажут, что зря пустили чужаков, другие – что правильно, потому что избежали кровопролития.

– Девки, думаю, будут рады, – заметил Дэки.

– Это почему?

– Им всегда мужиков не хватает. А тут вон какая кодла подвалила!

– Да, без перемен не обойтись, – подытожил Валбур, вспоминая свою возлюбленную Феллу. Как-то ей сейчас живётся у Ротрама?

– Ещё неизвестно, кому от этой случки хуже будет. – Гаррон взял у Валбура факел и сунул обратно в стойку. – Сейчас они вместе держатся, а потом, глядишь, разбредутся по Вайла’туну, тут мы их порознь и переколотим, если что.

– Если что?

– Если плохо вести себя будут.

– Похоже, они тоже об этом думают, раз не спешат к нам в гости. Вроде ведь о мире ещё вчера договорились.

– Так ведь снег непролазный. У них, кажись, и снегоступов-то нет. Кони вязнут.

– Хочешь сказать, ждут, что мы им дорожки расчистим? – усмехнулся Дэки. – Не бывать тому!

– Скажут расчистить, пойдёшь как миленький, – заверил приятеля Гаррон.

– Ну уж нет! Мне вообще не нравится, что мы тут не своим делом занимаемся. Я когда к Ротраму шёл, не обязывался какого-то писаря охранять. Пусть он будет Ротраму хоть самим сватом или братом. Мы бойцы и должны сражаться. Если «кровь героев» отменят, пускай, у нас и другие дела есть. Вон дикари вконец распоясались. Могли бы и ими заняться.

– То, что Рэй не пустил нас за Бокинфала расквитаться, это просто подло, – согласился Валбур. – Что шеважа дёру дали, это ещё ни о чём не говорит. Не по воздуху же они полетели. А значит, оставили следы. Мы бы наверняка их догнали и к ответу призвали.

– Ахим говорил, что Бокинфал жив и только в плен попал, – напомнил Гаррон.

– Ахим говорил! – не сдержался Дэки. – Ты его больше слушай! Почём ему знать? А коли и так, то тем более Валбур прав: мы должны были не тут сложа руки сидеть и этого старика сторожить, а броситься с погоню и вызволить Бокинфала. Или найти его труп. Хоть его до сих пор не отыскали, это не значит, что Ахим прав. Там ведь был пожар.

– Хочешь пойти против Рэя? – уточнил Гаррон. – Попробуй, но тогда тебе путь назад к Ротраму будет закрыт. Как я понял, у Ротрама с этим Скелли есть договорённость. Ротрам пообещал ему нас в качестве охраны. У меня это тоже особой гордости не вызывает, но ничего не поделаешь. Мы тут на довольствии, да и к тому же Рэй со слов Скелли нам неплохие деньги за службу пообещал.

– Пообещать всякий может, – сказал Валбур. – Мне в своё время один торговец тоже обещал все мои корзины распродать на рынке. До сих пор распродаёт.

– Твои корзины? Ты корзины что ли плетёшь?

– А почему нет? Или ты забыл, что я из фолдитов? А у нас у фолдитов принято всякие ремёсла знать, чтобы без денег не сидеть и по домам не побираться. Я и ещё много чего могу. Как-то раз даже роды принимал.

– Да ты что! – пришёл в восторг Дэки. – И что, девка ноги раздвигала и тебя не стеснялась?

– Ей не до того было.

– И как, получилось?

– В лучшем виде!

– Ну ты, брат, даёшь!

Неизвестно, к каким подробностям скатилась бы их беседа, если бы в этот самый момент на стену ни выскочил Логен, в одной рубахе навыпуск и с мечом наперевес. Разгоряченная голова аж дымилась на холоде. Завидев товарищей, он поднял меч и гаркнул во всё горло:

– Вниз! Мигом! На Скелли напали!

– Накликали, – буркнул Дэки.

– Много? – на бегу уточнил Валбур.

– Непонятно. Наши все уже внизу. За подкреплением служанку прислали. Она ничего не знает, но трясётся так, будто там целая армия.

Они вчетвером вихрем пронеслись по ступеням башни. Скелли предпочитал отсиживаться в своих глубоких подвалах, среди писарей и рукописей. Особенно боязливым он стал после пожара в поместье Томлина. В тронную залу он теперь не поднимался вовсе. Там после возвращения с переговоров поселился гордый собой Тиван. Просидел за столом весь день вдвоём с сыном Норланом. О чём-то совещались и то и дело призывали к себе разных сотников и десятников. Приятель покойного Томлина, богач Скирлох из замка исчез. Говорили, что весть о гибели дочери, которой он прочил счастливое будущее в качестве жены сына Томлина, тоже погибшего при пожаре, помутила его разум. Ещё один бывший здешний военачальник, Гийс, не стал просить под шумок ни у кого прощенья, не примкнул к Тивану и не бросился жалобить Скелли. По слухам он тоже оставил замок и вернулся под крышу своего большого дома где-то на берегу канала. Он теперь мало кого интересовал.

Собственно, о результатах переговоров Валбур и остальные узнали лишь от толмачихи, сестры из Обители Матерей, Руны, с которой на удивление быстро нашёл общий язык всё тот же вездесущий Ахим. Он сказал ей что-то такое, отчего старая женщина сразу же поверила в счастливое спасение своей воспитанницы Пенни, долго просидела у них в спальне, рассказывая об увиденном и услышанном в стане врага, и под конец приняла решение пока в Обитель не возвращаться. Предстояло долгое общение с вражескими военачальниками, и она хотела продолжить приносить пользу, переводя их просьбы и предложения (уже не указы и приказы) кому бы то ни было, будь то Тиван или Скелли. Заодно она думала в конце концов дождаться Пенни, которая, по словам Ахима, предпринимала всё от себя зависящее, чтобы вновь оказаться в замке. Большего Ахим не говорил, кроме того, что девочка в плену у шеважа, вместе с Бокинфалом, и что у неё там появились влиятельные друзья. Одно с другим никак не сочеталось, однако с Ахимом предпочитали не спорить. Слишком многое из высказанного им до сих пор сбывалось. Вот и сегодня днём он посоветовал Рэю не спускать глаз со Скелли, будто чувствовал, что тому угрожает опасность. После отъезда и последующей гибели Йедды, жены Томлина, он осмелел, ходил повсюду и лишь просил называть себя не по имени, а «дедом» или «стариком». В лицо, считал он, его тут больше никто не узнает.

– Ахим снова оказался прав, – крикнул через плечо бежавший впереди Дэки и по очереди перепрыгнул через два трупа, прислонённых к стене и вытянувших ноги.

Это были гвардейцы, охранявшие вход в башню. Валбур успел заметить, что у обоих чем-то тяжёлым перебиты переносицы.

– К сожалению, я редко ошибаюсь. – Ахим стоял в дверях подземелья, сжимая в руках по мечу, вероятно, отобранному у павших воинов. При виде подмоги его лицо не отразило ни радости, ни облегчения. – Вспомните всё, чему вас успели научить, и не кидайтесь в бой безрассудно.

– Почему ты здесь, а не там, дед? – в лоб спросил Гаррон.

– Погибнуть мы ещё успеем.

– Сколько их туда прошло?

– Один, я думаю.

– Один?!

– Иногда и одного бывает много. Ну, кто смелый?

Валбур, не раздумывая, отстранил его и устремился вниз по каменным ступеням. Он заметил, что несколько факелов сбиты со стены и догорают на полу, а несколько перерублены. Нападавшие явно хотели орудовать в темноте.

В подземелье, где хранились и писались свитки, он раньше не бывал. Его встретили низкие потолки, узкие коридоры и очень, очень мало света. Как он и предполагал, искать дорогу не пришлось: идти нужно было на лязг железа и остервенелые выкрики сражавшихся. Всё это доносилось из дальнего конца центрального прохода, где в дрожащем пламени свечей по стенам метались кривые тени, одна из которых, казалось, надела щит прямо на голову.

– Держитесь! – закричал Валбур и бросился вперёд, потрясая мечом.

«Не кидайтесь в бой безрассудно», прозвучали в ушах слова Ахима. Валбур приостановился и свернул с центрального прохода влево, натолкнулся на стол, что-то опрокинул, перемахнул через разбросанные стулья, обогнул стену с полками, на которых лежали и стояли не то глиняные, не то кожаные футляры с рукописями, и выглянул из-за угла.

В этом месте было нечто напоминавшее залу, из которой несколько дверей вели в отдельные комнаты. Возле одной на полу сидел Скелли. Валбур не сразу признал в нём того высокомерного старика, которого видел раньше. Скелли был в пыли, лицо, руки и подол длинной рубахи были перепачканы чернилами. Он тяжело дышал и держался за бок белой как снег ладонью, а из-под неё брызгала и выплёскивалась жидкость сочного ярко-красного цвета.

Перед ним посреди залы, освящённой лишь десятком оплавленных свечей, кипела настоящая битва. Эгимон, Авит и Рэй из последних сил отбивались от странного человека в широкополой шляпе, которую издалека легко можно было принять за щит. На самом деле никакого щита у него не было, а был лишь короткий топорик в правой руке да кривой кинжал в левой. Этой же рукой он ловко парировал удары противников, что позволяла делать причудливого вида железная рукавица, такая же чёрная, как остальные доспехи, прикрывающие грудь, спину и голени человека. При этом руки и ноги у него оставались голыми, блестели от пота и играли твёрдыми мышцами. В довершении картины по широким плечам прыгали две неуместные косички.

Первое впечатление оказалось правильным: все твое заправских воинов, против которых сам Валбур вступил бы в бой с величайшей осторожностью, зная их умения и навыки, именно что отбивались от человека в шляпе, всякий выпад и взмах которого грозил каждому из них быстрой смертью. Рэй был уже ранен в руку и ногу, Эгимону помогала защищаться щитом его недюжинная сила, а Авит ещё держался благодаря тому, что орудовал своим излюбленным оружием – длинной палкой, под которую приспособил невесть откуда занесённое сюда копьё. Хотя нет, о происхождении копья говорили не замеченные сразу тела ещё двух или трёх гвардейцев, неподвижными куклами лежавшие по углам залы.

Оценив ситуацию, Валбур выскочил из-за прикрытия и устремился на подмогу Рэю. Его меч чудом успел отвести удар топора, опускавшегося на лысый череп. Меч при этом так сотрясло, что Валбур невольно выпустил его и остался без оружия. Машинально увернувшись от кинжального выпада, он увидел, что из центрального прохода уже высыпали Логен, Дэки и остальные. Незнакомец в шляпе тоже уловил их присутствие и во мгновение ока отскочил в сторону, поднырнув под щит Эгимона и не давая Дэки прицелиться из лука. Валбур получил передышку и подобрал меч. Когда он выпрямился, Авит с переломанным пополам копьём уже летел в дальний угол, Эгимон потерял щит вместе с рукой, а кинувшийся им на помощь Гаррон падал навзничь, сбитый с ног тяжёлым ударом железной рукавицы.

Валбур увидел, как Дэки всё же удалось выпустить в противника стрелу, но та лишь чиркнула по чёрному нагруднику и срикошетила в одну из дверей, упруго задрожав всего в каком-нибудь пальце от головы Скелли, который к счастью для себя уже успел потерять сознание и пребывал в неведении о происходящем.

Чего нельзя было сказать об остальных.

Рэй выставил вперёд меч и бочком отползал в сторону. Авит, широко открыв рот, ворочался у стены, пытаясь сделать вдох. Эгимон лежал на полу под ногами сражающихся и со слезами на белом, перекошенном от боли лице тянулся к отрубленной руке. Гаррон не подавал признаков жизни, а из разбитого лба его текла потоком густая кровь. Логен, оказавшийся теперь один на один с противником, пятился под градом ударов, чудом успевая отражать витиеватые и молниеносные выпады. Дэки после первой неудачи отскочил и перезарядил лук, но вторая стрела была принята на железную рукавицу и разлетелась в щепки. Казалось, незнакомец одновременно видит всё происходящее вокруг. В виггер’гарде Ротрама они учились этому, но, похоже, человеку в широкополой шляпе их знания в подмётки не годились.

Валбуру ничего не оставалось, как пойти в атаку. В какой-то миг он почти уверовал то, что сможет нанести секущий удар мечом по открытой шее, однако в последний момент противник оглянулся, и меч отсёк только край шляпы, оказавшейся сплетенной из обыкновенной соломы. Валбур добился лишь того, что Логен был на время оставлен без внимания, а топор с ножом заработали в обратном направлении. Отступая, он видел устремлённый на себя из-под шляпы пронзительный взгляд незнакомца. Узкие глаза смотрели прямо и на удивление спокойно. Казалось, он просто о чём-то задумался и понятия не имеет о том, чем заняты его руки и остальное тело. Он будто знал, что ни вооружение, ни количество противников не имеют значения: пройдёт какое-то время, и все они будут лежать на полу, истекая кровью из смертельных ран. Этот взгляд вольно или невольно лишал Валбура желания сопротивляться. Он понимал, что обречён, что нет такой силы, которая могла бы остановить если не этот, то последующий удар топора, если не этот замаскированный тычок кинжала, то второй или третий, что нужно во что бы то ни стало вспомнить лицо Феллы, потому что другого случая может и не представиться.

Краем глаза он видел Дэки, который судорожно накладывал на тетиву очередную стрелу, и Логена, держащегося за кровоточащее плечо, но готовящегося снова броситься в бой. Чего-то в этой картине не хватало. Чего-то или кого-то. Валбур нашёл ответ только тогда, когда заметил в проходе старика Ахима с двумя мечами, которые он держал крест-накрест перед грудью. Ему даже показалось, что Ахим стоит там просто так, как сторонний наблюдатель, решивший узнать, чем же всё кончится.

Ахим что-то громко крикнул на незнакомом Валбуру языке.

Лезвие топора просвистело перед самым носом, обдав запахом крови и смерти.

Валбур отпрянул и споткнулся о чьё-то мертвое тело.

В падении он уклонился от кинжала, перекатился через спину и вскочил на ноги как раз вовремя, чтобы увидеть, чему предшествовал крик Ахима.

Незнакомец на месте развернулся и одним прыжком оказался в шаге от старика. А тот словно ждал его.

Крест мечей перед грудью распался.

Левый пошёл по широкой дуге, метя противнику в бок, но так неуклюже, будто специально хотел, чтобы его заметили.

Правый же крутанулся одной кистью и, пока незнакомец отбивал первый меч крюком топора, снёс ему голову вместе со шляпой и косичками.

Валбур взвыл от восторга.

Обезглавленный труп повалился на колени перед Ахимом.

Который с удивлением смотрел на рукоять кинжала, торчащего у него точно под сердцем.

– Ахим!!

Старик оказался в объятьях Квалу раньше, чем упал на поверженного им врага.

Всё было кончено.

Сразу же откуда ни возьмись появились прятавшиеся где-то до сих пор писари. Они с ужасом смотрели на поле боя и не предпринимали ровным счётом ничего. Потом из-за их спин выбежал черноволосый детина с кучерявой бородой и первым делом присел над Скелли. Лекарь, вспомнил Валбур. Разумеется, ему важнее Скелли, нежели любой из его умирающих братьев.

Рэй полулежал у стены и улыбался Валбуру. Он был жив, но потерял много крови.

Эгимон покоился лицом вниз посреди кровавой лужи и уже не подавал признаков жизни. Смотреть на обрубок его руки было страшно.

Гаррон очнулся и морщился, размазывая кулаком кровь по лицу. Он ещё не вспомнил, где и почему находится.

Дэки, убедившись, что друг не так сильно ранен, как кажется, бросился к Валбуру.

– Ты в порядке? Тэвил, ты в порядке! Умница! Ты всех нас спас! А я чуть тебя не застрелил…

– Нас Ахим спас, – ответил Валбур, с трудом засовывая меч за пояс. Только сейчас он почувствовал, как устал. Руки висели плетьми и отказывались слушаться. – Надо помочь Рэю.

Он впервые увидел, как плачет Авит. Вероятно, парень сумел подняться и перевести дух, лишь когда бой уже закончился, и теперь горевал о том, что не смог никого спасти, проклиная сломанное копьё.

Логен сидел напротив Рэя, всё ещё закрывая ладонью глубокую рану на плече и бледнея на глазах. Он вот-вот потеряет сознание, понял Валбур.

– Что вы встали, как вкопанные! – рявкнул он на писарей. – Воду, тряпки несите! Лекарей зовите! У вас что, один только этот есть?

Кто-то остался, словно не слыша его, кто-то убежал исполнять приказание.

Валбур, пошатываясь, подошёл к виновнику произошедшего.

Скелли сидел у двери в прежней позе. Глаза его были закрыты. Рот сморщился в болезненной гримасе, но он дышал. Чернявый лекарь уже наложил ему на бок повязку и кропил её какой-то жидкостью из маленькой бутылки.

– Это серьёзно? – спросил Валбур.

Лекарь кивнул, не оглядываясь, и добавил:

– Если лезвие было отравлено или занесло грязь, дела плохи. Если нет, может, пронесёт и на этот раз.

– И на этот раз?

– Его тут не слишком любят.

– Как видишь, не все, Мунго. – Скелли открыл глаза и посмотрел куда-то мимо Валбура. – Им всё-таки удалось меня защитить. Я перед ними в долгу… – Он закашлялся и забрызгал грудь кровью.

– Не лучшее время для разговоров, – заметил лекарь, вытирая ему губы платком. – Сейчас мы перенесём вас в вашу комнату, и я на время вас покину, потому что мне нужно ещё кое-что прихватить. Обещайте молчать. Поможешь мне?

Последнее относилось уже к Валбуру. Тот промолчал, и лекарь принял это за согласие. Сам он подхватил Скелли подмышки и ждал, когда Валбур возьмёт ноги.

Оказалось, что старик почти ничего не весит.

Они зашли в комнату, где были только кровать и стол, заваленный приспособлениями для письма и ворохом бумаг, и осторожно опустили главного писаря замка поверх одеяла, подложив под голову и плечи побольше подушек и каких-то скомканных вещей.

– Не давай ему лежать плашмя, – предупредил лекарь Валбура и тихо пояснил: – Чтобы не захлебнулся.

С этими словами он торопливо вышел.

– Эй! – бросил ему вслед спохватившийся Валбур. – Ты на моих ребят хоть взгляни! Им тоже несладко досталось.

– Хорошо.

Скелли сделал несколько вздохов, открыл слезящиеся глаза и выжидательно уставился на своего спасителя. Он был весь какой-то мелкий, гаденький, с жиденькими патлами на потной голове, и прескверно вонял, вероятно, успев обделаться от страха, когда на него напали. И ради этого вот мерзкого существа они зачем-то жертвовали жизнями?..

– Что ему было от вас нужно? – спросил Валбур, хотя лекарь велел следить, чтобы раненый хранил молчание. – Зачем он хотел вас убить?

Взгляд Скелли на мгновение помутнел. Валбур вспомнил, что такие же точно глаза он видел у крыс, которых без зазрения совести уничтожал в детстве. Только крысы были жирные, а это подобие человека больше смахивало на раздавленного паука с тонкими длинными лапками.

– Карта, – тихо выдавил он наконец и присмотрелся к Валбуру, словно убеждаясь, услышал ли тот его.

– Карта? Какая карта? Где она? Зачем она ему понадобилась? Как вы его поняли? Он что, разве говорил по-нашему?

– На кенсае, на общем…

– Кто он такой? Откуда взялся?

– Не знаю…

– А какую карту он хотел, вы знаете?

– Догадываюсь… он сказал, что её у него украли… его отца убили… я не убивал…

Похоже, у старика начинался бред.

Валбур бросил взгляд на стол, превращённый хозяином этой вонючей кельи в груду мусора. Почувствовал, как рука старика с изумительной силой ухватила его за запястье.

– Она там… найди её… спрячь и сохрани… я сумею тебя отблагодарить.

– Да… но… я толком не умею читать.

– Не надо читать. – Голос старика сделался твёрже. – Карты не читают. Карта – это рисунок.

Валбур подошёл к столу. Порылся в рулонах тонких кож прекрасной выделки и плотных тканях, отсеивая всё то, на чём замечал вереницы значков, которые знающие люди умели превращать в слова и высказывания. С тем, что удалось выловить, вернулся на кровать. Скелли не удостоил свёртки вниманием и раздражённо процедил:

– Не то…

– Тогда где же они?

– Там! Они спрятаны, бестолочь, спрятаны! Их нельзя никому показывать. Ищи!

Больше всего Валбуру хотелось сейчас послать старика вдогонку за Ахимом в объятья Квалу. Что он тут делает? Зачем пришёл выяснять причины и подробности гибели своих друзей? Зачем слушает этот бред? Зачем снова идёт к столу и разыскивает то, чего там нет?

Или всё-таки есть?

На дальнем краю стола стоял ларец. Неприметный, деревянный, какие есть в каждом доме, где жёны и дочери хранят праздничные украшения и всякие памятные безделушки. В отличие от обычных ларцов этот был пониже и пошире. В боку имелось квадратное отверстие для ключа.

Валбур принёс ларец Скелли. Тот изобразил на лице нечто вроде радости и полез трясущейся рукой себе за шиворот. Нащупал там верёвку и вытянул деревянный брусок с затейливыми пропилами и выщерблинами. Валбур понял, что это и есть ключ. Он поднёс ларец поближе, и Скелли сам попытался его открыть. Напряжение причиняло ему явную боль, но он стиснул губы и в конце концов справился, после чего убрал ключ обратно и взглядом показал Валбуру, чтобы тот открыл крышку.

Внутри лежало несколько маленьких рулонов, накрученных на деревянные сердцевины.

Валбур развернул первый попавшийся, и увидел странное изображение не то дерева, не то куста, вместо листьев на котором были короткие надписи в одно-два слова. Он удивлённо посмотрел на Скелли.

– Не это, – ответил писарь. – Под ними…

И точно, под рулонами оказался сложенный в несколько раз, как маленькая скатерть, обрезок тонкой кожи. Валбур разложил его прямо на груди Скелли и обнаружил, что всё поле занимает узор из переплетающихся змей. Кое-где змеи раздваивались, у них появлялись отростки, некоторые отростки заканчивались ничем, другие в свою очередь соединялись – одним словом, легче было разобраться в клубке шерсти.

– Ради этого он хотел вас убить? – спросил Валбур. – Ради этого?

– Не представляю. – Старик снова закашлялся кровью. – Это… это… план подземелья. Никто о нём не знает.

– Я слышал про подземелье.

– Про план, дурак!.. Я никогда им не пользовался, я не умею, но если уметь, можно многое найти.

Валбур ещё раз пристально вгляделся в узор. Нет, бесполезно – что дремучий лес, что подземелье!

– Видишь там две линии, под которыми пролегает один ход?

Указанные линии шли вдоль самой кромки карты. Действительно, одна из змей пересекала их.

– Я думаю, – продолжал Скелли, прижимая окровавленную ладонь к животу, – что это Бехема.

– Может быть.

– Ты опять не понял… Если найти этот проход, он приведёт тебя на другой её берег.

– На другой берег?..

– Венедда, что пришли к нам с войной и теперь просят мира, хотят попасть на ту сторону. Они догадываются, что это можно сделать под землёй. Эта карта им бы очень пригодилась.

– Вы хотите, чтобы я им её отдал?

– Ни в коем случае… Всё, что здесь лежит, не должно попасть в чужие руки. Тут ответы на многие вопросы. Эти рукописи бесценны… Там есть ещё карта. Нет, ты не найдёшь, дай мне.

Дрожащими пальцами Скелли нащупал внутри ларца самый маленький и неприметный рулон и развернул перед лицом озадаченного Валбура.

Рисунок ребенка. В глаза бросались надписи, сделанные совсем незнакомыми значками, отличным от более привычной вязи и внешне похожими на расплющенных жучков и паучков. То, что это именно карта, а не просто какой-то рисунок, говорила изображенная по самому центру почти прямая широкая линия, в которой снова узнавалась река. По обе стороны от неё неведомый художник запечатлел по два строения, отдаленно напоминающих избы, но только со странными двойными и даже тройными крышами. Три строения были расположены далеко от реки, одно же стояло прямо на её берегу. Так мог быть обозначен только Вайла’тун. От другого строения по эту сторону реки его отделяла широкая полоса раскоряченных ёлочек, изображающих, скорее всего, лес, точнее Пограничье.

Пока Валбур рассматривал карту, больше самих рисунков его поразил материал, на котором они были выполнены. Поначалу он решил, что это обыкновенная кожа, только ещё более тонкая, чем обычная, гладкая с обеих сторон и лёгкая. Присмотревшись, он обнаружил, однако, что «кожа» представляет собой едва угадываемую структуру ткани. Скелли, заметив его удивление, скомкал карту в кулаке, а когда разжал пальцы, оказалась, что ткань даже не помялась.

– Может быть, тот человек искал её, – сказал он. – Скрути и спрячь.

– Так выходит, из-за этого рисунка убили его отца? А теперь он из-за него же решил убить вас? И убил стольких людей? Что за чушь!

Скелли посмотрел на него с сожалением.

– Не суди по себе. Ты хотел получить ответ. Ты его получил. Теперь ты знаешь больше всех в этом замке. В твоих руках ключи от многих судеб. Если я не выкарабкаюсь, сожги всё. Так будет лучше. Если же мне повезёт, и Мунго вытащит меня обратно, как в прошлый раз, я призову тебя и вознагражу за молчание. Как твоё имя?

– Валбур.

– Возвращайся к Ротраму, Валбур. Скажи ему, что я хочу увидеть «кровь героев» и что наши договорённости в силе. Он поймёт. Ступай и береги его. – Скелли постучал по крышке ларца. – Подожди! – Он проследил, чтобы все свитки оказались на месте, и запер замок. – И не пытайся открыть. Если не доведётся свидеться, жги, не раздумывая. Ты…

– Я же велел молчать! – На пороге возникла фигура лекаря с мешком снадобий и инструментов. – Вон отсюда!

Он не обратил внимания на ларец в руках Валбура и принялся распаковываться.

– Что с моими друзьями?

– Кому можно было помочь, с теми работают. Эй, Арли, куда ты запропал?

В комнату пошёл парень, который, как уже знал Валбур, служил здесь мальчиком на побегушках. Сейчас он тащил тяжеленный чан с горячей водой и тоже был слишком занят, чтобы разглядывать встречных.

В коридоре всё было прибрано. Трупы и раненые исчезли. Двое писарей старательно и молча тёрли пол тряпками.

Валбур поискал, во что бы можно было припрятать ларец. Он не до конца поверил высокопарным заверениям Скелли насчёт тайн и всезнания, однако счёл, что будет лучше не вызывать лишних подозрений у окружающих. Выход нашёлся в форме пыльного заплечного мешка, валявшегося у стены под полками со свитками. Ларец благополучно утонул в нём, так что со стороны могло показаться, будто мешок пуст.

Валбур покинул подземелье и вышел на холодный ночной воздух.

Поразмыслив на крыльце башни, он понял, что не может просто так вернуться к Ротраму, хотя предвкушение встречи с Феллой чуть не подталкивало его в спину. Он должен был сперва разведать, что стало с его поплатившимися за отвагу и честность друзьями.

Поднимаясь по закапанным кровью ступеням, Валбур лишь теперь заметил, как здесь всё опустело. Ещё вчера отовсюду раздавались голоса, кто-то спешил навстречу, кто-то загораживал дорогу, кому-то до чего-то было дело. Сейчас все будто попрятались. Не мог же тот странный убийца в широкополой шляпе перебить весь гарнизон и всех домочадцев.

Словно в ответ на его вопрос сверху послышались быстрые шаги, и он увидел девушку, которая, как он помнил, работала тут служанкой. Она отступила к стене, испуганно пропуская его.

– Послушай, – остановился он. – Тебя ведь, кажется, Ильда, зовут?

– Да, – пролепетала она.

– Ты не знаешь, куда подевался народ? Куда отнесли раненых?

– Мунго распорядился размесить их на спальном этаже. Вы не видели моего мужа?

– А кто твой муж?

– Посыльный. Арли.

– Если это тот, о ком я думаю, он сейчас с Мунго помогает ему выхаживать вашего писаря Скелли. Они там, внизу.

– О, значит, с ним всё в порядке! Спасибо вам! Пойдёмте, я вас отведу. Вы ведь один из них?

– Один из кого?

– Из тех, кого прислали, чтобы защищать Скелли.

– Увы, теперь это не причина для гордости. Нас крепко порубали.

– Да, я видела… Ничего, они поправятся.

– Квалу так просто не отпускает.

Поводырь Валбуру не был нужен. Вероятно, после того, что случилось, девушка просто боялась ходить по башне в одиночестве. Только сейчас Валбур представил себе, каким воином, отчаянным и яростным, должен был быть тот незнакомец, чтобы в одиночку пройти всех стражников на воротах и добраться до цели. И если он проделал-таки весь этот путь, означает ли это, что за ним остались груды трупов и раненых? До которых тоже, будем надеяться, кому-нибудь есть дело. Тэвил, что же происходит?

Выйдя на знакомый этаж, Валбур поспешил в комнаты, где они все вместе скоротали теперь уже не одну ночь. Помещения, служившие спальнями для виггеров гарнизона, выглядели подозрительно пустыми.

– Где все? – оглянулся он на служанку.

– Я не знаю…

– Ладно, потом разберёмся. Можешь меня дальше не провожать.

– Лучше… лучше я побуду с вами.

Ночь. Враги стоят у ворот. Пустая башня. Убитые и раненые. Конечно, молоденькой девушке хочется спрятаться за широкой спиной. Не прогонит же он её. Упадёт в обморок – её дело.

Двери были настежь распахнуты. Валбур заглянул в ближнюю. Сюда перенесли Рэя и Логена. Возле них, действительно, колдовали какие-то люди в длинных плащах. Мунго не обманул. На свободных кроватях сидел Дэки и Гаррон – с перебинтованной головой.

– Как они? – с порога спросил Валбур.

На звук его голоса один из посторонних оглянулся, и стало очевидно, что это женщина. Она внимательно посмотрела на новоприбывших и снова склонилась над раненым.

– Похоже, выживут, – отозвался Дэки, протягивая Валбуру руку для рукопожатия. – Ты сам-то как? Я думал, он тебя на мелкие кусочки нашинкует. Ну, брат, ты у нас теперь точно герой! Гаррон, ты видел? А что сказал наш старикан?

– Если ты про писаря, то ему сейчас разговаривать вредно.

Валбур приблизился к кровати, на которой стонал Рэй. Тот был полностью раздет, и Валбуру, глядя на его худое тело и морщинистую кожу, подумалось, что учитель, оказывается, слишком стар для таких испытаний. Будь он помоложе, едва ли дал бы себя так сильно ранить в ляжку и предплечье.

– Рэй… Рэй, ты меня слышишь?

Он ждал, что женщины – а остальные существа в плащах тоже оказались женщинами, сосредоточенными и безмолвными – зацыкают его, как Мунго, и скажут, что раненому, мол, нужно молчать, однако они лишь покосились на него и продолжили своё дело: промывать, мазать, штопать, накладывать повязки.

– Рэй, – снова позвал он.

Учитель открыл глаза, нашёл Валбура, попытался улыбнуться, но только поморщился от боли.

– Ты жив… – пробормотал он одними губами.

– Рэй, я пришёл отпроситься. Я хочу проведать Ротрама. Расскажу ему, что тут произошло. Повидаюсь с ним и вернусь. Ребята, – оглянулся он на удивлённого Дэки, – присмотрят за тобой. Ты меня отпускаешь?

– Конечно. Иди. Передай, что мы в порядке…

Глаза старика закрылись, и он заскулил, закусив губу. Одна из женщин кривой иглой зашивала ему руку.

– Ты что надумал? – вмешался Дэки, оттаскивая Валбура в сторону. – Теперь уж нам точно нужно держаться вместе. Не надо никуда уходить!

– Надо. У меня есть некоторые вопросы к Ротраму, да и ему неплохо было бы знать про нас и про Скелли.

Дэки, разумеется, ничего не знал о его чувствах к Фелле и не мог заподозрить друга в предательстве из-за любви. Поэтому он только пожал плечами и покосился на Гаррона. Тот пожал Валбуру запястье.

– Пусть идёт, Дэки. Ротрам что-нибудь придумает. Может, отзовёт нас, может, пришлёт подмогу. Удачи, Вал.

Логен тоже прощально махнул здоровой рукой.

Во второй комнате его ждала приятная неожиданность. Авит нервно расхаживал из стороны в сторону, у дальней кровати стояли две такие же женщины, как те, что выхаживали Рэя, а на подушке из-за них выглядывала голова Эгимона. Лицо было спокойным, но не таким, какое бывает у людей, отправившихся на встречу с Квалу. Эгимон был жив. Это было чудо, однако чудо свершилось!

Авит заметил Валбура и остановился. На его детском лице отразилась радость узнавания.

– Наконец-то и ты с нами! Я уже места себе не нахожу. Пойдём-ка…

Он вывел Валбура из комнаты в коридор и зашептал:

– Ты знаешь, кто это там с нашими ранеными возится? Не поверишь! Тётки из Обители Матерей пожаловали. Сказали, что будут нам помогать. Как из-под земли вылезли, пока тебя не было.

– Похоже, они своё дело не хуже местного лекаря знают. Что говорят, Эгимона удастся спасти?

– Без руки останется. Калекой. Кровищи много потерял. Но крепким оказался. Они там его чем-то напоили, и он при мне заснул.

– Хочешь сказать, он приходил в сознание?

– На лестнице, когда мы его несли. Просил найти руку…

– Вряд ли они ему её обратно приделают, какие бы мастерицы в Обители ни были.

– Да уж, похоже на то… Ты-то как? Не сильно ранен?

– Пока даже не понял. Был тут у Рэя. Он меня к Ротраму отпустил. Пойду схожу, передам, что тут у нас творится.

– Я с тобой.

– С нашими должен кто-то остаться. Я смотрю, виггеры местные все куда-то подевались. Я бы тоже остался, но у меня к нему послание важное.

К ним подбежала Ильда.

– Сестры за водой посылают! Кто-нибудь из вас, пожалуйста, пойдёмте со мной. Мне одной не донести.

Валбур выразительно посмотрел Авиту в глаза. Тому сделалось стыдно за свою слабость, и он на прощание только похлопал друга по плечу. Валбур проводил обоих взглядом и не удержался, вернулся в комнату к Эгимону.

Заслышав шаги, женщины оглянулись и неприветливо посмотрели на него.

– Он будет жить? Он спит?

– Это уже зависит не от нас, – ответила одна, помоложе. – Мы сделали всё, что могли. Ему нужен уход и чтобы кто-то был рядом, когда он очнётся.

– Авит будет.

– Это ваше дело. Мы только помогаем. Рука будет долго ещё болеть.

– Так вы её ему вернули?! – поразился он.

– Нет, это невозможно. Ею пришлось пожертвовать. Но когда он придёт в себя, будет болеть так, как будто она по-прежнему есть.

– Как вы сказали?

– Она будет болеть.

– Нет, до этого!

– А что я сказала?

Валбур смотрел на женщину, как если бы увидел приведение.

– Вы сказали «пожертвовать»…

– Ну, да, пришлось. Мы и наши снадобья не всемогущи.

Валбур уже не слушал её. Он выскочил из комнаты, добежал до лестницы и устремился вниз, перепрыгивая через две ступени. Как он мог забыть! Всё из-за этого побоища. Он не о том спрашивал Скелли, совсем не о том! Он упустил главное! О чём собирался его спросить, когда ещё не знал толком, кто это такой. Пожертвовать! Жертва! Жертвоприношение! Фелла! Её хотели принести в жертву. Именно поэтому за ней охотился фра’ниман Улмар, которого Валбур без зазрения совести отправил в объятья Квалу. Перед смертью Улмар упомянул Скелли. Упомянул как человека, который знает причину. Это подтвердил даже Бокинфал. Валбур думал, что будет помнить об этом, пока не выяснит правды. С нетерпением ждал встречи со Скелли, сам напросился идти с остальными в замок, хотя Ротрам предлагал остаться, напросился, чтобы без посторонних, с глазу на глаз узнать смысл признания о «жертве». И вот ведь как бывает – забыл!

Ему показалось, что до спальни Скелли он добрался во мгновение ока, однако комната была уже пуста: ни писаря, ни лекаря. Те, кто смывали с пола кровь, тоже исчезли. Тэвил! Он ещё некоторое время носился по запутанным коридорам, видел столы, за которыми трудились переписчики рукописей, видел орудия их труда, видел повсюду его результаты, но людей не было. Всё как вымерло. Окажись тут Бокинфал, он бы, наверное, знал, что делать и куда кидаться. Но Бокинфал сгинул, сгинул первым, и было неизвестно, свидятся ли они когда-нибудь ещё. Искать выход приходилось самому.

Валбур взял себя в руки. Что толку бегать тут, если все ушли? Лекарь явно перепрятал своего хозяина, чтобы какой-нибудь другой незнакомец в широкополой шляпе не добрался до него. Его можно только похвалить за сообразительность. Если так и было, Валбур вряд ли теперь его найдёт. Местные наверняка знают тут все ходы и тайники. А их в замке должно быть немало. На всякий случай он вытащил из мешка ларец. Засунул в прорезь лезвие. Надавил. Замок легко поддался, и крышка откинулась. К Тэвилу запреты! Разложил на ближайшем столе обе карты и внимательно рассмотрел. Ничего похожего на замок. Заглянул в другие свитки. Там были только тексты и никаких рисунков. Сунул всё обратно и во второй раз за вечер покинул подземелье. Нужно побыстрее добраться до Ротрама и поведать ему о случившемся. Возможно, он подскажет, как быть.

Выход на улицу ему преградил поток виггеров, спешно поднимавшихся долгой вереницей по лестнице.

– Куда вас столько? – не выдержал он.

– Тиван кличет, – ответил кто-то. Остальные просто молча проходили мимо.

То пусто, то густо. Видать, Тиван до чего-то додумался и теперь хочет посвятить десятников и сотников в свои планы. Это даже хорошо. Значит, власть ещё не ушла из рук окончательно. Не лучшее время, чтобы оказываться без тех, кто в состоянии принимать хоть какие-то решения. Кто-то говорил, что армия без головы – сборище вооружённых дураков и бандитов. Не хотелось бы проверять правоту этого наблюдения.

Когда поток воинов иссяк, он закинул мешок на плечо и побрёл через заснеженный двор вниз, к воротам, где ожидал застать кого-нибудь из охраны. Расспрашивать их о незваном госте он не собирался. Те, кто уцелел, едва ли согласились бы признаваться в своём промахе. Однако ни трупов, ни выживших, ни новых охранников он не увидел. Ворота стояли покинутыми. Только на стене над ними слышались приглушённые голоса. Ту же самую картину он встретил и у следующих ворот. И это ночью! После того, как здесь прошли военачальники этих стражей, то ли не обратившие на такую очевидную прореху внимания, то ли посчитавшие, что отныне это в порядке вещей. Нет уж, быстрее к Ротраму, и занимать там круговую оборону. О чём бы ни была достигнута договорённость с разноцветным воинством, враг есть враг, и терять бдительность смертельно опасно.

Добравшись наконец до ристалищного поля, Валбур слегка успокоился, отметив, что хоть там никаких особых изменений не произошло. Люди жили в шатрах вперемешку с виггерами гарнизона, многие даже в такое неурочное время не спали, жгли костры, мужчины грелись вокруг них с оружием, было видно, что простой народ готов к любому повороту событий. Другое дело, что пройти здесь одному храброму воину незамеченным, пусть даже в необычном наряде, было легче лёгкого. Если кому-нибудь всё же вздумается добраться до горла Скелли, ему по-прежнему никто не помешает. Вероятно, лекарь это прекрасно понимал и потому перепрятал своего подопечного. Правильно, потому что Валбур очень надеялся на то, что Скелли доживёт до их следующей встречи. Им есть, о чём поговорить.

Всю дорогу он пребывал в размышлениях о том, что узнал и понял за дни, проведённые в замке. О том, что рассказывал Ахим и что он видел сам. Картина складывалась, мягко говоря, противоречивая и совсем невесёлая. Если кто ещё представлял себе замок неприступной крепостью, где сидят умные правители, владеющие ситуацией и продумывающие следующие шаги, он ошибался. И здесь и там людьми правили страхи и желание проснуться, не видеть этот жуткий, обезоруживающий сон. Прежние хозяева были свергнуты, новые не продержались долго, их остатки пытались что-то предпринять и сохранить лицо, но всем было понятно, что долго им тоже не продержаться. Осталось лишь выяснить, почему враги, добившись перемирия, не спешат войти в Вайла’тун. Какие сомнения мучают их? Если сомнения им вообще ведомы. Потому что, чтобы отважиться на боевые действия среди зимы, нужна недюжинная уверенность в своих силах. Или вопиющая глупость. Всё равно что вызвать противника на бой и связать себя по рукам и ногам. Так победы не делаются. Разумеется, если победа является целью. Может быть, цель в чём-то другом?

Валбур пожалел, что забыл впопыхах ещё одну важную вещь – переговорить с той милой старушкой, которая была толмачихой на переговорах в лагере разноцветного воинства. У неё могли оказаться ценные наблюдения. Но её тоже пришлось бы искать, теряя время. Сперва, когда она узнала, что её послушница, девочка по имени, кажется, Пенни, ушла из замка, а потом, скорее всего, погибла в устроенном шеважа пожаре, она места себе не находила, кляла себя за то, что не взяла её с собой, думая уберечь таким образом от опасности, которая, оказывается, поджидала с другой стороны. Ахиму впоследствии удалось её чудом успокоить, сказав какую-то ерунду, будто он разговаривал с этой Пенни во сне.

Ахим, Ахим… Заварил кашу, а разгребать предоставил другим. И как только ему удалось одним движением и ценой своей жизни сделать то, чего не смогли опытные, хорошо обученные воины вроде Рэя? Он раз за разом возвращался в памяти к тому приёму со скрещенными мечами, которым старик поразил не только врага, но и его, Валбура, воображение. Вероятно, ключом к успеху была именно нацеленность на поражение противника, а не самосохранение. Кто-то говорил, что, мол, главное в деле бойца – не проиграть. Ахим на собственном примере доказал, что ещё важнее – выиграть. Жаль старика.

Когда впереди вырос высокий забор ротрамовского поместья, Валбур невольно замедлил шаг. Рвущийся среди ночи внутрь чужак рисковал вызвать на свою голову всю мощь бдительной обороны. Едва ли здесь творится тот же разгульный беспредел, что в замке. Нужно соблюдать осторожность, чтобы не получить стрелу в живот или камень в лоб. Ротраму есть, что защищать, а за его бравыми ребятами не залежится.

Валбур встал перед воротами так, чтобы его было хорошо видно в свете полыхающих на заборе факелов, и окликнул стражу. Ему ответили предложением проваливать. Он назвался.

– Нол, это ты там что ли? Давай, открывай!

– Почему ты один?

– Долго рассказывать, открывай.

Его впустили. Нол, невысокого роста крепыш, заключил Валбура в объятья. Так, будто они не виделись несколько зим. Впрочем, синяк под глазом и распухшая после их последней встречи щека успели пройти. Рядом с ним стоял какой-то новый парень, имени которого Валбур не знал.

– Где Ротрам?

– У себя должно быть. Как там?

– Не очень.

– Мы тут сидим, вообще ничего не знаем.

– Может, это и к лучшему.

– Все живы? – забеспокоился Нол.

– Почти.

Валбур в двух словах пояснил свою мысль и увидел, как загорелись глаза обоих слушателей. Хотят мстить, хотят помочь, хотят быть там! Настоящие мужики. С ними ничего не страшно.

– А у вас тут что нового?

– А что у нас может быть? Никто не входит, никто не выходит. Правда, это, кажется уже после вашего ухода произошло: Ротрам вызвал на подкрепление Торни с его пятью десятками виггеров, что должны были замок сторожить.

– Я один из них, – не без гордости заметил парень.

Валбур помрачнел. Вот, вероятно, отчего замок смотрится таким опустевшим. Торни они там не встретили, однако он вспомнил, что того в честь победы на прошлой «крови героев» назначили ко всему прочему возглавлять какой-то специальных отряд гвардейцев.

– А почему здесь, а не там?

– Когда не стало Томлина, нужда в нас отпала.

– Интересное объяснение, – хмыкнул Валбур. – То есть, вы его охраняли, а когда его убили, вас перевели охранять Ротрама? Кому-то не позавидуешь.

Парень стушевался и больше не открывал рта.

– Биртон тоже теперь у нас, – добавил Нол.

Близкий друг и помощник Ротрама представлялся Валбуру человеком дельным. Вот кто наверняка поможет разобраться в содержимом принесённого им ларца. Удачно, что он здесь.

– Феллу не встречал?

– Кого?

Как можно не знать такой девушки!

– Ладно, забудь, сам выясню.

– Кади в Обитель уехала.

А вот это плохая новость. Кади, любовница Ротрама, вернулась к нему накануне известных событий. Если Ротрам снова отпустил её туда, где она, судя по рассказам, жила с самого детства, значит, он считает Обитель более надёжным местом, чем это своё поместье. Либо они опять поссорились. Что вряд ли. Валбур был свидетелем того, как обрадовался Ротрам, когда увидел её после долгой разлуки. Может, попытаться и Феллу отправить следом за ней?

– Как думаешь, они уже спят? – Не для того он спешил покинуть друзей, чтобы ждать до утра.

– Вряд ли. Кому сейчас до сна!

– Ладно, мужики, бывайте! Завтра, глядишь, свидимся.

И Валбур быстро пошёл через двор к дому, благо выпавший за день снег был здесь тщательно собран в два больших сугроба. Его снова окликнули с башни на крыше, он назвался и зашёл в жарко натопленные сени. Не так давно они все вместе ходили сюда на трапезы, смеялись и разговаривали, а теперь, всего через каких-нибудь несколько дней он смотрит на это глазами человека, который не был здесь целую вечность – столько всякого разного произошло.

Нол оказался прав. Биртон перебрался к Ротраму, причём не один, а со всеми своими чадами и домочадцами. Валбур помнил, как когда-то, ещё в начале знакомства Ротрам провозил его мимо жилья Биртона, и там он тоже видел за высоким забором не одну крышу. Дом Ротрама никогда не отличался запустеньем, но теперь, даже в столь неурочный час, казалось, здесь собрался чуть ли не весь Вайла’тун. На лавке оживлённо спорили о чём-то четверо стариков. Женщины разных возрастов улыбались гостю. Под ногами мешались громкие дети. Группа мужчин травила шутки у высокого очага. Ну просто второй замок какой-то! Беженцы тут, беженцы там. И это Нол называет «у нас ничего нового»? Похоже, Феллу будет не так-то просто найти…

– Валбур, какими судьбами! – Биртон уже проталкивался к нему и жал запястье. – Мы тут, как видишь, вынудили нашего радушного хозяина слегка потесниться. Зато теперь нам никто не страшен. Женщины и дети в безопасности. Что слышно в замке?

– Я как раз хотел поговорить об этом с Ротрамом…

– Что-то серьёзное? Будет нападение?

– Нет, об этом я не слышал. Не знаешь, где он?

– Пошли поищем вместе. Кажется, он собрался сегодня ночевать в бане.

Биртон накинул на плечи шубу и крикнул кому-то, чтобы начинали укладываться. Старики заспорили ещё яростнее. Кто-то из детей заплакал.

– Твоя семья? – поинтересовался Валбур.

– Не только. Родственники и родственники родственников. Не бросать же их, когда на дворе такие вещи творятся. К тому же, сейчас лишние руки будут поважнее лишних ртов. Ротрам, спасибо ему, это понимает. Пошли.

Хотя до бани можно было дойти по дому, все почему-то предпочитали идти через улицу. Дверь по обыкновению была заперта. На стук открыла Шори. Как всегда почти одетая и ничуть не заспанная. Рыжие пряди были влажными и дымились на ночном холоде.

– Заходите, не выхолаживайте тепло, – буркнула она и повернулась к новоприбывшим ядрёной голой задницей. – Сами всё тут знаете. У меня дела.

Вот такие дела, подумал Валбур, небось, и заставили Кади в очередной раз покинуть своего падкого до женских прелестей возлюбленного.

Ротрам сидел по плечи в здоровенной деревянной кадке с пенной водой, разметав руки по краям, словно обнимая весь мир, и громко спал. Похоже, он пребывал в таком состоянии уже давно, потому что вода в кадке, судя по отсутствию пара, успела остыть.

Валбур перевёл вопросительный взгляд на Биртона, однако тот лишь улыбнулся и подлил в кадку кипятка из чана на углях.

– Я всё вижу, – сказал Ротрам и приоткрыл один глаз. – Варёный я на вкус жестковат.

– Валбур пришёл, – начал Биртон.

– Это я тоже вижу. Потому что выпил совсем мало. Почти ничего не выпил. – Он икнул. – С чем пожаловал?

– Меня Рэй послал. Скелли при смерти. Мы не смогли справиться с нападавшими, и ему сильно досталось. Рэй, Гаррон, Логен тяжело ранены. Рэй хуже всех. Эгимон остался вообще без руки.

– Скелли при смерти?! – Похмелье как рукой сняло. Ротрам выскочил из лохани с такой скоростью, будто Биртон облил его кипятком с головы до ног. Хотя тот стоял, как вкопанный, и потрясённо переваривал услышанное. – Для чего я вас посылал? Что случилось? Кто напал? Как такое можно было допустить?

Валбур дождался, пока Ротрам спустит на него всех собак, после чего коротко и по существу рассказал о случившемся. Ротрам всё это время машинально вытирался и одевался, не прерывая и вообще как будто не слыша. Когда Валбур закончил, первым заговорил Биртон.

– Валбуру надо вернуться в замок и во что бы то ни стало отыскать Скелли.

– Теперь это будет нелегко, – вздохнул Ротрам. – Поверь мне, я знаю Мунго. А он знает замок. Если он захочет, Скелли никто не найдёт.

– Я как раз… – заикнулся было Валбур о картах, но Биртон прервал его:

– Скелли не станет исчезать. Он ведь понимает, что остался сейчас за главного. Кто ещё будет иметь дело с врагом? Тиван? Не смешите меня. Он храбрый и опытный воин, но не стратег. Его хитрости всем известны.

– Они договорились, – снова подал голос Валбур.

– Кто? О чем?

– Тиван и эти, разноцветные. Он был у них на переговорах. Вернулся с тем, что больше атак на Вайла’тун не будет. Кровопролитие остановлено.

– Вайла’тун сдадут без боя, – подытожил Биртон и выразительно посмотрел на Ротрама. – Кто только уполномочивал этого Тивана?..

– Насколько мне известно, Скелли, – пояснил Валбур. Ему не нравилась манера Биртона говорить так, будто он знает всё наперёд. Наверное, это производило впечатление на Ротрама, но только не на него. – Скелли отстранил от управления замком всех, кроме Тивана, а мне… мне поручил перепрятать вот это.

Он только сейчас снял с плеча мешок и молча достал ларец. Ротрам забыл о том, что хотел одеться. Биртон усиленно чесал подбородок.

– Он дал его мне, а на словах просил передать вам, что хочет увидеть «кровь героев» и что ваши договорённости в силе. Там хранятся свитки и карты. Но карты замка нет. Я проверял.

– Как я понимаю, это ты сломал замок? У Скелли наверняка был ключ.

– Да, я думал, что смогу найти там…

– … карту замка, чтобы найти Скелли, – докончил за него Ротрам. – Это простительно. Давай-ка его сюда.

Валбур передал ларец и почувствовал некоторое облегчение.

– Скелли велел, когда всё уляжется, вернуть ларец ему. А если не уляжется, то сжечь. Не открывая. Эту часть обещания я уже нарушил. Правда, я не умею читать…

– Я что-нибудь придумаю, – сказал Ротрам, осматривая находку и передавая её Биртону. – У меня есть мастера, которые смогут разобраться в замке и сделать точно такой же ящик. А вот хорошего писаря нет. Не надо было отпускать Бокинфала.

– Бокинфал пропал, – напомнил Валбур и тут понял по лицам собеседников, что они ни о чём не знают. – Его забрала жена Томлина на похороны мужа, и случился пожар. На их поместье напали шеважа. Больше мы про него ничего не слышали. Один человек сказал, правда, что он не погиб, а оказался в плену, но никто его с тех пор не видел.

– Про пожар и нападение дикарей мы уведомлены, – медленно проговорил Ротрам, продолжая о чём-то думать. – А вот что там делал Бокинфал… Так кто сказал, что он в плену?

– Один старик. Он как раз враждовал с женой Томлина. Прятался у нас от неё в замке. Кстати, благодаря нему удалось спасти Скелли. Но сам при этом погиб. Странным человеком был этот Ахим.

– Как ты его назвал? – Глаза Ротрама округлились даже больше, чем при вести об исчезновении Бокинфала. – Ахим?!

– Да. Вы его тоже знали?

– Тэвил! Ты тут нам понарассказал такое, что я теперь не только трезвее всех, но, похоже, уже не засну сегодня. Скелли при смерти и исчез, Бокинфал исчез и либо в плену, либо погиб, Ахим точно погиб. Как тебе всё это нравится, Биртон?

– Совсем не нравится. Я с этим Ахимом вашим знаком не был, но от тебя же слышал, что с ним связано многое из последних событий в Вайла’туне. Он ведь был кем?

– Изображал сторожа при доме Томлина. К нему тянулись многие ниточки – от фолдитов, даже из Айтен’гарда. Говорят, он умудрялся общаться с шеважа, и те не трогали его.

– Он считал, что мы все должны объединиться, – вспомнил Валбур.

– Он и вас там успел в свою веру обратить?

– Обратить, не обратить, но рассказывал он интересно.

– «Интересно». Посмотрим, каким «интересом» всё это закончится. Ты, небось, с утра на ногах. – Ротрам похлопал Валбура по плечу. – Пойди выспись, пока такая возможность есть, а утром договорим.

– Теперь, когда вы всё знаете, я бы хотел услышать ваше мнение, что нам делать дальше. Ребята в замке ждут…

– Моё решение? – Ротрам невесело усмехнулся. – Готовиться к «крови героев», вот моё решение. А если серьезно, то здесь у нас не более безопасно, чем в замке. Тебе незачем спешить обратно. Раненым лучше там, где они могут спокойно вылежаться.

– В замке двери нараспашку и сплошные сквозняки, – не сдержался Валбур. – Стража перебита, а та, что ещё осталась, прячется по стенам. Если бы беженцы узнали, как обстоят дела, они давно бы уже заняли весь замок. На ристалищном поле их удерживает страх перед былым его могуществом. Которого уже нет. Если завтра в Вайла’тун вступит вражье войско, из замка даже не пукнут. Нас сейчас можно брать голыми руками. А вы предлагаете оставить там наших.

– Твои предложения. – Ротрам уже говорил, сдерживая раздражение.

– Или забрать их всех оттуда, пока не поздно, или идти всем миром защищать.

– Кого ты собрался защищать? Ракли гниёт в яме. Его сын сбежал и, скорее всего, погиб. Род Дули прервался. Нам некого защищать, разве что себя самих. Народ ничто больше не объединяет, кроме отчаяния и страха. Кому и ради кого беречь серо-золотые флаги?

– Похоже, ответ на этот вопрос находится здесь, – опередил Валбура Биртон, всё это время бегло изучавший содержимое ларца.

– Нашёл что-нибудь?

– Кажется, даже больше, чем искал. Удивляюсь, что Скелли выпустил такие свитки из рук. Очевидно, он был слишком сильно ранен и плохо соображал, что делает.

– Недостающие места «Сид’э»? – недоверчиво поинтересовался Валбур, подходя к нему.

– Нечто вроде того там тоже есть. – Биртон принялся разворачивать на ладони сложенный во много раз, как платок, кусок тонкой кожи. – Сдаётся мне, что сюда затесались личные записи самого Скелли. Он вёл их, чтобы не позабыть некоторые выводы, которые делал, читая старые хроники. Смотрите, что он пишет вот тут. – Биртон покосился на Валбура, но решил продолжать: – «Сличение свитка 18 Реки со свитком 34 Деяний и свитками 4 и 9 Эригена показывает, что Лиадран являлась женой Дули, а не сестрой, и потому потомки её обладают теми же правами, что потомки Рианнон. Найти Хокана. Олак не узнает». А вот тут, ниже, смотрите: «Хейзит не должен догадаться. Выродок к выродку». – Биртон поднял глаза от кожи. – Скажи мне, Ротрам, я грежу, или мы нашли прямое указание на то, что давно искали?

Ротрам долго всматривался в мелкие значки, и губы его шевелились. Валбуру это показалось скучным, тем более что мысленно он был уже далеко, разыскивая Феллу.

– Да! – выкрикнул Ротрам, сжимая кулаки и скалясь, словно от боли. – Да, да, да, да, да! Ты умница, Биртон! Мы были правы. Валбур, отличная работа! Ты даже не представляешь, какую услугу всем нам оказал! И себе тоже. Это такая удача! Не зря мы с Биртоном вытащили тебя из той вонючей дыры! Проси у меня всего, что хочешь!

– Где Фелла?

– Что? Ах, Фелла! Биртон, ты всё знаешь: где Фелла?

– Последний раз я видел её сегодня, кажется, в обществе Торни.

– Значит, она с Торни, – заключил Ротрам, разводя руками. – Ещё что-нибудь?

– Как мне её увидеть?

– Постой, а почему ты спрашиваешь? Ты…

– Вы же сказали, что я могу просить всего, что хочу. А больше всего я хочу, чтобы Фелле было хорошо.

– Со мной или без меня, – тихо и задумчиво добавил Биртон. – Ротрам, скажи ему.

Хозяин дома посерьёзнел. Раскрасневшееся лицо вытянулось и приобрело то выражение, которое Валбур видел на нём чаще всего.

– Она – не совсем то, что ты думаешь. Вероятно, ты считаешь её невинной девушкой, которая только поёт для тех, кто её приглашает на праздники, и всё такое. Но одними песнями сыт не будешь. Это надо понимать. И она это давно поняла. У меня ей понравилось. Я взял её под свою защиту, как тебя, как всех, кому хочется изменить жизнь к лучшему. Она избрала свой путь. Не в моей власти ей помешать. Она сама решает, кому ей подарить очередную песню. Сегодня это Торни. Завтра будет кто-нибудь другой. Если ты так этого хочешь, я могу поговорить с ней. За то, что ты сделал для нас, принеся эти рукописи, я готов оплатить ей ночь с тобой.

Валбуру показалось, что он оглох. Он не верил своим ушам. Такие слова не мог произносить Ротрам, которому он верил, которому верили все, кого он знал. Чтобы Фелла вот так, ни с того ни с сего из чистой и невинной девушки сделалась дорогой и матёрой хореной! Разве такое возможно? Может, они говорят о разных?

– Где Торни?

– Тебе не стоит перегибать палку, – упёрся ему в грудь кулаком Биртон. – Давай мы лучше познакомим тебя с Шори. Сзади она гораздо милее Феллы.

– Я перережу вас всех! – закричал Валбур и проснулся.

Он долго не мог понять, где находится. Широкая кровать, на которой он лежал под тёплым одеялом, стояла посреди просторной светлой комнаты. Пахло полевыми цветами и долгожданной весной. В очаге потрескивал огонь.

На краю одеяла голой спиной к нему сидела девушка. У неё были пышные рыжие волосы и шрам на правом плече. Почувствовав, что он смотрит на неё, она оглянулась…

Он снова проснулся.

Обычная кровать. Знакомая, погружённая во мрак спальня для бойцов Ротрама. Шорохи в коридоре и за стеной, где спят такие же, как и он. Правильно делают, потому что надо успеть выспаться, раз завтра снова тяжёлые поединки. Второй день «крови героев». Первый он преодолел достойно, теперь нельзя оплошать. Утром ему будет противостоять очередной гигант в разноцветных латах. Главное – успеть ударить первым. Если замешкается, погибнет как Ахим.

Кто такой Ахим? Почему это имя не даёт ему покоя? Где он слышал его раньше?

– Если вспомнишь, то проснёшься окончательно.

Кто это говорит? Он ведь уже проснулся. Или нет?..

– Валбур, ты меня слышишь?

Детский мальчишеский голос.

– Валбур, это я, Том.

Как же не хочется открывать глаза! Спать бы и спать, чтобы не думать о словах Биртона и о том, что он за них сделал с обоими. Как тыкал Ротрама пучеглазой мордой в котёл с углями и бил его приспешника головой об пол. Как поджёг баню и спалил в ней всех этих выродков вместе с бесстыдницей Шори. Как отбивался от насевших на него людей Торни и рубил им руки и ноги, словно мстя не за себя, а за Эгимона. Как кто-то умудрился пробиться к нему и всадил кривой нож в шею. Как он умер и вот теперь, снова… проснулся.

– Валбур!

– Том?..

Глаза открылись сами собой. Улыбающаяся и как всегда хитрющая мордашка мальчика. За его спиной – как всегда сосредоточенная Фелла. Знакомая ямочка на подбородке. Голубые колодцы глаз. Упавшая на чистый лоб прядь рыжеватых волос. Внимательный взгляд.

– Что я наделал… – вырвалось у него.

– Ты не при чём, – сказала Фелла, поправляя прядь длинными пальцами. – Тебя ранили.

– Я сам виноват. Я понимал, что со всеми не справлюсь…

– Но Ротрам говорит, ты сам рассказывал, что противник был один! – опередил сестру Том. – Ты не мог знать, что у него нож с ядом.

– Ротрам? – поразился Валбур. – Он остался жив?

– А что с ним должно было случиться? – Фелла, наконец, улыбнулась. – Сегодня утром, когда сказали, что опасность миновала, и ты пошёл на поправку, он передавал тебе привет.

– И велел пожать руку, – спохватился Том, сжимая холодной ручонкой расслабленные пальцы.

– Так я не убил его?

– Кого? Ротрама? – Фелла потрепала брата по волосам, и тот послушно уступил ей место. – А тебе хотелось?

– Они сказали, что… – Он не стал договаривать, осознав, что это уже не сон, а лишнее слово может испортить всё очарованье происходящего. – Что со мной было?

– А ты не помнишь?

– Помню, но как-то смутно. Как заснул, не помню совсем. Я давно тут?

– Ты пришёл несколько дней назад, ночью. У тебя вроде бы было какое-то послание из замка. Но, пока ты разговаривал с Ротрамом и Биртоном, сказалась полученная накануне рана, и ты потерял сознание. Наверное, из-за жары в бане.

– Это был ядовитый нож, – возразил со знанием дела Том.

– Да, лекарь считает, что в полученную тобой рану проник яд и вызвал приступ сильной лихорадки. У тебя был бред.

– Ты звал её, – заговорчески подмигнул Том, косясь на сестру.

– Значит, это не было бредом, – нашёл в себе силы пошутить Валбур. – Так это вы меня выходили?

– Они тут не при чём, – прозвучал весёлый женский голос. – Тебя выходила я. Они мне только мешали.

Валбур повернул отяжелевшую голову и увидел подходившую к постели невысокую девушку со смеющимися глазами и подносом в руках. На подносе стояли такие же маленькие, как она, кружки и бутылочки. Он не сразу признал Кади.

– Ротрам не простил бы мне, если бы с тобой что-то произошло.

– Но вы же… вернулись в Обитель!

– Знаешь, как у нас там говорят, – сказала Кади, деловито расставляя принесённые снадобья на стуле возле кровати, – «Обитель для Вайла’туна, а не Вайла’тун для Обители». Я всегда с теми, кто во мне нуждается.

– Вы… чудо, Кади!

– Я тебе тоже по-своему благодарна. Том, принеси-ка мне вон ту ложку и помой её в этом блюдце. Ты стал для меня поводом понять, что моё место сейчас здесь, с Ротрамом, каким бы гадким ублюдком он мне иногда ни казался. Достаточно, давай сюда. Фелла, дай-ка мне вон то полотенце. Нет, которое рядом. Ага, да, его. Видишь ли, Валбур, мы, женщины, всегда хотим чего-то несбыточного и часто отказываемся видеть то, что находится прямо перед нами. Когда мы начинаем это понимать, мы оказываемся слишком стары, чтобы применить полученные знания в жизни. Поэтому самые умные из нас поступают вопреки желаниям.

– Или слушаются умных советов, – добавила Фелла.

– Именно. О чём впоследствии стараются не жалеть. – Девушки обменялись улыбками, и Валбур блаженно закрыл глаза.

Теперь осталось лишь понять, в какой момент он провалился в беспамятство. До того, как Ротрам поведал ему о Фелле или всё-таки после? Судя по тем ощущениям, которые сейчас витали в воздухе и ласкали его обонянье и слух, большую часть той злополучной беседы в бане он выдумал. Не мог Ротрам так жестоко с ним поступить. Он был хорошим человеком, к которому тянутся все и даже такие неземные создания, как Кади.

Вероятно, он опять впал в забытье, потому что, открыв глаза в следующий раз, обнаружил у своей постели только Феллу. Она сидела на стуле боком к нему и тихо перебирала струны лингов. Комната освещалась лишь пламенем очага.

– Фелла…

– Меня прислал Ротрам. – Она словно оправдывалась. – Я тебя разбудила?

– Нет, нет, продолжай. Ротрам?..

– Ну, я шла тебя проведать, и он попросил передать тебе привет. Как ты сегодня?

– Послушай, мне показалось, что тут была Кади со своими лекарствами? Я что-то окончательно запутался…

– И Кади здесь, и я, и Том. Он просидел у тебя весь день и пошёл спать.

– Спасибо вам.

– Валбур, мы все тебе признательны, так что нас не за что благодарить. Я ведь знаю, что ты для меня сделал. Том рассказал. – Она отложила жалобно пискнувшие линги и пересела к нему на кровать. – Ты рисковал жизнью ради Тома, рисковал ею ради меня.

– Что у тебя с Торни? – неожиданно для себя выпалил он и заставил себя смотреть, как изменится её лицо.

Фелла удивлённо подняла брови, задумалась, хотела что-то ответить, но с улыбкой промолчала.

– Ты ведь играла для него? – озадаченно настаивал Валбур, понимая, что своими дурацкими вопросами только рубит под собой сук. Под ним была бездна.

– Ты хочешь спросить, спала ли я с ним? – Она провела рукой по волосам. Какие же у неё красивые длинные пальцы! – Нет, не спала. И ни с кем никогда не спала. Только с Томом, когда нам приходилось ночевать не дома. Ты это хотел услышать?

– Да.

– Не знаю, что обо мне могли тебе наговорить, но я не хорена.

– Фелла…

– И я спокойно отношусь к мужчинам. Я знаю, что многим хочется быть со мной накоротке, узнать меня поближе, как вы иногда выражаетесь, поглубже, узнать, из чего я сделана, каково мое тело без одежды, как я выгляжу по утрам и чем пахну. Мне делали соответствующие предложения. Много раз. С самого детства. Не скажу, что мне это всегда не нравилось. Иногда я в душе жалела, что отказываю, но не могла поступить иначе.

– Но почему?

– Ты не поймёшь.

– Попробуй! – Валбур приподнялся на локтях.

– Хорошо, но обещай, что это останется между нами. Даже Том не знает.

– Обещаю. – Ему не терпелось выяснить причину своего будущего горя.

– Однажды я была влюблена. По-настоящему. В женщину. Она покинула меня. Предпочла мужчине. Бросила. Я всё ещё жду её возвращения и верю в то, что оно состоится, если я сохраню ей верность и чистую совесть. Теперь понятно? – Было видно, что, высказавшись, она досадует на себя.

– Теперь понятно. – Валбур откинулся на подушку, перевёл дух. Он опасался чего-то иного, более страшного и необратимого. – Почему ты сама не можешь вернуться к ней? Первой.

– Потому что я не знаю, где она. – Почувствовав в нём благодарного слушателя, Фелла заметно воспрянула. – Боюсь, её уже нет в живых.

– Как такое может быть?

– К сожалению, очень просто. Ты ведь наверняка слышал о том, что сын Ракли, Локлан, перед самой зимой сбежал из Вайла’туна? Говорят, они отправились на ту сторону Бехемы. «Они» – потому что в это безумное бегство он прихватил с собой нескольких друзей. Среди них была и она, Орелия…

– Красивое имя.

– Оно было ей подстать. – Фелла помолчала. – Валбур, ты не сердишься на меня?

– За что! Ты призналась мне в том, что любишь другого человека, и я могу только ценить твою откровенность. Поверь, я никому об этом не расскажу. Я умею хранить чужие тайны. Мне очень жаль.

– Мне тоже очень жаль, Валбур, – эхом отозвалась Фелла и погладила его по руке. – Ты очень хороший, смелый, верный. В другое время я бы наверняка согласилась…

– Правда?..

Она лишь кивнула и отвернулась.

– Послушай, – спохватился он, испугавшись, что сейчас она уйдёт, и попытался удержать ещё хоть ненадолго, переведя разговор на другую тему. – В прошлый раз ты мне сказала, что я провалялся здесь уже несколько дней. Значит, сейчас прошло ещё какое-то время…

– Сегодня третья ночь, Валбур, – поспешила уточнить Фелла, отворачиваясь, и, как показалось ему, смахивая слезу.

– Тэвил! Целая вечность! Расскажи мне, что произошло там, в Вайла’туне. Там ведь наверняка что-то произошло. Разноцветные пришли? Их пустили? Или была новая битва? Что говорят?

– В том-то и дело, что я знаю лишь то, что говорят. А говорят, кто во что горазд, всё это очень странно и непонятно. Том иногда убегал на смотровую площадку и потом рассказывал, что удалось увидеть. – Фелла помолчала, а он смотрел на неё и думал, до чего же красивый у неё голос. – Короче, два дня назад их войско всем скопом двинулось в сторону замка. Мы думали, как отреагируют на это фолдиты, которые продолжали стоять наизготовку и ждать. Вероятно, их успели предупредить, потому что они не стали нападать. Только снялись с лагеря и подошли ближе, чтобы враги продолжали чувствовать угрозу и вели себя прилично. И тут, ты не поверишь, из Пограничья вылетает огромная толпа шеважа и ударяет всему этому воинству в тыл. Никто этого не ожидал. Всадники с лошадьми вязли в снегу и были неповоротливыми, а шеважа, похоже, пользуются такими же снегоступами, что и мы, причем довольно ловко, так что им не составило большого труда добежать через поле до врага и начать крушить его задние ряды раньше, чем те успели толком развернуться. – Когда она вспоминала увиденное братом, глаза её блестели ужасом и восторгом. – Шеважа было очень много, но всё-таки гораздо меньше, чем всадников. И тут фолдиты словно очнулись. Понадевали снегоступы и тоже двинули на неприятеля. Вместе они уже составляли хоть и недостаточную, но немалую силу. Грохот побоища стоял такой, что даже мы здесь его слышали, не напрягаясь. Народ высыпал из домов. Все хотели узнать, что происходит.

– А что виггеры? Неужели замок не стал помогать? – Валбур смотрел на девушку во все глаза, ловя каждое слово.

– Поначалу всё к тому и шло. Мне удалось забраться к Тому. Ротрам стоял рядом с нами и орал так, словно надеялся до них докричаться. Называл трусами и предателями. Все орали. Я думала, что мы свалимся. Тем временем всадники кое-как умудрились перестроиться и бой начался на равных, наши и шеважа наседали, но никто уже не отступал. Как я поняла, эти всадники ведут войну не как наши, всем скопом, а порознь, каждая часть делает своё дело. Том у меня глазастый, первым заметил, что они заняли круговую оборону, а в центре освободили место для чего-то, о чём мы догадались позже. Это были какие-то метательные устройства. И метали они огонь. Что-то вроде горящих камней на пару со стрелами размером чуть ли не с хорошее бревно. Даже Ротрам потом сказал, что ничего подобного раньше не видел. Пока шла битва, эти стрелы и камни полетели в сторону Вайла’туна, добили до ближайших изб и подожгли их. И только тогда Вайла’тун проснулся.

– Я знал! Я знал!

– Народ бросился тушить пожары, чтобы пламя не перекинулось дальше. К счастью шёл снег, и не было сильного ветра. Иначе это был бы конец. Пока одни возились с огнём, другие, видимо, рассвирепев, похватали, что попало, и побежали на помощь фолдитам. Отсюда не было видно, но потом говорили, что среди них были женщины и даже старики. Кому охота, чтобы твой дом сжигали какие-то чужаки! Тут и воинство наше доблестное прорвало. Может, конечно, они к торжественной встрече противника готовились, столы с угощениями накрывали и всякое такое, но только уж больно небыстро до них дошло, что нужно действовать совсем по-другому: выполнять свой долг, а не чей-то приказ. Короче говоря, они повалили из Вайла’туна отряд за отрядом, пешими, и ударили всадникам в бок. Только тогда те попятились. Сперва прекратили вылетать огненные камни. Потом мы увидели, что они отступают к Бехеме, теснимые с трёх сторон.

– Здорово! В тиски попали, сволочи!

– Ну да. Тут как раз Кади снизу крикнула, что ты очнулся, и мы не стали ничего досматривать.

– Ради меня?

– Валбур, не глупи! Ты значишь для Тома и для меня гораздо больше, чем я могу тебе об этом сказать.

Он взял её за руку. Она не отстранилась.

– Так что было после? Чем всё закончилось?

– Не думаю, что всё закончилось. Приятель Ротрама Биртон вообще говорит, что это только начало. Они утром ещё послали гонца в замок, чтобы тот выведал подробности. Парень вернулся совсем обалдевший. Говорит, за Стрелянными Стенами настоящее светопреставление: кто по избам забился, кто, наоборот, на улицу высыпал, все при оружии, всюду виггеры рыщут, народ из-под стен замка разогнали, на их место пленных всадников затаскивают из тех, кто уцелел, фолдиты тоже по домам расходиться отказываются, ждут кого-то или чего-то, а в том месте, где был вражеский лагерь, теперь жгут свои костры шеважа и тоже ждут решения.

– Не понял… Они что же, на дружбу что ли нашу рассчитывают? После всего того, что было?

– С ними вообще ничего не понятно. Гонец смог сообщить только то, что понял, а понимал он тоже с чьих-то слов. Говорят, действиями шеважа направлял сам Дули. Да, не смотри на меня так. Дули был их предводителем. Во всяком случае, на том, кто их возглавляет, были его доспехи. Кто-то признал шлем, кто-то меч. А ещё говорят, что у него есть жена, причём из наших, не рыжая. Кто бы мог подумать, что шеважа когда-нибудь сядут за стол переговоров!

– Так они там переговариваются? Вообще-то это именно то, чего добивался один человек, наш с Ротрамом знакомый. Ротрам знает?

– Как только гонец вернулся, они с Биртоном собрались, попрыгали в сани и укатили в замок.

– Кажется, я даже догадываюсь, зачем.

– В самом деле? Потому что даже Кади теперь места себе не находит. Он ей ничего не сказал. Только что, мол, любит и вернётся другим человеком. А зачем ей, спрашивается, другой?

– Ну, может, он не это имел в виду.

– В смысле?

– Перед тем, как я сознание потерял, мы как раз обсуждали с ним и с Биртоном, кто теперь в замке главным должен сделаться. Чтобы власть не упустить. Потому что если власти не будет, Вайла’туну смерть. Я оттуда принёс кое-какие важные рукописи. Меня попросили их передать. Если я правильно помню, Биртон в них быстро высмотрел, что, оказывается, у Ракли, то есть, я хотел сказать, у Дули было на самом деле не одна, а две жены, так что прямым его потомком является не только Ракли, но и ещё несколько человек. Имён я не запомнил, но Ротрам, кажется, их знает.

Он заметил, с каким интересом Фелла его слушает. Сейчас она была такая же прекрасная, как в их первую встречу, только более взрослая что ли, более спокойная, более уверенная в себе. То, что подобная ей девушка сидит на его кровати, ухаживает за ним, делится своими тайнами, само по себе было чудом. Что с того, что она не может ему принадлежать так, как он бы того хотел? Кто он, чтобы хотеть несбыточного? Она рядом, и одно это уже подарок судьбы!

– Ты считаешь, что Ротрам станет выдвигать новых преемников?

– Почему бы и нет? Важнее, кто его будет слушать.

– Он умеет говорить.

– Да уж, этого у него не отнять. Фелла…

– Что?

– Когда всё это закончится, мы сможем хотя бы остаться друзьями?

– Если нет, то Том меня не простит. Конечно, да.

Он почти отважился притянуть её за руку к себе, чтобы поцеловать, но оказался слишком слаб. Девушка мягко высвободилась, улыбнулась и встала.

– Мне пора тоже ложиться. До завтра, Валбур.

– Спокойной ночи, Фелла…

Он, наверное, ещё что-то говорил. Она не дослушала, подобрала линги и вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. Этот разговор порядком ей надоел, однако теперь она знала, что хотела. Ротрам получил недостающие звенья цепи и теперь попытается этим воспользоваться.

Спальня Валбура располагалась на втором ярусе центрального дома среди ей подобных, обустроенных для гостей. Отсюда Фелле предстояло вернуться в левое крыло, туда, где её давно уже ждут.

Зачем она сочинила эту историю про Орелию? Сказала первое, что пришло в голову. Наверное, чтобы, с одной стороны, не расстроить его отказом и не оттолкнуть, а с другой, предупредить всякие попытки перейти от навязчивых домогательств к никому не нужной близости. Такого мужчину, как Валбур, хорошо иметь любой женщине в роли воздыхателя и защитника. Лишь бы не давать ему иметь себя. Держать на коротком поводке. Кормить несбыточными обещаниями и знать своё дело.

Она вышла на улицу и пробежала через двор, не обращая внимания на охранников, которые наверняка сейчас следили за ней, завидуя тому, ради кого она готова была без застенчивости врать, предавать друзей и мёрзнуть до костей. Раньше она думала, что такое невозможно, что в жизни не может быть ничего важнее её Тома, которому она слишком рано научилась заменять мать, а потом и отца, но недавно она встретила того, кто одним взмахом сильной руки смёл со стола все её прежние ценности и дал взамен чувство, о котором она раньше боялась и мечтать.

Она толкнула тяжёлую дверь и юркнула в дом. Едкий запах мужского пота настолько пропитал здесь каждый уголок, что чувствовался даже на холоде. Зал для занятий бойцов стоял пустой и покинутый с тех самых пор, как большая часть их отправилась со своим учителем Рэем в замок. Те, кто пришли на их место, здесь не занимались – только ночевали.

Одинокий факел потрескивал на центральном столбе и грозил в любой момент погаснуть.

Фелла взбежала по лестнице, но пошла не к спальням воинов, откуда доносился богатырский храп, а в обратную сторону, по узкой галерее со скошенным потолком, за которым находилась одна-единственная комната. Дверь была приоткрыта.

Фелла осторожно поставила линги на пол, на пороге сбросила с себя всю одежду и гибкой тенью скользнула под спасительное одеяло, где её уже ждали та самая рука и то самое чувство.

– Я пришла.

– Я это заметил.

– Ты не рад?

– Ты меня разбудила.

– Извини.

– Требую поцелуй.

– Сюда? Или вот сюда?

– Нет, пониже.

– Так?

– Ещё…

– …

– Достаточно. Ты мне что-нибудь откусишь.

– С каких это пор ты стал меня бояться?

– С тех пор, как узнал тебя.

– Я так изменилась?

– Ты меняешься на глазах.

– Правда?

– Ты становишься влажной.

– Для тебя.

– Похвально. – Смех. – Я это ценю.

– Докажи.

– Сперва расскажи, что ты узнала.

– Почему ты думаешь, что я что-то узнала?

– Ты не из тех, кто зря тратит время. Тебя слишком долго не было.

– Может быть, я отдавалась ему.

– Прекрати или я сделаю тебе больно.

– Сделай.

– Что он сказал?

– Сделай больно, тогда скажу.

Рука с силой сжала её левую грудь. Завтра на этом месте будет синяк. Пять следов – его пальцы.

– Ты был прав. Он принёс Ротраму рукописи из замка, судя по всему, перечни родословных. Говорит, Ракли не единственный потомок Дули. Но он не запомнил имён остальных.

– Бестолочь!

– Ему простительно. Подозреваю, что он даже не умеет читать.

– От него этого и не требуется. Что ещё?

– Неужто этого мало? Теперь ты знаешь, что хотел. Разве я не заслужила ласки?

– Ты заслужила хорошей порки.

– Согласна.

– Иди ко мне.

Она любила отдаваться ему без остатка. Вот уже пятую ночь они проводят вместе, и оба никак не могут насытиться. У него жёсткая борода, волосатая грудь и бестрепетные руки. И он всегда её хочет. Фелле нравится его неутомимая твёрдость. Поначалу она смущалась, но это быстро прошло. Рядом с младшим братом она чувствовала себя умудренной женщиной; среди тех, кого развлекала своими песнями – красивой дорогой игрушкой, которую все хотели, но до которой боялись дотронуться; теперь же она и женщина, и игрушка, и подстилка, и воительница. А сегодня ещё и хитрая лазутчица. Он должен её за это вознаградить.

Она даже не заметила, как он вошёл в неё, и вся задрожала лишь когда ощутила, что прижата к жёсткому настилу кровати его мощным телом, старающимся по привычке её изломать, измять и разодрать. Он был с ней жесток, но она искала в его объятьях именно этого. А потом они вместе рвались в бешеной скачке к отвесной скале, резко обрывавшейся с пропасть, чтобы испытать чувство бесконечного парения, полёта через время и пространство, который медленно кружил их и в конце концов всегда безошибочно доставлял сюда, на это упоительно-неудобное ложе воина, неудобное для сна, но упоительное, потому что до сна ли!

– А теперь ты расскажешь мне, что задумал?

– Нет.

– Ты обещал!

– А ты обещала не вмешиваться в мои дела, певунья.

– Ты груб!

– Можешь меня за это поцеловать.

– Всего-всего…

Она ползала по нему, как кошка, проверяя языком и губами, всё ли на месте и схож ли вкус с тем, что она помнила по прошлой ночи. В доме Ротрама слишком много соблазнов. Одна рыжая дикарка чего стоит. Разве что не кидается на первого встречного. Зато все они с радостью щенков кидаются на неё. Ротрам знает, чем привлечь и удержать любого воина. Он и её использовал по своему усмотрению, прикрываясь благородным желанием спасти от преследования. На самом деле спас её спящий сейчас и ни о чём не подозревающий Валбур, а Ротрам лишь дал возможность неплохо заработать и свёл с важными людьми. Важными для него, конечно. Взять хотя бы тех железоделов, литейщиков и рудокопов, которых он собирал под своей крышей перед самым вторжением вражеского войска. Ей хватило нескольких песен, чтобы совершенно очаровать собой этих степенных старцев, а когда он намекнул, не приказал, а только намекнул, что было бы неплохо, если бы она показала им что-нибудь из своих танцев, причём не обязательно в одежде, она переступила через женскую гордость, как через последнюю рубаху, и отплясывала перед ними нагишом достаточно долго, чтобы влюбить в себя окончательно. Так что лёгкое унижение оказалось вовсе не позором, а настоящим триумфом. Теперь, когда всё закончится, она будет нарасхват в их домах и домах их знакомых. Едва ли они, покинув гостеприимного Ротрама, про неё забудут. А уж она про них – точно никогда. Они явились в гости на своё собрание раздосадованными и при деньгах, а ушли восвояси счастливыми и почти нищими. Ещё парочка таких вечеров, и она сможет позволить себе прикупить хорошую избёнку поближе к замку. Тем более что в свете последних событий это едва ли обойдётся ей дорого: теперь непонятно, где жить страшнее – возле замка или на окраине, среди фолдитов.

– Ну всё, хватит, уймись, красавица! Я уже весь промок от твоих поцелуев.

– Скользким ты мне ещё больше нравишься.

– Я устал.

– Меня не обманешь. Я хочу тебя.

Он что-то ответил, но она не расслышала, потому что уже снова сидела на нём и во весь опор скакала вперёд, навстречу новой пропасти…

Ночью ей приснился странный сон, как будто она купается в обводном канале, а на берегу стоит незнакомый старик и грозит ей пальцем. Он был по пояс голым, а по груди из раны под самым сердцем текла кровь.

Она проснулась от ужаса, и увидела, что уже давно рассвело. Обычно она старалась покинуть эту не успевающую высохнуть за ночь постель первой, чтобы её не заметили ночевавшие поблизости воины. Ему бы это не понравилось. Но сегодня её никто не разбудил, и теперь она лежала, укрытая до подбородка пропахшей его потом шкурой и смотрела, как он, стоя к ней спиной, умывается в углу комнаты из кадки. При свете дня он казался ей всегда иным, нежели в темноте, когда она могла лишь чувствовать и воображать его. Волосатая спина сплошь в шрамах, крепкие мускулы, некрасиво свалявшиеся за ночь патлы на лысеющей голове, взъерошенная борода – что уж такого привлекательного она в нём нашла? Для неё самой это была загадка.

Когда он оглянулся, она радостно ему улыбнулась и спросила, как всегда:

– Ты меня любишь?

– Ты уже слышала мой ответ много раз. Вставай. Мы сегодня оба проспали.

– Торни, ты невыносим!

Она подумала о брате и решила, что будет лучше, если опередит его желание во что бы то ни стало разыскать её и рассказать какую-нибудь очередную ерунду. Если про их связь узнает Том, вторым будет Валбур. А ей почему-то очень не хотелось наносить ему эту обиду.

– Дай мне мою одежду.

– Сама, сама!

Она откинула одеяла и позволила ему смотреть, как ходит голышом по его спальне, торопливо одеваясь. В итоге довольными остались оба. Прежде чем отпустить, Торни заключил её в объятья и поцеловал в лоб. Она отстранилась, изображая раздражение, на всякий случай заглянула в смеющиеся глаза и убежала, не забыв прихватить линги.

Улыбка не сходила с его лица всё время, пока он уже в одиночестве заканчивал приводить себя в боевой порядок, надевал и зашнуровывал полагавшиеся ему по долгу доспехи, привязывал к поясу собственными руками выкованный меч в красивых ножнах и выходил на двор проверять, все ли из его людей по-прежнему знают свои обязанности.

Улыбался Торни ещё и потому, что не было причин для расстройства. Хотя вокруг всё уверенно рушилось и шло прахом, в его жизни, казалось, наоборот, начиналась полоса везенья и сплошных удач. Любовь самой красивой девушки Вайла’туна, доставшейся ему девственницей, была при этом далеко не на первом месте. Победить в «крови героев», купить роскошную избу, заиметь в своё распоряжение сразу несколько кузней, стать воеводой пяти дюжин отборных бойцов и в довершении всего быть избранным аолом наиболее могущественного в Вайла’туне сомода, сомода железоделов, вот чего он играючи достиг всего лишь за какую-то зиму. А если и дальше всё пойдёт так, как он замыслил, то к концу зимы, который наступит теперь уже довольно скоро, его место будет считаться вторым после самого главного во всём Торлоне. И тогда от подобных Фелле у него не станет отбоя. Ей придётся потесниться. Потому что совершенно изгонять её из своей жизни он не намерен. Он злопамятен, но ценит и тех, кто ему чем-то помог. А Фелла не только развлекла его в тот момент, когда он думал, что умрёт от скуки, но и добыла для него весьма немаловажные сведения. Которыми теперь осталось только правильно распорядиться.

Завидев пятидесятника, к нему подошёл один из ночных дозорных, свер, и доложил, что никаких происшествий или изменений не произошло. С равнодушным видом выслушав сообщение о том, что шеважа по-прежнему стоят лагерем под присмотром фолдитов и части гарнизона, он задал вопрос, который сейчас интересовал его куда как сильнее:

– Ротрам не вернулся?

– Нет, хевод Торни, не вернулся.

– Хорошо, ступай спать.

– Да, хевод Торни!

– Ступай, ступай.

Приятно иметь дело с послушными остолопами! Где только их так муштруют? Неужели на ристалищном поле? Хорошо бы они с таким же умением владели оружием. Однако стоит поспешать, чтобы не подводить своего благодетеля, Ротрама, которому не престало знать о его истинных замыслах.

Торни отправился на конюшню, где велел оседлать себе коня поспокойнее. Верхом он в своей жизни ездил мало, а потому даже сейчас относился к этому как к вынужденной мере. Время! Сейчас оно требовало решительности. Собственно, как всегда.

За дни осады жители Вайла’туна, похоже, совсем забыли свои былые привычки и совершенно перестали убирать снег перед и между избами. Должно быть, они считали, что сугробы помешают врагу подобраться к ним и таким образом защитят. Глупые придурки! Правда, это указывает на то, что они совершенно не верили в помощь своих, которым тоже придется вязнуть по колено в снегу. Что ж, тут их понять можно: нынешние правители замка своим бездействием добились того, что им окончательно перестали доверять. Тем лучше! Немногие станут возражать, когда этим трусливым себялюбцам предложат достойную замену.

Ему пришлось пробираться окольными путями, иногда умудряясь переходить на лёгкую рысь, иногда бросая послушного коня крутой грудью прямо на сугробы. Скоро продвижение облегчилось поскольку чем ближе к замку, тем оживлённее становилось. Первое, что бросалось в глаза и поражало – обилие лошадей. Совсем недавно они считались непозволительной роскошью, а теперь Торни видел и женщин и даже детей, ведущих великолепных жеребцов, осёдланных, в попонах под уздцы. И почти никому не было до них дела. Все как будто понимали, что эта достойная цена за то, что эти люди, не щадя себя, самоотверженно бросились на захватчиков и сокрушили их, спасая трусов, решивших отсидеться по домам. У некоторых в сёдлах сидели гордые мальчуганы или даже девочки, а отец или мать шли рядом, радостно размышляя о том, как и чем кормить такую животину.

Хотя Торни знал о произошедшем накануне лишь понаслышке, он вовсе не относил себя к тем, кто лишил себя этого праздника. Его место было не в бою, а в поместье Ротрама, которое, случись что, защищать пришлось бы именно ему, а не этим довольным собой людям. И пусть им досталась часть добычи – главное достанется ему.

То и дело по пути попадались мерги, которые парочками или по трое скакали мимо или навстречу и кивали ему, когда замечали яркую нашивку на груди, под распахнутой шубой. Сегодня и в самом деле было не по-зимнему тепло и солнечно. Того и гляди сугробы превратятся в лужи и потекут из-под копыт весенними ручьями. Что до мергов, то считалось, что они следят за соблюдением порядка. Вероятно, по приказу Тивана, кого же ещё? Он один остался из заседавших некогда в тронной зале. Что ж, посмотрим, насколько крепко ты держишься на троне…

– Эй, Торни, ты случаем не в замок? – окликнул его кто-то.

Неохотно остановив коня, он присмотрелся к говорившему и узнал под большущей меховой шапкой Белта, аола «деньжатников», который недавно навещал Ротрама. Рядом с ним стоял, задрав голову, и его помощник с подозрительно похожим именем – Белит.

– Нет, мне и тут пока дел хватает.

– Хорошо, что мы тебя встретили, Торни. Потому что надо бы опять собраться, не откладывая, да обсудить, что делать при сложившемся положении. Мы тут давеча Перита видели, он только за. Может, снова у Ротрама твоего сойдёмся?

Старый хрыч, подумал Торни. Видать, Фелла ему тоже приглянулась. Ну, погоди, дойдут и до тебя руки! А вслух сказал:

– Мысль дельная. Особенно если есть тот, кто сможет это «положение» толком описать. Потому что я пока, если честно, мало что понимаю.

– Вот и обсудим. Ротрам то дома?

– Скоро будет. Я с ним переговорю. Дам знать. Бывайте.

Они что-то ещё стали кричать ему вдогонку, но он больше не оглядывался. Собираться им, вишь, понравилось! Дела обсуждать! Хрень всякая у них на уме, а не дела! Боятся без побрякушек своих остаться, если власть переменится. Если переменится? Обязательно переменится!

Минуя собственный дом, он попридержал коня. Со стороны всё выглядело спокойно и прилично. Снег по понятным причинам не убирали и здесь, но зато благодаря этому было очевидно, что никаких посторонних гостей тут не водилось: следы вели с улицы лишь к соседям, его же дворик и крыльцо оставались нетронутыми.

Неподалёку от того места, где дорога сворачивала от канала влево и шла к плачевно известному поместью Томлина, до сих пор испускавшему на всю округу запахи гари, он пустил коня между избами, недолго поплутал, но скоро оказался перед высокими воротами, ничуть не уступавшими воротам Ротрама. Вот что значит недавняя застройка! Если бы Томлин возводил своё поместье не двадцать с лишним зим назад, а сейчас, он бы непременно окружил его хотя бы частоколом, чтобы задержать дикарей и не дать им сделать то, что они сделали.

Над воротами была будка, из которой высунулся потревоженный стуком стражник. В его обязанности явно не входило узнавать всякого встречного и поперечного, а потому Торни пришлось назваться и ждать, пока парень вспомнит, что хозяин распорядился впускать его без проволочек в любое время дня и ночи.

Двор был меньше чем у Ротрама, но это и понятно: Вайла’тун застраивался отсюда, застраивался плотно, никто тогда не хотел быть вытесненным к Пограничью, так что найти много свободного пространства даже одному из главных, если не главному воеводе Ракли было просто невозможно, не затронув интересов соседей. Торни слышал, что Демвер Железный, когда строил своё поместье, прикупил и снёс несколько соседних изб, отгородившись от внешнего мира палисадом, однако по нынешним меркам он откровенно поскромничал. Теперь здесь обитал его сын и преемник, но тому думать о размерах своих владений было уж совсем недосуг: то, что он замыслил и над чем думал с утра до ночи, могло при неудачном стечении обстоятельств лишить его всего, а могло дать гораздо больше, чем целый Вайла’тун. И зависело это во многом от того, что привез ему он, Торни, и как он, Гийс, этим соизволит распорядиться.

Спешившись и отдав коня подоспевшему конюху, он взбежал на высокое крыльцо и решительно постучал в дверь. Как это было принято у эделей, открыл ему не хозяин, а охранник, лицо которого показалось Торни подозрительно заспанным. Он хотел проводить гостя, но тот лишь кивнул ему в знак признательности и без приглашения вошёл из сеней в просторную светлую комнату, производившую сильное впечатление на любого, оказавшегося здесь впервые. Казалось, что тут собрались и ждут приказа две дюжины закованных в латы сверов и мергов. Только присмотревшись, можно было понять, что это лишь пустые доспехи – столь велико было сходство и столь полными наборы шлемов, кольчуг, перчаток, наручей, железных штанов и блестящих сапог. Доспехи стояли вдоль всех стен на специальных подставках и встречали гостей укорительными взглядами пустых глазниц. В своё время это угрожающее зрелище навело Торни на мысль, что Демвера прозвали «железными» не столько из-за его характера, сколько из-за этой поразительной коллекции, в которую и он сам внёс некоторую лепту, выковав и подарив хозяину парочку затейливых шлемов и рукавиц.

Преемник Демвера, его единственный сын Гийс сидел сейчас в широком и, наверное, удобном кресле спиной к двери и смотрел в окно. При появлении Торни он не поменял позы и только лениво оторвал от подлокотника руку с оттопыренным указательным пальцем. Вероятно, это должно было означать приветствие.

– Вижу, что ты решил прозябать в праздности, – заметил Торни, обходя кресло и любуясь игрой солнечных лучей на доспехах. – Скажу сразу – не самое удачное время.

– Праздность действия не есть праздность мысли, друг мой, – ответил Гийс. – Я думаю, и ты мне мешаешь.

– Тогда считай, что я принёс тебе свежую пищу для ума. Пищу, которая только усилит твой голод. Если ещё есть, что усиливать, – добавил он, встречая и выдерживая тяжёлый взгляд голубых глаз под белёсыми бровями.

– За это можешь не переживать. Я и вправду готов съесть твоего жеребца, закусив собственным конюхом.

Он видел в окно, как я приехал, понял Торни. Что-что, а врасплох его не застать.

– Конюх тебе ещё пригодится. Я пришёл рассказать, что удалось узнать о планах твоих бывших друзей.

– У меня давно нет друзей.

– Тогда назови их нынешними врагами.

– Хочешь сказать, ты знаешь планы всех жителей Вайла’туна?

Сегодня у него особенно подавленное настроение, подумал Торни. Сидение взаперти и обширные запасы крока не могут не сказаться на мировосприятии. Но попробуй предложить ему прогулку вдоль канала, и он возненавидит тебя пуще собственного отца! О чём Торни имел самое что ни на есть определённое представление, поскольку не одну зиму был вхож в этот дом отчасти как доверенный кузнец, отчасти – наставник подрастающего наследника в искусстве владения разным оружием. Почему-то отец Гийса доверял в этом отношении больше Торни, нежели прославленным учителям из замка.

– Я хочу сказать, что тебе не стоит столько пить, бывший воевода Гийс.

Удар пришёлся в слабое место, и сидевший в кресле разом стряхнул с себя притворную вялость.

– Вероятно, у тебя и в самом деле полный рот хороших новостей, раз ты не боишься ответить за «бывшего».

– Это уж тебе судить, насколько они хороши. Не возражаешь? – Не дожидаясь приглашения, Торни снял и бросил на единственный здесь сундук шубу, а потом сел сверху, показывая, что разговор обещает быть долгим. – Что тебе уже известно?

– Да, – отмахнулся Гийс, – рассказывай всё подряд. Мы сколько не виделись? Дней пять? Вот тебе и вешки. Я слушаю.

– Нападавшие разбиты.

– Это знаю.

– Возле замка я пока не был, но их коней народ уже разбирает по домам.

– Хорошо, что я не стал вкладываться в их разведение, хотя один дурак мне предлагал.

– Дикари застряли лагерем и не уходят. Их вожак в доспехах Дули, похоже, настоящих, должен быть сейчас в замке и обсуждать условия перемирия.

– Чему в немалой степени обязан моему покойному родителю, полагаю.

– При нём находится вабонка, которую он называет своей женой и которая, возможно, имеет что-то сказать в его поддержку.

– … или на худой конец перевести его дикарскую брехню. Уверен, что ты не только поэтому ко мне пожаловал. Что на самом деле происходит?

– На самом деле происходит то, что твой главный друг, а именно Скелли, лежит где-то в замке с пробитым боком и вот-вот испустит дух. При нём его верный Мунго, который и лечит, и прячет его. Ну как, чувствуешь новый вкус к жизни?

– Нет, но ход твоих мыслей мне начинает нравиться.

– Тогда слушай дальше. Кто его порезал, мы не знаем. Убийца сам был убит. Не ты ведь его подсылал?

– Не стану отрицать, что такие мысли у меня были, однако подобное я мог бы поручить разве что тебе. А ты бы, скорее всего, отказался.

– Наверняка. Не знаю, удалось ли его отыскать, но наш человек сказал, что не смог этого сделать.

– Скелли так хорошо умеет прятаться или наш человек не умеет искать?

– Нашему человеку очень важно было его найти. Поэтому предлагаю остановиться на первой причине. Единственный, кто знает это наверняка – Ротрам, который сейчас находится в замке вместе со своим помощником Биртоном.

– … потому что ему там нужно что?

– Всего-навсего решить вопрос, кто будет впредь сидеть на троне.

Гийс оттолкнулся от подлокотников и встал с кресла. Он слегка сутулился, как делал его отец, когда о чём-то усиленно думал, и ничем ровным счётом не напоминал Торни того доверчивого юношу, который совсем недавно делал первые шаги в лабиринте взрослой жизни. Он зачерствел, не утратив гибкости ума, постарел душой, но не телом, познал разочарованья, но не сомнения, отбросил за ненадобностью меч и щит и взялся за лопату, которой гораздо удобнее все эти лабиринты срывать под корень, нежели прорубать новые ходы. Он был определённо готов к тому, что уготовала ему проказница-судьба и не знающая страха фантазия Торни.

– И почему вдруг Ротрам решил вмешаться в животрепещущий вопрос наследования власти именно сейчас?

– Вероятно, потому что у него на то появились веские основания.

– И ты, разумеется, знаешь, какие.

– Не точно, но догадываюсь. Скелли имел неосторожность… да, да, не смотри на меня так, с ним такое, выходит, случается, когда он сильно ранен… так вот, он имел неосторожность поделиться с нашим человеком кое-какими своими выписками из старых рукописей, а тот по простоте душевной не нашёл ничего лучше, как вручить их по прибытии Ротраму. Он не запомнил имён, которые при нём назывались, но понял, что речь идёт о родословных, связанных с Дули. Судя по ним, Ракли далеко не единственный его потомок.

– Всегда так думал!

– Умным людям вообще свойственна эта слабость – думать, – усмехнулся Торни.

– И это всё?

– Ещё я надеялся услышать от тебя слова благодарности.

– Правда? За что?

– Ну, например, за то, что не оставил тебя в тяжёлый час, как другие, а продолжаю водить с тобой довольно близкую дружбу. За то, что снабдил тебя теми известиями, которые помогут тебе осознать, что нужно, а чего не нужно сейчас делать. Наконец, за то, что готов рискнуть всем и поставить за твоей спиной полсотни бравых парней, которые помогут тебе восстановить в замке порядок и справедливость и посадят тебя на главный из тронов тронной залы.

– Троны тронной залы… Я бы с удовольствием первым же своим распоряжением отправил их на дрова.

Торни развёл руками:

– Кто тебе мешает? Покажи, у кого кишка тонка с тобой тягаться, и пускай в печку хоть всё деревянное убранство замка!

– Половины сотни для этого мало.

– Гораздо лучше, чем ничего.

– Не ты ли мне говорил, что Ротрам под предлогом своей дурацкой «крови героев» сколотил чуть ли не маленькую армию сорвиголов, готовых за него хоть в Пограничье пойти, хоть в Бехему нырнуть?

– Говорил. Однако их не так много, чтобы называться «армией». К тому же, последние события неплохо их потрепали. Кого-то уже нет в этом мире, а кто-то лежит почти при смерти. Чтоб ты знал, сейчас его поместье защищают мои люди. Считай, что он у нас в руках.

– Насколько я тебя понял, он не у нас в руках, а в замке. Там же засел Тиван, с которым они наверняка сейчас ведут беседы, и там же прячется Скелли, играющий свою игру.

– Не забывай: играющий её в полузабытьи и сам с собой. У него больше нет ни Томлина, ни его коварной жены, Йедды, которые имели бы неоспоримые преимущества, окажись живы, но их нет, как нет и их несуразного потомка, перепачкавшего собой не одну простыню в тамошних покоях, пока его тщетно готовили к роли Высочайшего и Величайшего.

– Превосходно! Но сдается мне, что мы что-то всё же упускаем в этом раскладе из вида.

– Ты не знаешь, за кого будет ратовать Ротрам?

– Это не так сложно выяснить. Да и есть у меня на этот счёт некоторые догадки. Меня, как ни странно, больше заботит другое: участие во всём этом Обители Матерей.

– Тэвил! Гийс! А они-то при чём?

Сын Демвера прошёлся по комнате, постоял у окна, глядя на улицу, погладил застывшие в тщетном ожидании хозяев доспехи.

– Ты раньше кем был, Торни? Кузнецом?

– Я и сейчас кузнец.

– Вот видишь, и ты этим даже гордишься. А я всю жизнь проторчал в замке и научился понимать кое-что такое, что может быть не слишком заметно со стороны. Обитель Матерей при всём! При всём, Торни! Хотя нам, конечно, хочется думать, что это просто сборище сумасшедших старух, охочих до юных девочек. Тебя никогда не занимал вопрос, отчего одни вкалывают всю жизнь, и у них в итоге за душой не остаётся ничего, а другие ничего вроде бы не делают, зато у них есть всё, всегда и в таком количестве, которое им просто не нужно? Это что, происходит по рождению? Или потому, что Скелли занёс их за мешок монет в список почтенных эделей? Ничуть не бывало. – Гийс снова опустился в кресло. – Не забывай, что до некоторых пор у меня был неплохой учитель, Ворден, считавшийся главным проповедником культа героев. Слышал о таком?

– Это не тот ли, после смерти которого поговаривали, что его убили?

– Его действительно убили, и я даже знаю, кто именно. Но суть не в этом. А в том, что он успел сказать немало правильных вещей, часть которых я запомнил, несмотря на тогдашнюю свою дурь. Так вот, он говорил, что важно вовсе не то, у кого много денег, а то, кто позволяет им их иметь. Понял намёк?

– Да, но при чём здесь Обитель?

– Как я уже сказал: при всём. И если ты не вспоминаешь про неё даже в такие моменты, как сейчас, это и есть лучшее доказательство её заслуг. Готов поспорить, что если мы сейчас войдём в замок, то обнаружим там немало этих Матерей, которые под видом помощи делают своё обычное дело – всё вынюхивают и высматривают.

– Кстати, я как раз хотел обсудить с тобой прогулку в том направлении. Или ты предпочитаешь, чтобы столь важные вопросы, как передача власти, решались без нашего посильного участия?

– Почему ты так настойчиво говоришь о «передаче» власти. Передавать можно только то, чем обладаешь. Как мне представляется, сейчас речь не о передаче, а о делёжке.

– Не вижу разницы. Главное – не опоздать.

– Не согласен. Мой отец часто опаздывал на совет в тронную залу, но потом заставлял всех поступать по-своему. Не опаздывать и делать что-то вовремя – разные вещи. Я предпочитаю второе. Сперва мы должны узнать, кто что там замыслил, на кого сделал ставку, а тогда уже можно и своё слово сказать.

– Так мы идём в замок?

– Ты слышал, что я говорил?

– Да, но ты сбил меня страшным рассказом про Обитель.

– В таком случае, повторюсь. Мы никуда не спешим. Чтобы не опоздать.

– Интересно…

– Наше время наступит тогда, когда все остальные решат, что они окончательно определились в своих предпочтениях и намерениях. Ты представить себе не можешь, какая скука сидеть на этих советах и надеяться на то, что твоё предложение не затопчут, а тебя не поднимут на смех. Как ты и сам можешь догадаться, окончательное мнение принимается большинством. Это унизительно. Если большинство составляют дураки и пройдохи, общее мнение известно наперёд. И чтобы с ним ужиться, нужно либо перейти на их сторону, либо похоронить его. Вместе с ними. Ужиться легче всего с покойниками. Они никогда не возражают.

Торни почувствовал в словах Гийса зерно истины. При этом он не был внутренне готов к тому, чтобы прятаться и выжидать, о чём откровенно предупредил.

– Я и тебе не мешаю, – продолжал Гийс. – Если хочешь, могу подарить промасленную верёвку, чтобы не мучиться, когда будешь вешаться.

– Послушай, я пришёл поговорить серьезно и рассказал всё, что знаю!

– Немного, но и на том спасибо.

– Тебе не кажется, что пока ты сидишь тут взаперти, там, на улице, вся наша жизнь меняется так, что уже никогда не будет прежней? Ты ведь понимаешь, что эти люди сумели общими усилиями одолеть не самого лёгкого врага? Скажем, если бы ты сейчас занимался столь выгодным делом, как разведением лошадей, завтра тебе бы было нечего есть, потому что захваченных лошадей теперь всем вдоволь.

– Я не развожу лошадей.

– Я к примеру.

– … а если бы разводил, то по-прежнему не слишком переживал, потому что занятие это не из простых, лошадей надо знать, а просто поставить кобылу в стойло и надеяться, что завтра она разродится потомством – глупо, потому что желателен ещё и конь. А я готов поспорить, что среди лошадей, на которых к нам пожаловало это войско, нет ни одного коня. Кони менее выносливы при дальних походах и обладают весьма неудобным норовом. Так что рано или поздно захваченные кобылы передохнут, и всё снова вернётся ко мне, коневоду. Кстати, неплохая мысль! Я об этом подумаю.

Торни не нравилось оживлённое настроение собеседника. Угрюмым он казался более естественным.

– Гийс, послушай, неужели ты не хочешь узнать, что сейчас творится в замке?

– Там всегда что-нибудь творится. – Заметив болезненную гримасу на лице гостя, снисходительно добавил: – Пойми, я провёл в его каменных стенах большую часть своей жизни. И кое-что понял. Не бойся опоздать. Бойся поспешить. Вот мой отец был умён, но поспешил. Его больше нет. Он добился лишь того, что какой-то самозванец напялил на себя доспехи Дули и решил, будто имеет полное право выдвигать нам свои условия перемирия.

– Признай, что если бы не дикари…

– То ничего бы не изменилось. Разве что лошади, как ты говоришь, остались бы в руках их хозяев.

– Кое-кому пришлось бы потесниться.

– Не отрицаю. Но всё это может произойти и сейчас. Ты, Торни, считаешь, что выигрывает тот, кто устанавливает правила игры. А я, что тот, кто лучше в неё играет. В этом наша с тобой разница. Я выслушал тебя, я благодарен тебе за донесение и сочувствие, но если ты и впредь хочешь, чтобы мы действовали сообща, тебе придется довериться мне. Довериться полностью. Чтобы выиграть, нам нужно знать все правила.

– Допустим, я согласен, – неохотно ответил Торни, вставая.

– В таком случае, у тебя два пути. Вернуться к Ротраму и ждать, с чем он пожалует обратно после переговоров. Или попытаться пройти в замок и выяснить всё на месте. Предполагаю, что осуществить последнее будет значительно труднее.

– Я попробую.

– А как ты объяснишь Ротраму причину, по которой бросил его дом?

Торни задумался.

– Посему предлагаю не тратить время, а возвращаться к твоим пяти десяткам и готовить их послужить нашему делу. Когда я решу, что пора действовать. А до тех пор ты будешь оставаться отличным кузнецом, другом Ротрама и, как там у вас это называют, аолом вашего сомода. Я могу считать, что мы договорились?

Они никогда не пожимали рук. Но по выражению лиц было понятно, что оба согласны и впредь рассчитывать друг на друга. В глазах Торни читалось разочарование услышанным. В глазах Гийса – видение того, к чему всё придёт, если следовать его наитию.

Покинув его, Торни некоторое время гарцевал на коне по проулкам, собираясь с мыслями и решая, куда же направить бег своего отдохнувшего и подкрепившегося на дармовщинку четвероногого товарища. Замок манил. Там собрались все, от кого хоть что-то могло зависеть. Но Гийс был прав: его туда едва ли пустят, даже если он найдёт какой-нибудь повод потолковать с Ротрамом. Не скажет же он, что решил выяснить положение своего сомода, когда речь пока идёт об общих правилах будущей жизни? Да и Ротрам того и гляди отругает, поскольку рассчитывает, как прозорливо заметил Гийс, что в его отсутствие именно Торни поставлен следить за порядком в доме. Хороший солнечный денёк – ещё не повод думать, будто ничего плохого не может произойти.

Словно в подтверждение своих размышлений он услышал крики и увидел, как по проулку бежит человек с вытаращенными от ужаса глазами, а по пятам за ним, перескакивая через сугробы, несутся трое разъярённых мужиков, судя по одежде и простецким топорам, обычные фолдиты. Не успел несчастный сообразить, представляет ли всадник новую угрозу или, наоборот, спасение, как один из них, старик в неказистой лисьей шапке, настиг его сбоку, сбил с ног и в следующее мгновение со всего размаха опустил топор на кричащее лицо.

Даже конь под Торни от такого зрелища попятился и заржал.

Убивать людей среди бела для, собственными руками да ещё при посторонних свидетелях было в таком раньше спокойном Вайла’туне делом неслыханным. Конечно, всякое происходило, но чтобы так вопиюще открыто и нагло! Двое стояли, поигрывая топорами, и смотрели на Торни. Убийца стёр со лба брызги чужой крови и оскалился. Всадник явно хотел что-то сказать, но передумал, потянул за уздечку и нарочито неторопливо поскакал в сторону.

– Пусть бы только сунулся, – выдохнул ему вдогонку облако пара старик и с противным чавканьем высвободил топорище из черепа жертвы. – Прошло их время.

– По-моему, это был никакой не эдель, – сказал второй, молодой парень с внимательными серыми глазами. – Мне даже показалось, что я узнал коня.

– Узнал коня? – хохотнул третий, подходя к убитому и теперь заметно прихрамывая, хотя эта хромота только что не мешала ему успешно преодолевать сугробы. – Тангай, сдаётся мне, что наш Хейзит совсем от людей отвык. Пора ему домой возвращаться.

– Как и тебе, Фейли, – ответил юноша, отворачиваясь от трупа и оглядываясь по сторонам. – Пока мы за ним гнались, я, признаться, заблудился, но сейчас мне кажется, что до матушкиной таверны отсюда не так уж далеко. Если я прав, то впереди, в нескольких избах отсюда обводной канал. Нужно идти назад и вон туда. Тангай, сходишь со мной?

– Мы все с тобой сходим, когда вернём то, что награбил этот ублюдок, тем беззащитным женщинам. – Старик в лисьей шапке со знанием дела обшаривал пазуху убитого. – Я боялся, что он окажется не таким жадным и выбросит его по дороге.

Он торжествующе потряс в воздухе позвякивающим кожаным мешочком размером с кулак. Дело было сделано.

– Может, ты вспомнишь, как их найти? – поинтересовался Фейли, обращаясь к Хейзиту. – Я всё больше под ноги смотрел.

– Я помню дорогу, – ответил за юношу Тангай. – Отдадим деньги, заглянем в таверну и пора возвращаться в расположение Тэрла, пока нас не хватились. Мы же не хотим, чтобы Гверна стала волноваться. Да и Вайн с его двумя жёнами – не лучшая защита для неё и твоей сестры.

– Каур с сыновьями ещё вчера собирался сбежать домой, – напомнил Хейзит. – Должно быть, они уже там в полном сборе. К тому же, мы все теперь знаем, где находятся шеважа.

– Я бы не был так в этом уверен, – сказал Фейли. – Дикари многолики. Не думаю, что они все разом покинули Пограничье. На твоём месте я бы послушался Тангая.

Хейзит не стал спорить. Если с Тангаем он по привычке то и дело цапался, то Фейли доверял безоговорочно. За то время, что они были близко знакомы, то есть с пожара на заставе, Фейли всегда проявлял себя как достойный уважения воин и друг. Он не оставил в беде их общего знакомого, старого писаря Харлина, довёл его до туна Тэрла, оставался при нём, защищал, подбадривал, а когда пришла весть о появлении на подступах к Вайла’туну нового врага, одним из первых стал призывать фолдитов немедленно подниматься и вставать на защиту. С Хейзитом они снова встретились уже в походе, когда аолы большинства тунов выбрали своим руководителем Тэрла, знавшего толк в подобных предприятиях. И так получилось, что после перерыва Хейзит из всех своих бывших знакомых, включая арбалетчика Мадлоха, и некогда бритого, а теперь отпустившего длинные волосы Фокдана, вновь сошелся именно с Фейли. Харлина в поход не взяли. По словам Фейли старик был не так уж плох после пережитого, однако о том, чтобы ему взять оружие и сражаться, речи быть не могло. Одного стояния в нерешительности, продлившегося несколько дней, было бы достаточно, чтобы он подхватил простуду и того и гляди окочурился. Когда пошла атака на врага, Хейзит лишний раз убедился в том, что не напрасно примкнул к Фейли. На пару с Тангаем они рубились настолько самоотречённо и здорово, что даже Тэрл потом отдельно упомянул их ратные подвиги добрым словом. Сейчас Хейзиту казалось, что он пытается всячески оттянуть миг расставания, который неизбежен, потому что для него важнее всего были мать и Велла, а для Фейли – беззащитный старик. И если им суждено снова разойтись своими путями, то пусть это произойдет с чистой совестью.

Они уже собирались последовать за Тангаем, бросив изуродованный труп на произвол судьбы, когда их окликнул высоченный детина, невесть откуда проявившийся в проулке. Лицо его тоже показалось Хейзиту знакомым.

На него вообще последнее время, пока они бродили по Вайла’туну, выполняя мудрое указание Тэрла и поддерживая столь необходимый сейчас порядок, снизошло какое-то странное ощущение постоянного узнавания. Так было лишь раз прежде, когда он вернулся домой после долгого отсутствия на заставе. Он не только узнавал старое, но и высматривал знакомые черты у людей, которых думал, что никогда не вспомнит. А теперь ещё и у животных. Потому что лошадь, на которой ускакал незнакомец, чем-то напомнила ему одну из тех, которых он давно, словно в прошлой жизни, видел у друга своей семьи, торговца оружием по имени Ротрам.

– Эй, мужики, это вы его грохнули? – Детина стоял открыто, не прячась, и указывал длинным мечом на убитого.

– А тебе-то что? – вызывающе расправил плечи Тангай. – Жалко стало?

– Наоборот совсем. —Говоривший подошёл ближе, а на его место из-за двух соседних изб вышло ещё трое, судя по вооружению, виггеров. – Мы сами таких ищем. Эта ведь тушка когда-то фра’ниманом была?

– Может и была. Мы не приглядывались. Зато больше не будет чужие деньги красть.

– Рой Стивол, – сказал Хейзит.

Верзила повернулся к нему.

– Ты ведь тот свер, который недавно приходил к нам из вражеского лагеря. Ты говорил с Тэрлом, а потом тебя увёл Ахим. Я тебя запомнил.

– Прости парень, но твоё имя я запамятовал.

– Его зовут Хейзитом, – ответил за друга Фейли. – Кажись, я тоже тебя узнаю. С таким ростом немудрено. Так вы что ж, за фра’ни-манами охотитесь?

Рой Стивол и трое его сопровождающих выдержали многозначительную паузу, рассматривая новых знакомых.

Вопрос был задан прямо, но ответ на него требовал некоторой осторожности. Фолдиты на своё счастье очень редко имели дело с фра’ниманами и потому вовсе не обязаны были разделять чувств тех обитателей Вайла’туна, которым приходилось сталкиваться с ними по меньшей мере раз в десять дней, когда те приходили забирать оброк, гафол. Раньше Рой Стивол не имел бы ничего против этого, поскольку тогда деньги шли напрямую на прокорм его собратьев по оружию. Но с некоторых пор фра’ниманы стали работать не столько на замок и общее благо, сколько на казну, занимавшуюся дальнейшим распределением гафола, то есть, по большей части на самих себя. Последней же каплей была его недавняя встреча, как правильно заметил Хейзит, во вражеском лагере с одним таким типичным представителем этого племени бессовестных негодяев и наглых воров, встреча, которая открыла ему глаза и заставила при первом же удобном случае заняться восстановлением утраченной справедливости. Найти соратников тоже не составило труда. Они вместе бились возле Бехемы и видели, сколько среди орущих врагов было этой носатой и пучеглазой нечисти, вооружённой до зубов, но прикидывавшейся мирными жертвами, в широких меховых шапках или жёлтых и зелёных повязках вместо шлемов. Тэвил, да после такого самое милое дело заняться поголовным искоренением им подобных у себя дома!

– Вы про ибри что-нибудь слышали? – ответил Рой Стивол вопросом на вопрос.

– Нет, не приходилось, – признался Фейли, ища поддержки в по-прежнему настороженных взглядах сотоварищей.

– Ну так знайте, что почти все фра’ниманы – это ибри. Они есть и у нас, и у тех, что пришли к нам воевать, и даже, говорят, у шеважа. Народ в народе. Я собственными глазами видел своего соседа, фра’ни-ана, разгуливающим по вражьему лагерю. И это стало последней каплей. Теперь я не остановлюсь, пока не изведу их всех под корень.

– Которого, судя по названию, у них нет, – заметил Фейли.

– Мне наплевать, чего у них там нет! Мы уже отловили двоих и отправили обратно к их лупоглазой Квалу. Поможете нам? Вчетвером нам нескоро удастся с ними справиться.

– Дело хорошее, – хмыкнул Тангай, припоминая свои личные счета с фра’ниманами. – Я бы на том ублюдке, что изведал моего топора, не останавливался, но нам помимо этого ещё нужно кое-чего успеть. Так что хорошей вам охоты, господа хорошие, а мы пойдём своей дорогой.

И он первым направился прочь, сделав знак Хейзиту и Фейли.

Рой Стивол остался стоять, глядя им вслед.

Отойдя подальше, Тангай оглянулся на спутников.

– Ну, что думаете?

– Этот дылда, по-моему, дело говорит, – почесал за ухом Фейли. – Замечательно, что раньше виггеры вроде них этих фра’ниманов честно защищали, а теперь раньше других опомнились.

– Раньше они чужие приказы выполняли, а теперь своей головой начинают помаленьку думать. Ещё немного, и тут начнётся открытая поножовщина. Всем захочется за прошлые несчастья с обидчиками расквитаться.

– Так и до новой войны недолго, – сказал Хейзит, различая впереди дом, от которого они начинали свою погоню.

– Можно подумать, старая уже закончилась! Нет, братец, ты не догоняешь. Просто раньше замок со всеми нами втихаря воевал, а теперь мы учимся сдачу давать. Эй, хозяюшки!

Это уже относилось к двум женщинам, вышедшим на шум голосов к ним навстречу. У одной на руках лежал меховой свёрток с ребёнком.

– Вот ваши кровные. – Тангай вложил мешочек с деньгами в дрожащую руку той, что выглядела постарше. – И больше не теряйте.

– Не зайдёте к нам угоститься? – предложила вторая, мать ребёнка. – Мы тут хлеб испекли, отведаете.

– Оно бы, конечно, хорошо, – смутился Тангай, – но мы и так по вашу душу задержались.

– Мев, принеси им тогда в дорогу, – засуетилась женщина. – Или подержи-ка Локлана, я сама сбегаю. Погодите тут, я мигом!

Хейзит перехватил удивлённый взгляд Фейли. Похоже, они подумали об одном и том же.

– Шелта вас с пустыми руками не отпустит, – усмехнулась Мев. Она повернула проснувшегося малыша так, чтобы он видел всех. – Вот, смотри, какие хорошие дяди. Они нам деньги вернули и плохого дядю наказали. Смотри, чтобы таким же вырасти.

– Так тебя Локланом зовут? – Фейли потрогал розовый носик малыша пальцем, чем вызывал на крохотном лице восторженную улыбку. – Знавал я одного Локлана…

Мев прикусила язык и невольно попятилась. Но тут снова появилась её подруга, принёсшая целое лукошко какой-то всячины. Тангай попытался мягко воспротивиться, однако она чуть не силой всучила ему угощенье со словами:

– В дороге пригодится.

– И как такие женщины не боятся без мужиков нынче жить? – вслух удивился Тангай, когда они отошли на достаточное расстояние и, осознав, что и вправду сильно проголодались, стали на ходу лакомиться содержимым лукошка. – Да ещё с дитём малым.

– Сдаётся мне, что мы только что видели ближайшего потомка Ракли, – сказал Фейли, аппетитно откусывая крутое яйцо и зажёвывая его душистой краюхой ещё теплого после печи хлеба. – Ты помнишь, Хейзит, как отец этого карапуза приходил к нам на заставу?

– Ты думаешь, что тот Локлан отец этого?

– Можем, конечно, вернуться и спросить этих милых женщин, но едва ли они захотят отвечать напрямую. Однако что-то мне подсказывает, что без сына Ракли тут не обошлось.

– Это всё потому, – надкусил мягкую четвертушку сырной головки Тангай, – что тебе приглянулась младшенькая. Согласен, такая бабец достойна высокородного мужика.

Фейли промолчал, а Хейзит уже забыл, к чему вся эта болтовня, потому что увидел крышу и пробитую стрелой деревянную табличку над входом с заветной надписью «У Старого Замка». Совсем недавно, ещё в начале зимы, он жил здесь с матерью и сестрой, а такое ощущение, будто с их побега через соседний колодец прошла целая вечность.

Последним, кто уходил отсюда в тот вечер, был Ротрам. Хейзит отчетливо представлял себе, как он стоит перед толпой разгоряченных дракой соседей и понабежавших виггеров и обращается к ней с призывом унять гнев и разойтись по домом. Что же такого он должен был сказать, чтобы его послушались?

Как бы то ни было, снаружи таверна выглядела так, словно её покидали вовсе не в страшной спешке, а чинно и мирно. Окна не были разбиты, чего Хейзит и его мать боялись больше всего. Крыша нигде не проломилась под тяжестью снега, который, разумеется, никто в их отсутствие не счищал. Часть уже успела подтаять и съехать, отчего по бокам дома лежали высокие сугробы, похожие на заградительные валы. Двери стояли запертыми на обычный большой засов, которым Гверна почти никогда прежде не пользовалась, поскольку всегда бывала дома.

На ступенях крыльца сидели двое.

Только теперь Хейзит обратил внимание на трёх лошадей, привязанных к специальной балке при входе. Сидевшие на крыльце были мергами и явно кого-то ждали. Он сразу понял, кого.

– Кто из вас будет Хейзитом? – без обиняков поинтересовался один, оставаясь сидеть.

Он не хочет, чтобы мы восприняли это как угрозу, сообразил Хейзит и открыл было рот, но Фейли опередил его.

– А кому это я понадобился? – выступил он вперёд и сверкнул на настоящего Хейзита угрожающим взглядом. – Зачем такая честь?

– Ты не Хейзит, приятель, – сказал второй, отрывая от губ бутыль с чем-то горячим и дымящимся. – Вита Ротрам нам подробно его описал. Староват ты для него будешь. А вот этот оробевший парень – в самый раз.

– Хейзиту и тут хорошо, – заверил мергов Тангай, задумчиво изучая лезвие своего топора и счищая снежком запёкшуюся кровь.

– Мы для него даже коня прихватили, – сказал первый, неторопливо поднимаясь и, обращаясь к настоящему Хейзиту, добавил: – Вита Ротрам хочет видеть тебя в замке как можно скорее.

– Откуда вы знали, где меня искать?

– Мы и не знали. – Второй пожал плечами и направился к лошадям. – Он сказал, что эта таверна – единственное место, куда ты непременно заглянешь, если уж пришёл сюда с остальными фолдитами.

Только Ротрам мог до этого додуматься. Они не обманывают. Вот только по своей ли воле он их послал?

– Зачем я ему понадобился?

– Об этом нас знать не уполномочили. – Мерги переглянулись. – Вита Ротрам, похоже, большой человек теперь, раз ему позволено нашим временем распоряжаться. Поехали.

– Эй, эй, не так прытко! – напомнил о своём существовании Фейли. – Без нас он никуда с вами не пойдёт. Об этом вам Ротрам ничего не говорил?

– Нет.

– Ну так я вам говорю.

– Нам поспешать надо.

– Поспешать будете медленно. Вы ведь вообще не знали, придём мы или нет. Можем сделать вид, будто нас тут и не было. Хейзиту решать. А вздумаете со мной поспорить, Ротраму придётся ещё кого-нибудь посылать. Усекли?

Тот, что играл с бутылью, попытался было возражать и изобразил задетую гордость, однако второй оказался попонятливее и осадил его, похлопав по плечу. Оба забрались в сёдла и теперь ждали Хейзита. Свободная лошадь приветливо виляла хвостом.

– Ты уверен, что хочешь этого? – тихо спросил Фейли.

– Смахивает на обычную ловушку, – поддакнул Тангай.

– Как-то не похоже, чтобы они врали. – Хейзит сам ещё не понял, как себя вести. – Похоже, их действительно послал Ротрам. Он друг моей матери и никогда не желал мне худого. Вероятно, я и правда ему зачем-то понадобился. А вот вам рисковать совсем не обязательно. Я…

– Это уж нам решать, – отрезал Фейли.

– Твоя мать с меня семь шкур сдерёт, если с тобой что случится, – напомнил Тангай. – Мы или не идём туда вообще или идём вместе.

И они пошли, причём именно пошли, потому что, как ни соблазнительно выглядел лошадиный круп и удобное седло, Хейзит не мог воспользоваться предложением и позволить друзьям плестись сзади пешком. Пока они миновали узкие проулки, всадники медленно двигались друг за другом и лишь изредка оглядывались, но когда вышли к обводному каналу, где и места и прохожих стало значительно больше, один остался впереди, а второй повернул коня и оказался вышагивающим сбоку. Не хотят меня потерять, сообразил Хейзит и впервые ощутил свою важность, хотя и непонятно, чем вызванную.

Последний раз он чувствовал себя так, когда руководил постройкой огромной печи для обжига глины, которая должна была решить многие проблемы Вайла’туна. Ему не дали довести дело до конца и даже нагрянули в таверну, чтобы окончательно вывести из игры. Какой игры? Он никогда не участвовал ни в каких заговорах, почти ничего не знал о жизни в замке, занимался исключительно тем, что могло принести кому-нибудь пользу, и при этом с того самого дня, когда они с Фейли и остальными спаслись бегством с пылающей заставы, его не покидало ощущение, будто за ним ведётся слежка, нет, даже не слежка, а откровенная охота. Кто и почему это делает, оставалось величайшей загадкой. Единственный, кто мог бы пролить свет на происходящее, был его недавний приятель Гийс, пропавший при странных обстоятельствах и, по слухам, оказавшийся у прежних хозяев замка в чести. Что стало с ним теперь, после целой череды тамошних убийств, после выхода из леса шеважа и жестокой битвы с чужеземными воинами на берегу Бехемы, остаётся лишь теряться в догадках.

Сам Хейзит в той битве, раз уж о том зашла речь, почти не участвовал, а потому отделался лишь небольшими ссадинами да ушибами. Когда всё заварилось, когда донесся вой шеважа, атаковавших противника с тыла, когда над засидевшимся войском фолдитов прогремел клич к наступлению, когда первые ряды с воплями похватали оружие и ринулись вперед, Хейзит и Тангай оказались в самом хвосте, поскольку подоспели к первому сбору среди последних. Весть о появлении неприятеля пришла к ним с простительным запозданием. Потом было потрачено время на уговоры плачущей Веллы и разволновавшейся матери. Наконец, они тоже выступили в поход, пытаясь нагнать ушедших раньше Каура с сыновьями, и в итоге нагнали, но оказались вынужденными ночевать у костра в самом хвосте.

Таким образом, когда они с Тангаем дорвались до врага, тот уже отступил под ударами с трёх сторон к самой воде и отбивался хоть и отчаянно, но из последних сил.

Хейзиту никогда прежде, даже во время короткой службы на заставе, даже у ту страшную ночь пожара не приходилось видеть сразу столько трупов. Фолдиты и воины в разноцветных доспехах валялись вперемежку, их топтали обезумевшие лошади без седоков, кто-то полз, кто-то кричал, кто-то смотрел остекленевшими глазами с разбитого в кровь лица в безоблачное небо, кого-то рвало, кто-то тщетно пытался вырвать из горла стрелу или засунуть обратно вываливающиеся кишки… Если бы не Тангай, словно не видевший ничего этого, Хейзит, наверное, упал бы в малодушный обморок.

Враг был явно застигнут врасплох. Воинам, должно быть, уже объявили, что переговоры закончились миром, хотя бы временным, и они шли не сражаться, а получать причитающееся, когда сзади по ним ударили поразившие всех своей выходкой шеважа. Никто из окружения Хейзита, ни он сам до сих пор не поняли, почему они решили оказать столько самоотверженную помощь своим закадычным недругам. Тэвил, как же их было много! Они напирали справа, Хейзит слышал их воинственные вопли, до боли знакомые пересвисты стрел, видел, как один отчаянный воин падал, пронзённый копьём громадного всадника, но на его месте моментально возникало трое или четверо, и уже всадник падал с запрокинутым шлемом и кровавым месивом вместо лица под копыта собственного коня.

Теперь Хейзит, как ни силился, не мог припомнить, с кем и как скрестил свой топор. Сперва он, кажется, орудовал поднятым с красного снега мечом, но потом меч сломался. Вспоминая подробности своего участия в битве, он почему-то приходил к выводу, что никого так и не убил, а топор всаживал лишь в подворачивавшиеся под руку трупы. Тангай, когда они потом переводили дух и приводили себя в подобающий вид у ночного костра, хвалил Хейзита и говорил, что тот отлично дрался и завалил не меньше пятерых противников. Фейли, которого они встретили возле самой Бехемы и который с тех пор не отлучался от них, поддакивал, хотя наверняка ничего подобного видеть не мог. Хейзита это смущало. Поверженные, всадники выглядели не столь устрашающими и огромными, как в сёдлах, однако чтобы убить хотя бы одного из них у Хейзита едва ли хватило бы сил. Правда, попадались среди них и пешие, но с теми совладать один на один было ещё труднее. Вероятно, Тангай имел в виду тех отвратительных чернявых уродцев, похожих на фра’ниманов, которые злобно верещали и оказывали посильное сопротивление кривыми кинжалами и широкими саблями. Их тоже было немало, но они умело прятались за спины всадников и исключительно отбивались.

Вообще же фолдитам и всем остальным крайне повезло с противником. Впоследствии Хейзит размышлял о том, что если бы не разноцветные латы на всадниках и причудливые шапки и зелёно-жёлтые повязки на головах их приспешников, было бы почти невозможно отличить, скажем, фолдитов от шеважа и наоборот. Подоспевшие в решительный момент виггеры из замка тоже слишком торопились, чтобы выглядеть подобающим образом: некоторые успели разве что прикрыть головы шлемами, другие повскакивали в сёдла вообще налегке, и только подошедшие последними сверы, собственно и положившие долгожданный конец битве, не изменили себе и оказались закованными в железо с головы до ног.

Хотя, если разобраться, правильнее было бы сказать, что исход битвы решили даже не они, а поразительные женщины, целый отряд, быстрые, ловкие и бесстрашные. Даже Тангай обменялся с Хейзитом удивлённым взглядом, когда эти внешне хрупкие, затянутые в чёрную кожу воительницы возникли невесть откуда, пробились вперёд и заслонили собой начавшие было проседать передовые ряды фолдитов. Они лишь покрикивали, подбадривая друг друга, и вершили своё кровавое дело быстро, слажено и неукротимо. Вооружены они были, как все, короткими луками, круглыми щитами и мечами, однако наряду с этим умело пользовались всевозможными метательными ножами, странными когтистыми кастетами и длинными железными палками, причем последними – не как копьями, а скорее как дубинками. Их усилиями враг на этом трудном участке был сначала остановлен, потом опрокинут и наконец обращён в бегство. Правда, короткое, поскольку бежать уже было некуда, кроме как бросаться головой в ледяную стремнину. Некоторые, насколько Хейзит мог видеть, так и поступили, и были отнесены потоком на острые скалы под стенами замка.

Потом битва как-то резко закончилась, женщины исчезли, окружённые враги сдались, довольно малодушно побросав лошадей и оружие на милость ликующих победителей, шеважа предусмотрительно отступили, и у Хейзита не было даже времени чтобы всё как следует рассмотреть и запомнить. Тангай тоже ничего толком не мог понять и только ощупывал подопечного, проверяя, так ли он цел, как говорит. Фейли попытался пролить свет, но выражался крайне невнятно. По его предположению, эти женщины были специально обученными бойцами из Обители Матерей. Хейзиту пришла на память их встреча с девушкой по имени Т’амана, которая, по рассказам очевидцев и непосредственных участников, превосходно дралась любым оружием, а с помощью прибывших ей на подмогу «сестёр» сумела обезвредить и вернуть к нормальной жизни таких могучих мужиков, какими были Каур и его сыновья. Кстати, Каура они тоже повстречали чуть позже. Он был обвешан отобранным у врага оружием, распевал не слишком трезвые песни и заверял, что теперь его путь лежит исключительно домой. Сыновья его тоже оказались живы и здоровы, что не могло ни радовать.

В таких вот размышленьях и воспоминаниях Хейзит сам не заметил, как дошёл до первых, распахнутых настежь ворот замка. Когда-то они казались ему огромными, он входил в них робко и стеснялся всякого постороннего взгляда. Теперь всё изменилось и он – в первую очередь.

Ристалищное поле было оцеплено тремя рядами сверов и мергов. Дровосеки и плотники заканчивали возведение высокого плетня, разделявшего всё пространство надвое: снаружи воинственно расхаживали виггеры, внутри понуро ждали своей участи остатки некогда могущественной армии. Это скольких же мы должны были положить, подумал Хейзит, чтобы они тут уместились? Ещё бы знать, сколько их было…

Тангай по-приятельски здоровался со знакомыми дровосеками, кивал на провожатых и напускал на себя важный вид. Быть может, он захаживал в замок и раньше, однако сейчас вся эта праздничная кутерьма ему явно нравилась, и он не мог отказать себе в удовольствии разыграть здешнего завсегдатая.

– Полегче замахивайся! – окликал он одному плотнику. – Пальцы надо беречь, – напоминал другому. – Да вот, новые воеводы вызвали, подсобить просят, – рассказывал по секрету третьему. – Нет, нет, с собой взять не могу, не имею права, – уворачивался от четвёртого.

Его тоже узнавали, пожимали руку и провожали насмешливыми взглядами.

– Касса моего не видели? – то и дело спрашивал он, имея в виду своего старого друга, с которым он вместе уезжали с карьера, когда Хейзит впервые его заприметил. – Как не знаешь! Да сутулый такой, смешной.

Кто-то сказал, будто видел, как Касса убили в битве. Тангай на это только усмехнулся.

– Нет, брешешь, он никогда бы туда не сунулся. Не такой дурак, как я.

Ещё кто-то сообщил, что Касс разошёлся с женой и теперь кочует по друзьям в одиночестве.

– Вот это на него похоже! – согласился Тангай. – Могу поспорить, что у одного из таких дружков он жену и оставил. Говорил я ему, чтобы в конце концов своей крышей обзавёлся, говорил!

Хейзит тоже вглядывался в лица, надеясь и не надеясь увидеть кого-нибудь из прошлой жизни. Больше всего, конечно, ему хотелось бы различить среди горделиво покачивавшихся в сёдлах всадников красивое лицо и стройную фигурку Орелии, но он прекрасно отдавал себе отчёт в том, что эти мечты несбыточны: Орелия покинула Вайла’тун, покинула в неизвестном направлении, и теперь их пути едва ли когда-нибудь вновь пересекутся. Добралась ли она до гор на той стороне Бехемы? Нашла ли то, что ищет любой путник? Сошлась ли наконец с Локланом? Уберёг ли её отец от бед и напастей? Рада ли она совершённому впопыхах поступку?

– Приехали, – сказал один из провожатых, соскользнул с коня и набросил уздечку на деревянный крюк перед конюшней. – Или пришли.

Второй остался в седле и предоставил товарищу проводить гостей в Меген’тор.

Башня была точно такой же, хмурой и неприветливой, какой помнил её Хейзит. Именно в ней, на витой лестнице он когда-то совершил своё замечательное открытие. А потом лишь вспоминал по ночам, потому что после побега уже не чаял снова тут оказаться. Но судьба распорядилась иначе, и вот он поднимается следом за явно страдающим отдышкой воином и, как прежде, ждёт встречи с чем-то новым и неведомым.

Если бы на его месте сейчас оказался Валбур, он бы приятно удивился той разительной перемене, которая произошла с Меген’тором с тех пор, как он покинул своих товарищей в гнетущей тишине и почти полном безлюдии. Сейчас башня снова ожила: с этажей доносился шум, кто-то постоянно выглядывал на лестницу, навстречу путникам сверху пробежала, погромыхивая доспехами, вереница виггеров, две раскрасневшихся служанки, нагруженные кипами белья, попросили уступить им дорогу, они сами обогнали нескольких раненых, тяжело поднимавшихся по ступеням с помощью помощников, где-то раздавался смех, кто-то громко ругался, скрипели и хлопали двери, пахло хлебом и тушёным мясом, одним словом, жизнь вернулась в замок во всех своих прелестях и безобразиях.

Потеряв счёт этажам, они добрались наконец до верхнего. Хейзит отчётливо помнил, как давным-давно именно сюда поднимался впервые, следуя за сыном Ракли, Локланом, и как их встреча произошла затем в тронной зале. Круг замыкался. Провожатый вышел в коридор с высоким сводом и несколькими парами не менее высоких дверей. Тронная зала была за дальними. Так и есть, они прямиком направились туда, минуя застывших в карауле воинов, которых сегодня здесь было даже больше, нежели в прошлый раз. Факелов на стенах тоже прибавилось, так что коридор больше не производил гнетущего впечатления нарочитой уединённости и угрюмой неприступности.

Если в коридоре было светло, то открывшаяся за дверями тронная зала в первый момент просто ослепляла. Из деревянного колеса над столом повынимали все свечи, а на их место водрузили дюжину факелов. Факелы горели на стенах, на специальных железных подставках на полу и даже в руках некоторых гвардейцев, застывших с ними вдоль стен. Казалось, свету дали полную волю, чтобы уничтожить все тени и прогнать всю ту тьму, которая слишком долгое время плодилась и размножалась под этими пыльными сводами.

Тронная зала была полна людей. Большинство сидело по обеим сторонам от круглого стола на простых стульях, предназначенных для наблюдателей. Одного взгляда на лица и одежду было достаточно, чтобы понять, что здесь собрались чуть ли не все сотники мергов и сверов. Неужели у нас такое огромное воинство, подумал Хейзит, но сообразил, что виггеры составляют лишь наиболее выделяющуюся часть присутствующих. Добрую половину кресел занимали серьёзные, если не сказать величавые старики, по поводу которых Тангай шепнул ему на ухо одно слово:

– Аолы.

Хейзит понял, что речь идёт как о наиболее уважаемых представителях фолдитов, старейшинах отдельных тунов, так и о руководителях различных сомодов, иначе говоря, объединений ремесленников. Некоторых он уже видел раньше, когда собирался возводить печь и искал хороших мастеров по глине, дереву и строительству.

Два или три лица, скрытых глубокими капюшонами, показались ему женскими.

Кроме них, он перехватил несколько настороженных взглядов, принадлежавших людям, чьи пышные шевелюры напоминали зажженные прямо между креслами факелы. Ошибиться было невозможно: в тронную залу впервые за одному Тэвилу известно сколько зим ступила нога шеважа!

В самой глубине, у дальней стены над присутствующими возвышалась светловолосая фигура широкоплечего великана, который, даже сидя, выглядел почти одного роста с Хейзитом. Рядом с ним пристроился странного вида человек, совершенно лысый череп которого был сплошь изукрашенным чёрными значками с красными и зелёными вкраплениями.

Судя по тёмным и не совсем чистым одеяниям, среди собравшихся было несколько писарей, державших на коленях плоские сундучки с развёрнутыми на них свитками, в которых они, не переставая, делали какие-то пометки.

Вокруг стола в креслах с высокими спинками и вышитыми на синем бархате затейливыми гербами сидели те, чьё положение считалось здесь главным. Среди них Хейзит сразу увидел заговорчески улыбающегося Ротрама, облачённого в самый великолепный из своих многочисленных нарядов – пурпурный.

Вторым, кого он узнал, был Норлан, тот самый Норлан, молодой мерг, которые упорно сватался к его сестре, Велле, пока они имели счастье обитать в собственной таверне. То же худощавое лицо, те же усики, переходящие в узкую бородку. Что он тут делает да ещё за столом? Ах да, у него же отец ни кто иной как Тиван, по слухам ставший в последнее главным военачальником замка! А вот и он, копия сына, только морщинистая и с ещё более пронзительным взглядом серых глаз. Смотрит на вошедших вызывающе, не без надменности.

Однако самым сильным из всех присутствующих был взгляд воина в красивых сверкающих доспехах и при этом с собранными в длинный хвост на затылке огненно-рыжими волосами, заметно поседевшими на висках. Он сидел боком к новоприбывшим, по-хозяйски облокотившись о стол, а за спинкой его кресла стояла невысокого роста светловолосая девочка с большими голубыми глазами и загадочной улыбкой, игравшей на выразительных розовых губах и в ямочке на подбородке. Хейзит тоже определенно встречал её где-то раньше, только сейчас никак не мог припомнить, где.

Первым нарушил тишину отдышавшийся провожатый. Глядя на Тивана и подталкивая юношу вперёд, он как-то даже слишком торжественно объявил:

– По вашему приказанию Хейзит прибыл.

– Благодарю за службу, ты свободен, – кивнул Тиван, а Ротрам шумно встал и вышел из-за стола навстречу гостям.

– Хейзит, – сказал он, – какая удача, что мы угадали твоё желание заглянуть в родную таверну!

– Удача то, что он жив, – хмыкнул Тангай, совершенно не стесняясь всеобщего внимания.

– Это само собой, само собой! – похлопал его по плечу Ротрам и взял Хейзита за руку. – Идём, присядь к нам. Нужно поговорить.

Ничего подобного Хейзит не ожидал, но отступать было поздно, и ему пришлось занять единственное пустующее за столом кресло: между Ротрамом по левую руку и Тиваном по правую. Усаживаясь, он обратил внимание на то, что все замерли в молчании, кроме светловолосой девочки и лысого человека, которые что-то быстро шептали своим спутникам.

Фейли и Тангай поспешили затеряться на стульях.

– Знаешь ли ты, Хейзит, – без лишних вступительных слов начал Ротрам, – с какой целью мы тебя пригласили на наш столь представительный совет, можно сказать, первый со времён… прежних правителей Вайла’туна?

– Нет.

– Хорошо. – Ротрам обвёл присутствующих торжествующим взглядом, как будто только что выиграл спор на приличную сумму. – Расскажи-ка нам о себе?

– О себе? – искренне удивился Хейзит.

– Ну, да, о себе. Например, чем ты занимался в Вайла’туне?

– Да ничем… Собирался возвращался к матери.

– Он сражался вместе со всеми, – послышался голос Тангая. – Пятерых…

Его кто-то прервал, вероятно, Фейли.

– Сражался! – поднял палец Ротрам. – А до этого?

– Вита Ротрам, вы же сами всё прекрасно знаете! Я был обычным подмастерьем, служил на заставе недолго, потом был вынужден бежать, после того, как нас сожгли…

Он осёкся, не зная, как теперь следует выражаться относительно шеважа.

– Потом придумал способ получать камень из глины. Печь нам сперва разрешили построить, потом помешали. Потом мою семью кто-то захотел убить. Нам снова пришлось бежать. Вот мы и скрывались, пока ни появился враг.

– То есть, ты не знаешь, почему тебя и твою семью, как ты говоришь, хотели убить, однако не побоялся вернуться, когда фолдиты, как я понимаю, твои нынешние соседи, поднялись всем миром, чтобы дать отпор врагу?

– Получается, что так.

– Кто твоя мать?

– Вита Ротрам…

– Меня тут все уже наслушались, дальше некуда. Они хотят услышать это от тебя самого.

– Её зовут Гверна. Пока нас ни выгнали, она трудилась в таверне «У Старого Замка». Я что-то упустил?

– Кем был твой отец? Он ведь умер, не так ли?

– Да, погиб уже давно. Он был строителем и упал со стены замка. Его звали Хокан.

– А как звали его отца?

– Хейзит. Меня назвали в честь деда.

– А его отца?

– Тиблон, кажется.

Ротрам поднял руку, останавливая его, и склонился над развернутым перед ним на столе свитком.

– Тиблона родил Фирт и жена его Сента, – начал читать он вслух. – Фирта родил Геври и жена его Ирига. Геври родил Ном и жена его Дирта. Нома родил Бригли и жена его Ленти. Бригли родил Эспир и жена его Потмана. Эспира… – Тут Ротрам сделал короткую паузу и закончил на одном дыхании: – … родил Дули и жена его Лиадран.

Убаюканный скучным перечислением Хейзит не сразу осознал смысл сказанного. Зато слушатели, особенно виггеры, дружно вскочили со своих мест и в один голос грянули:

–Лунга лифа Дули! Лунга лифа Хейзит!

Вот те раз, размышлял тем временем Тангай, ошарашено оглядывая присутствующих: кричащих, молчащих, ликующих, раздосадованных, напуганных и невозмутимых. Это что же выходит, что я всё это время водил дружбу и ругался с прямым потомком легендарного Дули?

– Быть такого не может! – повисло в снова наступившей тишине последнее восклицанье. – Все знают, что Лиадран была его сестрой.

– Всех сомневающихся, – не моргнув глазом, отчеканил Ротрам, – приглашаю пройти после совета в соседнюю комнату, где находится хозяйская спальня. И где висят два портрета. На одном запечатлён Дули, на другом – его законная и единственная, как нас заставили считать, жена Рианнон, от которых пошёл род, закончившийся на Ракли.

Ну, это ещё как сказать, подумал Фейли, вспоминая случайно встреченную ими сегодня женщину с ребёнком.

– Однако у портрета Рианнон есть одна не сразу бросающаяся в глаза особенность, которую также упоминает в своих записках автор только что прочитанных мною строк. Кстати, хотите знать, кем они писаны? Всем вам хорошо известным главным писарем Скелли! Думаю, вы не станете сомневаться в его опыте по этой части. Разве не он всегда так умело распутывал родословные, что позволил многим из вас стать благородными эдельбурнами?

Возмущённый ропот резко поутих.

– Теперь вы все понимаете, – продолжал Ротрам, – почему сначала у Хейзита погиб отец, а потом смертельной опасности подверглась вся его семья. Кто-то очень хотел, чтобы он никогда не узнал тайну своей крови. Кто-то начал на него настоящую охоту, лишь бы он не догадался, что по праву рождения претендует на то, чтобы возродить былую славу потомков Дули.

– Я не… – начал было Хейзит, но Ротрам резко оборвал его, не теряя восторженной улыбки:

– Перед вами сидит тот, в ком течёт кровь нашего первого из героев, кровь, которая передавалась от отца к сыну и от деда ко внуку, кровь, не замутнённая коварством и предательствами. Теперь она в человеке, известным своим бескорыстием и постоянным желанием служить Вайла’туну, оклеветанным по чьему-то приказу и вынужденным скрываться. Однако в час опасности он забыл все обиды и, рискуя собой, своей семьёй, своим благополучием, не раздумывая вышел на свет и встал со всеми нами плечом к плечу, чтобы защитить наши дома и наши семьи. Неужели, спрашиваю я вас теперь, такой прямодушный и бесстрашный человек не достоин называться истинным потомком Дули?

Хейзит думал, что цветастая речь Ротрама сменится всеобщим хохотом, однако все оставались даже чересчур серьёзными, а виггеры снова повскакивали на ноги и троекратно прокричали «Лунга лифа Хейзит!». Многие зааплодировали. Включая рыжего воина за столом. Его голубоглазая девочка приветливо улыбалась Хейзиту. Тэвил, что тут происходит?..

– Друзья, – продолжал Ротрам, довольный произведённым эффектом и собой, – мы с вами пережили немало несправедливостей. Мы стали свидетелями того, как признанная всеми нами ветвь рода Дули изживает себя, как его потомки своими делами и неведением порочат доброе имя этого легендарного героя. Мы пережили падение Ракли. Мы пережили постыдное бегство его сына. Мы чуть не поддались на хитроумные уловки и готовы были покориться тем, у кого по нашей же вине хватало бы денег, чтобы купить высшее положение в Вайла’туне. Мы видели достаточно. Но мы с вами не знали… от нас тщательно скрывали, что то была лишь одна из двух ветвей благородного рода и что на самом деле есть кому подхватить и поднять на прежнюю высоту прославленный серо-золотой флаг.

Снова крики, одобрительные возгласы и аплодисменты.

– По исстари заведённому кону на троне доброго и праведного властителя Вайла’туна имеет право сидеть лишь прямой наследник первого из героев. А теперь ответьте мне: по праву ли сейчас сидит на нём Хейзит, сын Хокана?

Тангай, наконец сообразивший, что всё это происходит по-настоящему и никто никого не разыгрывает, вскочил одним из первых и громче всех завопил «Да!». Он видел, что его юный друг только сейчас сообразил, на чьем месте оказался, и силится встать, не пускаемый тяжёлой ладонью Ротрама. Теперь не только виггеры, но и остальные присутствующие оказались стоящими и аплодирующими долгожданным словам и тому, кто вдыхал в них новую надежду. Когда же все снова сели, остался стоять один лишь воин шеважа с рыжим хвостом. С помощью своей спутницы он неторопливо снял с себя и сложил на стол сверкающие доспехи, оставшись в простых шкурах жителя Пограничья, а голубоглазая девушка чистым и ровным голосом сказала, обращаясь к Хейзиту:

– Великий вождь Тикали, непобедимый Гел, положивший конец вечным раздорам с братьями из больших Домов и пришедший им на помощь в решительный час нужды, с гордостью и почтением отдаёт то, что по праву крови принадлежит тебе.

Тангай замер. Он ждал нового ликованья или возмущённых выкриков, однако в тронной зале на некоторое время повисла удручающая тишина. Доспехи Дули было утеряны, потом случайно найдены, потом вероломно, как считали многие, украдены, и вот теперь столь странным образом вновь возвращены на место. И кем? Вождём тех, кто до вчерашнего дня считались злейшими врагами вабонов, тех, кого он теперь с таким спокойным видом называл «братьями».

Из глубины залы послышались одинокие хлопки. Тангай даже привстал, чтобы увидеть, что хлопает светловолосый великан, которому его бритоголовый спутник только что закончил переводить слова раскрасневшейся от волненья девушки.

Кто-то поддержал великана. Захлопал Фейли. Захлопал и заулыбался Тангай. Захлопал, осторожно отпустив плечо Хейзита, Ротрам. Захлопали согласные с поступком своего вождя рыжие воины. И вот уже снова вся зала в единодушном порыве стоя аплодировала новым союзникам, новому правителю и новой судьбе.

Хейзит открыл глаза и понял, что не спит. Всё это происходило вокруг него на самом деле. Ещё утром он был пугливым беглецом, решившимся воспользоваться удобным случаем и проведать заброшенную таверну матери, и вот уже он восседает на том самом троне, который недавно занимал Ракли, а до него – не менее легендарные мужи. Его чествуют лучшие люди Вайла’туна, чествуют, это ж надо, как… нет, даже не равного себе… как своего предводителя, которому даже бывший враг оказал почести и вручил самое драгоценное, что может подарить один человек другому. Да нет, не доспехи. Доспехи можно выковать заново. Свою дружбу! Осознав это, он сделал то, чего от него меньше всего ожидали. Отстранив руку Ротрама, Хейзит встал, обошёл стол, протянул руку рыжему вождю, а когда тот поднялся, крепко обнял его.

Всеобщий вздох сменился очередной бурей ликованья. Подчиняясь охватившему всех порыву, Тангай бросился обниматься с соседями. Стоявшие вдоль стен стражи с факелами и те радостно улыбались и переглядывались.

Хейзит усадил гостя, осторожно пожал руку светловолосой девушке и вернулся на место, но не сел, а продолжал стоять, ожидая, когда рассядутся остальные. Он должен был сказать что-то в ответ.

Тангай поискал Фейли. Тот воспользовался суетой и пересел поближе к центру. Заметив взгляд Тангая, украдкой поднял большой палец.

– Я не умею говорить речи. – Хейзит поправил упавшие на лоб волосы. – И я всего второй раз в этой зале. Я ничего раньше не слышал о правилах родовых уз и о том, что мой отец был потомком самого Дули. Сознаюсь, что мне было очень приятно, хотя и странно слышать слова, произнесённые вита Ротрамом. Я не видел этих записей, но я всегда доверял ему и теперь должен признать, что, наверное, это правда. Ведь мой отец, действительно, погиб, а мои мать и сестра до сих пор вынуждены быть в изгнании неизвестно по чьей воле. И если это так, если моя одежда, моё прошлое, мои неосмотрительные поступки не кажутся вам чем-то ужасным и непростительным для такого случая, я благодарен вам за ваше одобрение и поддержку. Но…

– Сколько его знаю, – поспешил прервать его Ротрам, – наш скромный Хейзит всегда начинает с того, что отказывается. Когда он был совсем маленьким, я подарил ему игрушечный меч. Помнишь, что ты с ним сделал?

– Отдал его нашей стряпухе, потому что он был больше её ножей и им было очень удобно резать колбасу, – улыбнулся Хейзит.

Кто-то одобрительно засмеялся.

– Надеюсь, – подхватил Ротрам, – сейчас ты точно также не собираешься отказаться от этого трона в пользу, скажем, вон того бравого стража с факелом, только потому, что он устал стоять?

– Если он и в самом деле устал стоять…

Смех сделался всеобщим. Довольный разыгранной сценой Ротрам посмотрел снизу вверх на своего питомца, подмигнул и тихо, чтобы слышал только он, сказал сквозь зубы:

– Не смей.

Хейзит осёкся. Добрый дядя Ротрам широко улыбался, но в голосе его прозвучал ледяной металл. Та часть его личины, которая в этот момент была обращена к юноше и которую больше никто не мог заметить, словно говорила: «Прикуси язык! Поблагодаришь меня потом. И поговорим потом. А пока прекращай мяться, будь мужиком, бери, что дают, садись и не мешай мне делать дело».

– … если он устал стоять, – договорил Хейзит, – то у меня есть идея, как сделать такие высокие стулья, чтобы стражи сидели на них и не засыпали.

Не слишком ловкая шутка понравилась слушателям, и Ротрам согласно кивнул. Хейзит воспринял это как намёк на то, что с речами покончено.

Неожиданно поднялся сидевший справа от него Тиван.

– Я тоже помню, как этот скромный юноша пришёл сюда в первый раз и как он предложил на удивление простой способ лечения головной боли на многие поколения вперёд. Я имею в виду способ получения камней для строительства прочных жилищ.

– Для всех! – поднял палец Ротрам.

– После этого мы надолго потеряли его из виду, но вот мой сын, сидящий тут Норлан, может подтвердить, что крок, подававшийся в таверне «У Старого Замка», был весьма отменным.

– А ещё, что у Хейзита отменная сестра, – крикнул кто-то, вызвав у всех новый прилив веселья.

Хейзит не обиделся, потому что не слышал замечания. Ротрам, наклонившись к его уху, тем временем говорил:

– Не бойся никакой ответственности. Поначалу тебе даже не придётся ничего делать. Пока ни пообвыкнешься. Сейчас главное, чтобы они тебя приняли. А они, как видишь, тебя принимают. Я даже не ожидал, что всё пройдёт так гладко. Ты молодчина. Продержись в таком духе до утра, а завтра всё будет ещё проще.

– Так вы их обманули?! – У Хейзита в голосе промелькнуло не столько возмущение, сколько надежда.

– С чего ты взял! Вон свитки, там всё так и написано. Я не обманываю друзей. А теперь видишь, сколько их у нас!

Он похлопал Хейзита по плечу и выпрямился. Кулаки, упёртые в стол, не дрожали.

– Мы сегодня с вами многое выяснили, многое порешили. Даже отыскали того, кто, как мы очень надеемся, объединит нас окончательно. Сейчас у нас у всех полно дел. Грустных и радостных. Люди наши устали от неизвестности и постоянного страха. Думаю, это касается и вабонов, и… шеважа. Уж прости, Гел, что называю вас по старинке, поскольку нового названия никто пока не придумал. Мы должны показать, что в Торлон пришла новая власть. Нет, неправильно! В Торлон вернулась прежняя власть. Что произволу и вражде положен конец. Что, начиная с этого дня, мы с вами будем делать всё от себя зависящее, чтобы наши семьи жили в мире и согласии. И чтобы наши ремёсла не хирели от ненадобности и запретов, а расцветали, как тому положено быть. Сегодня мы сделали первый шаг. Но шаг широкий и в правильном направлении. Дальше идти будем вместе. А посему, если никто не возражает, предлагаю договориться таким образом. Следующий совет откладывать не будем. Думаю, двух-трёх дней нам всем хватит, чтобы разрешить наиболее горящие вопросы. Мы тут пока в узком кругу проведём ещё парочку внутренних советов, выработаем, так сказать, общие планы, а потом соберёмся снова вместе и всех их обсудим. – Слушатели одобрительно загудели. – Следите за башней. Когда увидите два белых сигнальных дыма, знайте – мы готовы к новому совету и рады вам всем в том же составе. Тиван, я всё правильно изложил?

Он сел.

– Всё верно, вита Ротрам. Сейчас мы попросим остаться только тех, кто находится за столом. И вас, Человрат, – добавил Тиван, оглядываясь на светловолосого великана.

– Он тоже наш пленник, – шёпотом пояснил Хейзиту Ротрам, – но как будто на нашей стороне и готов содействовать. Полностью под ответственность Тивана.

Задвигались стулья. Громко переговариваясь, народ стал расходиться. Некоторые, проходя мимо стола, почитали за честь дотронуться до плеча Хейзита и сказать какие-нибудь тёплые слова в поддержку.

Вождь шеважа что-то сказал своим людям, и те тоже встали, хотя и с явной неохотой. Теперь стало видно, что их всего четверо. Трое направились к дверям, а один, наиболее мощного и диковатого вида, сел на освободившийся стул поближе к столу.

– Гел просит оставить с ним его ближайшего помощника, – передала просьбу вождя девочка. – Его зовут Гури.

Тиван поднял руку в знак одобрения.

Хейзит заметил, что Тангай и Фейли тоже замешкались. Тиван явно не хотел уходить, а Фейли, вероятно, просто не знал, что ему делать. Не долго думая, Хейзит вскочил с трона и подбежал к ним.

– Я удивлён не меньше вашего, – начал он, будто оправдываясь, однако Фейли мягко похлопал его ладонью по груди со словами:

– Тебе теперь придётся не сладко, дружище. Но так ведь оно даже лучше. Глядишь, получится что-нибудь путное. Ротрам твой, похоже, дельный мужик.

– Что матери передать? – буркнул Тангай.

– Послушайте, мы ведь совершенно не обязаны расставаться. – Хейзит горячо обнял их обоих. – Я тут без вас точно пропаду. Тэвил, кто же знал!..

– Всё хорошо, парень, не отчаивайся. – Тангай заглянул ему в глаза. – Если не зазнаешься, как твой предшественник, никто тебя не тронет.

– В этом можешь быть уверен, – ответил за юношу Фейли. – Давай так поступим. Мы сейчас с Тангаем разбежимся. Он пойдёт за твоими и приведёт их в таверну. Ну, для начала. Потом, если захочешь, переведёшь их в замок.

– Нет, нет, таверна лучше, – поспешил согласиться Хейзит. – Мать наверняка откажется тут жить. Она любит своим делом заниматься. Не то, что я…

– Это потом сами решите. А я пока схожу к нашим, в лагерь Тэрла, если он ещё ждёт нашего возвращения и не ушёл к себе в тун. Кто знает, как всё обернётся. А у нас, ты знаешь, мужики надёжные. Я их тоже в таверну приведу, чтобы там уж точно всё спокойно было и ты об этом не думал.

– Фейли, ты умница!

– На том стоим, дружище! Теперь я даже не знаю, как тебя надо звать-величать…

– «Дружище» меня вполне устраивает. – Хейзит впервые рассмеялся и с нескрываемым облегчением оглянулся на Ротрама, который делал знаки, что, мол, пора продолжать. – Послушайте, нужно обязательно договориться с Тэрлом, чтобы кто-нибудь из его людей проводил в замок Харлина. Старику место здесь, среди рукописей. И надо бы ему заодно свитки, что мы спасли, передать. Он ведь до сих пор об этом не знает.

Фейли тоже взял это на себя. Друзья крепко пожали Хейзиту руку и деловито расстались.

Возвращаясь на своё место, он обратил внимание на то, что рядом со светловолосым великаном сидит не только странный человек с рисунками на лысом черепе, но и обычного вида пожилая женщина, чистенькая и опрятная, неизвестно как и зачем оказавшаяся в столь неподходящем для себя месте. Гораздо проще было представить её доящей корову или выпекающей пышные хлеба.

Заметив его удивлённый взгляд, Ротрам взял на себя обязанность в двух словах пояснить, кто есть кто из оставшихся в зале.

– Это Руна, – начал он со скромно улыбавшейся женщины. – Она пришла к нам из Айтен’гарда и помогает с толкованием наших сумбурных разговоров. Вторая, кого ты видишь здесь, её ученица, которую зовут Пенэлла.

– Пенни, – поспешила поправить его голубоглазая девочка.

– Она, как мы понимаем, находится здесь в двух лицах, – продолжал Ротрам. – Как толмач при Геле, вожде наших новых… друзей, и как его жена.

– Пленница, – с серьёзным видом уточнила Пенни.

Вождь попросил её перевести их разговор, выслушал, покачал головой и велел согласиться с Ротрамом:

– Жена. После перемирия пленников больше нет.

– Соответственно, как ты уже слышал, это его помощник…

– Гури, – очень даже впопад напомнил своё имя помощник. При всей внешней одичалости глаза его показались Хейзиту на удивление внимательными и умными.

– Тиван и его сын Норлан тебе уже хорошо знакомы, – продолжал Ротрам. – Тиван остался единственным из тех, кто руководил замком после Ракли. Остальные, как ты наверняка слышал, либо погибли, вроде семейства богача Томлина, либо исчезли, как известный тебе главный писарь Скелли, либо изгнаны и больше сюда не будут допущены ни за какие деньги, вроде другого богача, Скирлоха, который всех предал, выгадывая для себя лучшую долю. Не будем о них. Тиван в представлениях не нуждается. Он участвовал в переговорах с венедда, он в эти непростые дни удержал в руках бразды правления и мергами, и сверами, и гарнизоном замка, он же сумел так организовать передачу распоряжений и обратную связь, что, как ты сам мог видеть, помощь подоспела в самый нужный момент.

– Ну, тут далеко не только моя заслуга, – вздохнул Тиван. – Норлан меня не подвёл.

Норлан кивнул Хейзиту. Казалось, он о чём-то хочет спросить, но не решается. Легко было догадаться, что глядя на брата, он думает о его сестре. Хейзит вспомнил, как хотел выставить его из таверны, когда вернулся с заставы и увидел, что тот ошивается вокруг Веллы. Что ж, Велла по-прежнему свободна. Думает, наверное, о Гийсе, но его ей не видать: ни мать, ни сам он больше не хотят иметь с ним дело.

– Наконец, хотя Гел и сказал, что после перемирия пленников больше нет, двое из присутствующих таковыми всё-таки являются. – Ротрам снова повернулся к Руне, которая говорила что-то лысому, а тот переводил сказанное великану. – Это Человрат и его толмач Везник. Чтобы ты лучше понимал, поясню, что мы принимаем их здесь и ведём при них разговоры вовсе не потому, что они предали свой народ и перешли на нашу сторону. Сегодня они такие же пленники, как те, кого ты мог видеть на ристалище, но Человрат уже бывал здесь до битвы, он является одним из их высокопоставленных военачальников. По словам Тивана, во время переговоров у них в лагере именно он сумел склонить решение к перемирию, хотя многие венедда ратовали за штурм замка и уничтожение Вайла’туна, и, наконец, именно по его команде, припёртые к Бехеме, они стали складывать оружие и сдаваться.

Первым сдаться – невелика честь, подумал Хейзит, однако промолчал и только обменялся с обоими пленниками учтивыми поклонами. Если этот Человрат имел по крайней мере приятный и открытый облик, его спутник чем-то неуловимо напоминал Скелли, а затейливые рисунки на голове производили, мягко говоря, удручающее впечатление.

Садясь на место, Хейзит заметил, что вместе с остальными из залы ушли и стражники с факелами. Оставшиеся были предоставлены сами себе. Никаких посторонних ушей, но и никакой защиты, пожелай кто-нибудь из гостей нарушить мирное течение разговора. Оружие, правда, было только у хозяев.

Когда Ротрам замолчал, наступила пауза. Хейзиту показалось, что от него чего-то ждут. Это было странно, поскольку и Ротрам, и тем более Тиван являли собой людей гораздо более опытных и рассудительных, а в сложившейся ситуации ещё и гораздо более осведомлённых. Что это, испытание? Попытка дать ему возможность проявить себя? Будто он всю жизнь только и мечтал что обосноваться в замке и вершить судьбами соплеменников…

Наверное, однако же, Ротрам выжидал лишь из любезности. Видя, что Хейзит отнюдь не стремится приступить к непонятным ещё ему обязанностям, он снова взял слово.

– Хочу напомнить, что у нас нет как такового опыта брать пленных. Предыдущие попытки были, но они заканчивались неудачами. Думаю, Тиван подтвердит мои слова.

– Почему бы Человрату не подсесть к нам поближе, – начал старый воин. – За стол я вас пригласить по понятным причинам не могу, однако за несколько дней знакомства у меня сложилось впечатление, что вы человек чести, и потому мне бы хотелось, как и всем нам, покончить с нашим вопросом к обоюдному согласию.

Человрат, Везник и Руна охотно пересели так, чтобы их всем было хорошо видно.

– У вас полегло много людей, – продолжил Тиван. – Каким образом вы хотели бы проводить в последний путь павших?

Великан явно не ожидал, что его спросят именно об этом. Они с толмачом обменялись взглядами, и Руна перевела слова последнего:

– Мы приятно удивлены, что об этом зашла речь в первую очередь. Своих умерших мы обычно сжигаем на кострах, отправляя их прах к нашим предкам. Мы понимаем, что здесь и сейчас это невыполнимо: их слишком много, и на костры придётся вырубить пол-леса. Тем более что и вам предстоит расстаться с вашими павшими достойно. Мы готовы выслушать ваши предложения.

– К счастью и к несчастью зима выдалась холодной, так что мороз не позволяет телам быстро разложиться. Но зима проходит. Сегодня мне сказали, что кое-где уже видели тающий снег. Хейзит, вы наверняка в этом разбираетесь: что если нам захоронить убитых в карьере? Насколько я знаю, он весьма глубок. К тому же, не придётся рыть мёрзлую землю. Засыпать можно будет краями. Просто мне кажется, что сейчас нам важнее решить именно этот непростой вопрос, а уж потом подумать, где взять новую глину.

– Карьер простоял без дела почти всю зиму и ничего страшного не случилось, – охотно согласился Хейзит. – Копать нападавший в него снег, разумеется, проще, чем глину, так что если огонь можно заменить землёй, это может быть удачным выходом.

– Мы не против, – передала Руна ответ Человрата со слов Везника.

– Разумеется, как вы понимаете, заниматься этим предстоит вашим людям, – уточнил Тиван. – Мы готовы предоставить им сколько сможем лопат и позволить работать, но не более.

Человрат поклонился.

Хейзит живо представил, как это будет происходить, если с самого начала не оговорить жёсткие правила, и позволил себе дополнить Тивана:

– Думаю, сотню лопат мы всегда найдём. Больше и не понадобится. Пленные будут ходить на карьер группами по сто человек за раз в сопровождении мергов, работать, и возвращаться на ристалище. Их сменит следующая сотня. Так мы сможем быть уверенным в том, что все при деле и никто не сбежал. Кроме того, я согласен, что привлечение пленных к работам на благо Вайла’туна оправдает в глазах наших соотечественников то, что нам всё это время придётся их кормить.

– Чувствуется хозяйственный подход, – похвалил юного друга Ротрам и обратился к Человрату: – После того, что между нами произошло, надеюсь, вы оцените нашу доброжелательность и донесёте её до своих людей. Вы вторглись к нам без приглашения, вы пришли с войной, а не с миром и предложением дружбы, и хотя я ничуть не сомневаюсь в успешно проведённых Тиваном переговорах и обоюдной попытке решить дело без крови, подозреваю, что если бы не храброе вмешательство… – указал он на спокойно наблюдающего за происходящим Гела, – мы бы разговаривали сейчас друг с другом как тайные враги, а не явные победители и проигравшие.

– Вероятно, – согласился великан. – Мне остаётся только искренне сожалеть, что в своё время я не смог убедить тех, от кого зависело окончательное решение с нашей стороны, поступить иначе. Мы согласны на ваши условия.

– Теперь, когда ваши силы разгромлены и многое зависит лично от вас, – подхватил нить разговора Хейзит, вспоминая поле трупов на берегу Бехемы и сотни пленных за поспешно возводимым забором из досок, – что вы намерены предпринять? Я имею в виду, если мы согласились бы предоставить вам такую возможность.

– Понимаю. – Человрат обвёл присутствующих грустным взглядом. – Мы поступили крайне опрометчиво, вторгнувшись в ваши земли и не представляя себе до конца, с кем имеем дело. Мы получали от вас кое-какие сведения, но теперь-то я вижу, что в них было больше лжи, чем правды. К сожалению, как я уже говорил одному из ваших воинов, которого мы поймали, когда он и его товарищи столь удачно спалили наши обозы, а потом отпустили, среди нас, точнее, среди нашего руководства, уже давно преобладают те, кого мы называем «ибри». Они есть и у вас. И у вас, – переглянулся он с Гелом. – Просто у нас они наиболее сильны, и даже сейчас, пока мы с вами разговариваем тут, они ведут свою незаметную работу среди наших пленных. Я уверен, что они изначально не были заинтересованы в том, чтобы наш поход увенчался успехом. У меня нет доказательств, кроме гибели моих товарищей, но я это знаю.

– Вы говорите, что получали о нас сведения? – прервал его Хейзит. – До прихода сюда? От кого?

Человрат пожал плечами и посмотрел на Везника. Почесав макушку, тот заговорил уже от себя.

– Ибри вездесущи. Они всегда там, где есть деньги и власть. Но никогда во власти. Они прячутся за спинами тех, кто правит от их имени, не называя и не разглашая его ни при каких обстоятельствах. В этом их сила. Они обычно просто невидимы для тех, кто про них не догадывается, кто не понимает их сущности. Потому что стоит вам узнать ибри в одном из них, как тут же перед вами словно на ладони предстанут все остальные. Они похожи друг на друга, как братья и сестры. Потому что они и есть браться и сестры. Они живут своим замкнутым миром. Их потомство не выходит вовне. Только внутри. Больше всего на свете боясь испортить свою кровь, которую они считают божественным даром, ибри женятся и выходят за муж лишь за себе подобных. Дети в таких семьях часто рождаются неполноценными и уродливыми, но они любят их такими, как они есть, и ни за что не согласятся изменить этой традиции. Матери им не позволят. Матери у них зачастую рожают детей от собственных сыновей, а дочери – от отцов. Наружу об этом ничего не просачивается. У них есть устные и письменные повествования, воспевающие подобные союзы, но люди слепы и думают, что это лишь древние легенды и дикие сказки. Я знаю, что отвлёкся от ответа на ваш вопрос. Просто вы должны понимать, с чем нам до сих пор приходилось и ещё боюсь что долго придётся иметь дело. Ибри стремятся к выживанию. Сами они бессильны сделать что-либо стоящее и достойное и потому выживают за наш счёт. Когда наши с вами общие предки в незапамятные времена возвели этот замок, они возгордились, и ибри не составило большого труда поселить между ними рознь. Некогда единый народ распался на две части. Одна, меньшая, осталась тут, а другая ушла вверх по Бехеме искать новые земли. Они были изгоями и уходили в никуда, однако им посчастливилось не только найти пристанище, но обрести второй дом, ещё более богатый и плодородный, нежели первый. Чтобы избежать его потери, то, что мы когда-то жили вместе, стало замалчиваться. Наши не хотели, чтобы вы однажды последовали за нами и отняли то, что теперь принадлежало нам. Не знаю точно, но наверняка вам, как и нам стали постепенно внушать, будто, кроме нас, на этой земле никого нет, а значит, не стоит и искать. Нужно просто жить тихо и мирно и не задаваться лишними вопросами. При этом сами ибри умудрялись поддерживать между собой связь и обмениваться сведениями о происходящем. Как именно – было и остается их самой оберегаемой тайной.

– Что же такого должно было произойти, чтобы венедды приняли решение покинуть свою землю и вернуться к нам, да ещё с оружием? – не вытерпел Хейзит.

– Мы ещё не вернулись. Нас гораздо больше, чем вы можете себе представить. Вперёд выступил лишь один боевой отряд, чтобы разведать дорогу. Выступил вынужденно, потому что мы не знаем когда, но возможно очень скоро нас, венедда, а следовательно и ибри, ожидает страшное, неотвратимое бедствие. Наша земля находится в глубокой низине. Это красивый край, полный лесов, воды, всякой живности и не знающий таких суровых зим, как у вас. Сверху, по краю низины, протекает Бехема. Некоторое время назад мы узнали, что существует опасность того, что её течение настолько подточит берег, что проломит его, и тогда вся вода, которую вы каждый день видите проносящейся мимо, устремится прямо нам на голову. Если, или, точнее, когда, это произойдет, венедда погибнут. Мы не можем помешать этому произойти. Мы можем только искать пути к отступлению. Один из таких путей пролегает через замок на ту сторону Бехемы. Таков был план ибри, и поэтому мы здесь. Мы знаем, что существуют старые карты, оставшиеся ещё с тех пор, когда наши предки проложили под замком глубокие ходы. Один из таких ходов уводит на другой берег. Для всех нас это был бы путь к спасению.

Потрясённые услышанным откровением, слушатели молчали. Только Пенни, не успевавшая за переводом, продолжала тихо нашёптывать что-то на ухо своему вождю. Потом Хейзит осознал, что она едва ли переводит, поскольку Везник говорил на так называемом общем языке, а Гел, похоже, именно его и понимал. О чём же она тогда ему шептала?

– Почему вы говорите, что это спасение «для всех нас»? – откашлялся молчавший до сих пор Норлан. – Если я правильно представляю себе то, что вы так наглядно описали, то в случае обрушения берега река изменит своё течение и будет литься в вашу низину. То есть, здесь она просто обмелеет или даже вообще исчезнет. Я неправ?

– Ты прав, – поспешил прояснить это обстоятельство Хейзит, – но лишь отчасти. Потому что совсем Бехема никогда не остановится. И когда она наполнит собой ту низину, то либо вернётся в прежнее русло, либо выплеснется неизвестно где. Очень может быть, что она вообще потечёт там, где сейчас находится Пограничье. Всё будет зависеть от местности. Набери в глиняное блюдо воды до краёв и ударь по нему. Где оно расколется, там вода и прольётся.

– Выходит, в итоге можем погибнуть мы все? – уточнил внимательно слушавший его Ротрам.

– Насколько я понял, противоположный берег Бехемы выше и его никогда не затопит.

– Это так, – согласился Везник. – К тому же, там нет таких низин.

– Тем не менее, я до сих пор не услышал от вас ответ на вопрос, правильно заданный Хейзитом, – заговорил Тиван. – Что вы намерены теперь делать? Обозы ваши сожжены, люди в большом количестве погибли, оружие мы у вас отняли, лошадей, как мне известно, всех разобрали по домам. Если вы попросите, чтобы мы всё это вам вернули и отпустили подобру-поздорову, то боюсь, что простые жители, у многих из которых в эти дни погибла родня, нас просто не поймут. Так что же вы будете делать?

– Судя по всему, мы тут застряли, – перевёл Везник ответ Человрата.

– Почему не избавиться от ибри? – громко спросила голубоглазая девочка. Всё это время она шепталась с вождём и не желала садиться. Теперь она стояла возле его кресла, маленькая и натянутая, как струна, и хотела знать. Было непонятно, задал ли этот вопрос Гел или она сама, пользуясь своим положением. – Если вы умеете их видеть, покажите нам, покажите всем. Одна знахарка говорила мне, что болезнь невозможно вылечить до конца, если не устранить её причину.

– Это ты не мою ли сестру имеешь в виду? – поинтересовалась Руна, когда перевела её слова Везнику.

– Разве она не права? – Пенни насупилась.

– Просто я вспомнила, что мы с ней когда-то тоже об этом спорили. – Из вежливости она стала говорить, перемежая фразы на языке вабонов и общем. – Мы тогда сошлись на том, что под определение тех, кого сегодня наши… пленники называют «ибри», очень точно подходят буквально все фра’ниманы.

– Точно подмечено! – воскликнул Норлан. – Когда мы давеча сражались, я успел подметить, что среди наших врагов были люди, очень на них похожие. У этих были ещё и отличительные особенности вроде разноцветных повязок на головах или больших таких меховых шапок. Спросите у них, – обратился он к Руне, – кто это были такие?

Пока старушка переводила, Хейзит тоже вспомнил тех носатых и глазастых уродцев, как правило, не таких высоких, как остальные воины, которые больше орали, чем сражались, и тоже показались ему смахивающими на знакомых фра’ниманов.

– Вас не нужно учить, – с грустной улыбкой ответил Человрат. – Вы уже сами их видите. Я не знаю, чем у вас занимаются эти ваши фра… маны, но те, кто у нас носят жёлтые и зелёные повязки, называются жречи, а те, кто непомерно большие шапки – опричи. Последние поставлены для того, чтобы следить за порядком. За глаза у нас их называют «надсмотрщиками». Жречи выше их по статусу, даже те, у которых повязки жёлтые. Они вроде войска в войске и помогают опричи, но подчиняются только зелёным жречи. Выше зелёных только несколько режичи, у них розовые повязки. Режичами их называем мы, а сами себя они называют коханами. Они проводят обряды, совершают задабривающие жертвоприношения. Считается, что их устами говорят наши боги. Хотя, на мой взгляд, если боги через них и говорят, то не наши, а их собственные.

– Правильно ли я вас понимаю, – поинтересовался внимательно слушавший его Тиван, – что вы были бы сами не прочь от них избавиться? Я имею в виду тех, кто оказался вместе с вами у нас в плену.

– Резать им глотки я бы собственной рукой воздержался, – ответил, подумав, Человрат, – но мешать делать это другим тоже бы не стал.

– Мне кажется, тут всё ясно, – сказал Норлан, переглядываясь с отцом и Хейзитом. – Нам нужно воспользоваться случаем и тем, что мы все теперь знаем, и избавиться от фра’ниманов.

Тиван промолчал. Хейзиту вспомнилось, что не далее как сегодня утром они с Тангаем и Фейли положили этому весьма кровавое начало. Ротрам же возразил:

– Хотя звучит заманчиво, зачем рубить сук, на котором сидишь? Если исчезнут фра’ниманы, исчезнут и поступления денег в замок. Не вижу смысла. Я-то со своим хозяйством не пропаду, а вот откуда будут черпать желание сражаться за вас ваши же виггеры?

Хейзит подумал, что хорошо бы поскорее разобраться во множестве новых для него вещей. В частности, он плохо представлял себе, на чём, действительно, зарабатывает замок, хотя легко мог вообразить траты, требуемые на его содержание. При этом у него возникло подозрение, что либо Ротрам чего-то не договаривает, либо какой-то способ пополнения казны помимо сбора гафола, причём способ довольно простой, имеется. Спорить с Ротрамом сейчас да ещё прилюдно, ему не хотелось, и он сказал:

– Чтобы покончить с вопросом пленных, хотя бы на первое время, предлагаю ограничиться вменением им в обязанность расчистку карьера, захоронение трупов и, если хотите, сведение счётов с этими вашими «надсмотрщиками». Уверен, что они вам больше не понадобятся.

Человрат усмехнулся и кивнул.

– Когда это будет проделано, мы решим, как поступить дальше. Полагаю, у многих из вас дома остались семьи.

Снова согласный кивок.

– А насколько точно известно, что обрушение берега неизбежно?

– Сами мы его, разумеется, не видели, – ответил за обоих Везник. – Нам было не до того. Но те, кто специально отправлялся его обследовать, вернулись с неутешительными вестями. Поэтому и было решено, не откладывая и не смотря на начало зимы, выступить в поход.

– То есть, очень может быть, что кому-то это, как вы говорили ранее, было выгодно. Вас обманули, чтобы столкнуть с нами в самый неподходящий для вас момент.

– С недавних пор я тоже начинаю это подозревать.

– В таком случае, есть вероятность того, что угроза затопления выдумана, правильно?

Везник отказался отвечать сам и перевёл вопрос Человрату. Тот внимательно посмотрел на Хейзита, покачал головой и сказал:

– Мне бы очень хотелось так думать. Но только реки, которые текут у нас и которые берут начало высоко-высоко, там, где даёт им жизнь ваша Бехема, которую мы, кстати, называем Рокоча, за последнее время стали гораздо полноводнее. Нас много обманывают, только, к сожалению, не здесь. Мы обречены искать новый дом.

– Получается, если нам удастся найти подземный ход на тот берег, вы намерены им воспользоваться?

– Как, полагаю, и вы, когда придёт время.

– Это мы уже поняли. Но только уж раз идти туда, то всеми семьями, так ведь? Вы ведь пришли сюда лишь затем, как вы сказали, чтобы разведать путь, а не спастись самим, правда?

– Да.

– И сейчас, когда мы говорим почти на одном языке, и вы знаете, что отыскать проход и в наших интересах, вы готовы вернуться домой и больше не предпринимать вооружённых попыток захватить то, что мы и так можем вам предоставить?

Глаза толмача и Человрата сверкнули огнём надежды.

– Мы полностью согласны с этим.

– Тогда я предлагаю, если никто не видит повода возразить, использовать пленников так, как мы уже решили, а пока они заняты нужным нам делом, попытаться отыскать этот злосчастный проход. Когда он будет найден, в чём я почти не сомневаюсь, хотя, конечно, его могло завалить камнями и заполнить той же водой, но будем надеяться на лучшее, так вот, когда мы его найдём, то отпустим пленников восвояси, чтобы они собирали свои семьи и возвращались обратно, без оружия, как друзья, как наши потерянные братья. И мы пропустим их, а если придётся, то и пойдём следом. Чего бы, по правде говоря, очень не хотелось.

Ротрам откинулся на спинку кресла и по недавно установленной в этих стенах традиции захлопал.

Тиван задумчиво крутил бороду и молчал.

Норлан смотрел на голубоглазую девочку и улыбался.

Остальные последовали примеру Ротрама.

– Хорошее решение, – сказал Гел.

– Недаром его предок, Дули, стал у нас главным из героев, – напомнил Ротрам. – Он был справедлив.

– Я надеюсь, – продолжал Гел устами Пенни, – что это прекрасное качество не изменит ему и в нашем вопросе. – Он посмотрел на Гури, и тот одобрительно кивнул. – Как все могли понять, мой народ первым протянул руку помощи, руку дружбы своим извечным врагам. Вы уже спрашивали меня раньше, почему. И я вам ответил, что такого было моё решение, подсказанное вещим сном. Мы все устали от этой нескончаемой войны, которая велась нашими прадедами, нашими дедами, нашими отцами и братьями почему? Только потому, что у нас рыжие волосы? Кто-то сказал, что это плохо? Но мы считаем, что рыжие волосы – это хорошо. Это красиво. Так должно быть. И мы нападали на вас, потому что вы нападали на нас. Но время шло. Что-то менялось. Мы овладели огнём, мы стали сильнее, мы больше не боимся вас, как боялись наши предки. И потому мы готовы сидеть с вами за одним столом и решать, как жить дальше. Нам больше не нужно доказывать свою доблесть и свою честность. Мы сделали то, чего вы наверняка от нас не ждали. Мы первыми вступили в битву и не сражались бок о бок с вами, пока она ни закончилась. Те из вас, кто был там, видели.

– Да, – сказал Тиван.

– Да, – подтвердил Норлан.

Человрат слушал молча. Везник переводил. Руна смотрела на Пенни со странным выражением восхищения и грусти.

– Сегодня мы услышали много вещей, о которых ещё будем долго думать. Мы поняли причины того, почему так могло произойти. И мы тоже будем действовать. Я совру, если скажу, что в нашем сражении принимали участия все кланы. Нам удалось собрать большинство, но некоторые ещё там, в Лесу, они не знают о произошедшем. Одни, когда узнают, обрадуются и охотно присоединятся к нам. Другие будут против нашего объединения. Их вожди поклоняются своим богам не верят в возможность мира. Кому-то он просто не нужен. Теперь они и наши враги. Но это наш выбор, и мы сами решим все эти вопросы. Как мы не будем вмешиваться в ваши дела, там мы не просим, чтобы вы вмешивались в наши. Однако для того, чтобы после первого шага нам не остановиться в растерянности, а двинуться дальше, я хочу предложить вам вот такие условия. Ваши дома должны опустеть…

– Что? – не понял Тиван.

– Это я виновата, – поправилась Пенни, зардевшись и переспросив Гела. – Под «домами» он имел в виду то, что мы называем заставами. Он говорит, что мы должны уйти с застав. Пусть все воины возвращаются домой и живут здесь, со своими семьями. Мы обещаем, что вашим воинам на обратном пути ничего не будет угрожать. Даю слово. Я также обещаю от лица своего народа, что ни один из наших кланов, ни один из воинов не нападёт на вашего человека, если этот человек не нападёт на него первым. Если же ваш человек нападёт первым, мы будем ждать возмездия с вашей стороны. Как мы, так и вы. По справедливости. Но о лесе мы впредь будем заботиться сами. И жить в нём так, как жили испокон веков. Мы также разнесём весть про ту опасность, которая нам всем угрожает, если правда то, о чём говорят высокие люди. Она страшна, но она – хороший повод объединиться и жить как добрые соседи. Таковы наши условия. Я сказал.

Вождь и Пенни замолчали.

Хейзит очень чётко осознал, о чём думает в этом момент Тиван. Если не будет врагов, если не нужны заставы, тогда к чему столько воинов? А если не нужны воины, зачем нужен я?

Хейзит посмотрел на Ротрама и с удивлением заметил, что тот тоже сделался излишне серьёзен. Ему-то о чём тужить? Что перестанут покупать его оружие?

– Отныне, вы наши братья, – сказал он так просто, будто готовился произнести эти слова всю предыдущую жизнь. – Ваши условия будут приняты. Они уже приняты мной. Мы позаботимся о том, чтобы они неукоснительно соблюдались. Вот для чего нам теперь понадобятся силы наших лучших виггеров. Порядок и справедливость.

– Порядок и справедливость, – повторил Норлан, прислушиваясь к звучанию этих слов и сознавая, что за ними стоит.

– Кроме того, – продолжал Хейзит, всё отчётливее ощущая себя тем, кто может и должен принимать решения, – я предоставляю вашим людям право торговли с нами без каких-либо ограничений. Хотя нет, одно всё же будет, но оно не должно ни у кого вызвать несогласия: покупая у нас оружие, вы обязуетесь использовать его только в целях охоты и добывания пропитания, но не против нас.

– В таком случае, – сказал Гел, – мы в знак дружбы позволим вашим охотникам заходить вглубь леса. Зверья хватит на всех.

– Насчёт зверья, это точно! – согласился Ротрам, уже прикидывая в уме, насколько можно увеличить продажи, если на рыночной площади объявятся охочие до железного оружия шеважа. Эдак придётся вторую, а потом и третью площадь городить. Ну, Хейзит, умница-парень! Надо будет всё это с Биртоном сразу обсудить.

– Если все согласны с тем, о чём мы тут говорили до сих пор, – подытожил Хейзит, – не вижу смысла задерживать вас дольше. Начнём с того, что решили, а там видно будет, какие вопросы мы не учли. Наверняка не учли. Как уже сказал Ротрам, мы соберёмся в следующий раз вскоре, через несколько дней, когда на башне появятся два дыма. А до тех пор, думаю, нам предстоит хорошенько потрудиться, чтобы то, что знаем и понимаем мы сейчас, знали и понимали наши сородичи. Ну, что, расходимся?

– Расходимся, – согласился Тиван, вставая. – Только сперва мне нужно отдать некоторые распоряжения. Норлан.

Его сын торопливо вышел из-за стола, прошёлся к двери, открыл её и кого-то резко окликнул. В залу вошло несколько воинов, сотников, как догадался Хейзит. Тиван при всех дал им задания. Пленников он велел препроводить с надёжной охраной на ристалище, чтобы те могли без проволочек воссоединиться с остальными.

Человрат и Везник поклонились и ушли с одним из сотников.

Гела Тиван поручил сразу двум сотникам. Им он приказал проводить его с почётом до границ Вайла’туна и возвращаться. Пенни бросилась на шею растерявшейся Руны и что-то горячо зашептала ей на ухо. Потом вернулась к своему вождю, он крепко взял её за руку, и они тоже отправились восвояси.

Ещё одному сотнику Тиван отдал распоряжение разнести весть о том, что было решено на совете: с шеважа мир, они допускаются к торгам на рынке, охотники могут больше не бояться заходить в Пограничье, пленники до поры до времени остаются под защитой замка и выполняют важные строительные работы, а самое главное – заставы распускаются, эльгяры отныне живут здесь, в Вайла’туне.

Пожилому воину пришлось самому дважды повторить вслух всё услышанное, чтобы поверить сказанному. Когда он уходил, лицо его сияло, морщины разгладились.

В комнате из посторонних остался лишь старший гарнизона. Ему Тиван велел срочно давать дымовой сигнал, который бы означал призыв защитникам застав готовиться к возвращению домой.

– Давненько мы его не давали, – сказал он, устало опускаясь на ближайший стул. – Может, они там его уже позабыли?

– Не позабыли, – заверил его со счастливой улыбкой Хейзит. – Хоть я и недолго пробыл виггером, но знаю, что они ждут его не дождутся. Надеюсь, Гел нас не подведёт, и никаких сложностей с обратной дорогой через Пограничье у ребят не возникнет.

– А правильно ли я помню, Тиван, – поинтересовался Ротрам, – что раньше в этой самой зале устраивались очень неплохие пиры?

– Не совсем, вита Ротрам. Они проходили в пиршеской, через комнату отсюда.

– Следующий наш совет надо будет закончить в ней, как вы считаете, друзья мои? После таких свершений ума неплохо бы дать подкрепление животу. Хейзит, теперь это в твоей власти, мой мальчик.

Хейзита и в самом деле охватила приятная слабость. Он хотел сознаться, что всё произошедшее до сих пор не укладывается у него в голове и хочется ущипнуть себя за ухо, но уж больно страшно было бы сейчас проснуться. Пусть лучше всё так и остаётся. Правда, намёк на еду, действительно, напомнил о том, что последний раз он перекусывал скудными гостинцами на ходу, по пути сюда. Голод не выбирает, какое у тебя настроение.

– Я бы не отказался загрызть пару курочек, – признался он наконец и с надеждой взглянул на Норлана.

Тот понял намёк.

– Идём, Хейзит, я провожу тебя туда, где их готовят лишь чуток похуже, чем у твоей матушки.

Зала пустела. Следом за юношами её покинул Ротрам. Тиван и Руна остались одни.

– Вам сегодня пришлось много говорить, – обратился он к ней, пересев поближе, – но вы так ничего и не сказали.

– Я очень переживаю за Пенни. Она влюбилась в этого странного человека, и теперь, боюсь, я больше её не увижу.

– Насколько я помню, любовь – палка о двух концах. Похоже, он тоже в неё влюблён. И сдается мне, что именно поэтому он сделал то, что сделал. Мы все должны быть благодарны этой смелой девочке.

– Вы тут за главного, вита Тиван. Что делать мне?

– Не смешите! За главных теперь, как вы могли слышать, наш юный любитель глины и его выразительный покровитель, которого, думаю, на следующем совете мы увидим в маске.

– Почему в маске?

– Только не говорите, что мне одному он показался до неприличия похожим на тех, кого тут клеймили нашими главными врагами и сравнивали с фра’ниманами.

Руна заглянула в смеющиеся глаза собеседника и многозначительно промолчала.

– Надеюсь, вы тоже заметили, как тема расправы с ними в конце концов так и не получила своего развития?

– А вы будете настаивать, чтобы к ней вернулись?

– Я уже не в том возрасте, чтобы на чём-то настаивать. Думаю, вы тоже прекрасно понимаете, чем всё закончится. Сперва Ротрам доходчиво объяснит своему подопечному, что без фра’ниманов казна очень скоро останется пустой. В этом есть смысл, так что Хейзит его послушает. Потом он придумает ещё какую-нибудь выгодную штуковину, не знаю, ну, скажем, брать гафол с дикарей за торговлю на нашей земле. Почему бы нет!

– Если так, то я бы поручила это вашим людям, тем, кто при оружии.

– Посмотрим. Уже недолго ждать осталось. – Тиван встал и протянул собеседнице руку. – Идёмте. Я надеюсь, вы какое-то время побудете ещё у нас? Вы, я вижу, не только умеете переводить слова, но и понимаете их смысл.

– Вы весьма любезны.

Оставшись довольными друг другом, они чинно удалились из тронной залы. Когда массивная дверь за ними затворилась и наступила тишина, с противоположной стороны осторожно ожил красивый жёлто-серый полог. За ним скрывалась дверь поменьше и потоньше, через которую было очень хорошо слышно всё, что до сих пор происходило за столом. Теперь из-за двери внутрь помещения выглядывала мышиная мордашка с бесцветными, чуть навыкате глазами, принадлежавшая тому, чьё присутствие здесь едва ли кем ожидалось и уж тем более было бы встречено одобрением, окажись он застигнутым врасплох. Последнее, впрочем, маловероятно, поскольку скрытая за пологом комнатка, некогда служившая спальней Ракли, обладала некоторыми замечательными свойствами, среди которых была ещё одна потайная дверца, занавешенная толстым ковром. Ковров здесь по всем четырём стенам висело избыточное количество. Кроме того, самый толстый ковёр лежал на полу, так что даже идущий по нему не мог слышать собственных шагов. Железные канделябры по углам и очаг были погашены. Ни света, ни звука.

Этот забытый всеми чуланчик с низким деревянным потолком и длинная, заваленная подушками лавка верой и правдой послужили Симе надёжным убежищем, откуда он с замиранием сердца внимал происходившему снаружи, силясь понять, что же теперь делать.

За последние дни Сима сильно изменился. На пожаре у него сгорели все волосы на голове, за исключением разве что одной правой брови. До сих пор, если бы кто-нибудь удосужился к нему принюхаться, то почувствовал бы запах палёной курицы. И страха. Который преследовал его всегда и который теперь стал просто паническим.

Когда на празднике жертвоприношения из-за идола в собравшихся полетели огненные стрелы, он решил, что наступил его смертный час и буквально почувствовал, как острый наконечник пронзает ему живот. Он и в самом деле поранился: о собственный нож, когда падал в снег и медленно уползал прочь, стараясь одновременно прикинуться трупом и добраться до узкого окошка в подвал, откуда в замок вёл спасительный подземный ход. Его хитрость удалась, налетевшие невесть откуда дикари не удосужились прикончить его ударом копья или топора, а изба горела достаточно долго, чтобы он успел проникнуть в задымлённый лаз и, рискуя быть заваленным пылающими брёвнами, спуститься под землю по крутым каменным ступеням. От полетевших следом за ним головешек кое-как запалил один из стоявших здесь наготове факелов.

Потом было изнурительное блуждание в поисках правильной дороги в замок. Он ходил ею лишь однажды, а потому призвал на помощь всю свою израненную и запуганную смекалку, но в конце концов выкрутился и здесь. Промозглый коридор, плутая, привёл его к подножью Меген’тора, и здесь он долго отлёживался и отсиживался, благо выход из подземелья пролегал через подвал, который с незапамятных времён использовался как склад для скоропортящихся продуктов и запасов продовольствия вообще. То, что попало Симе под руку, испортиться не успело. Или он просто этого не заметил, пока набивал голодный желудок и размышлял, что предпринять дальше.

Прежние его хозяева наверняка погибли. Пожар получился настоящий, дикари тоже были настоящими, теперь там остались только трупы, а трупов Сима не любил. Они не могли ему помочь. Зато ему мог бы, наверное, помочь тот, кто, как он знал, принимает все решения замке – Скелли. Они никогда не были по-настоящему близки. Сима побаивался главного писаря даже больше, чем когда-то Йедду. Но разве был у него сейчас выбор? Тем более что он вряд ли станет носителем дурных вестей – Скелли уже и без него всё прекрасно о случившемся знает.

У Симы голова шла кругом. Совсем недавно он переполнялся планами на будущее и радостью от их предвкушения, и вот уже всё превратилось в прямом смысле слова в пепел и развеяно по ветру. Неужто его вечный удел – прятаться, ползать на брюхе в пыли и пытаться всего-навсего выжить? Тэвил, дай мне сил преодолеть и это!

Ещё одним человеком, к которому он мог бы обратиться за помощью, был дерзкий юноша по имени Гийс. Именно он в своё время послушался сладких увещеваний Симы и вызволил его из плена, который грозил окончиться для последнего весьма плачевно. Гийс получил обещанный Симой выкуп за свою жизнь: Скелли сделал его большим человеком в замке. Правда, насколько Сима слышал, совсем недавно он точно так же его разжаловал: за излишний гонор, самомнение и спесь. Скорее всего, Гийса сейчас здесь даже нет. Едва ли он будет торчать в Меген’торе, если ему не рады. У парня из хороших качеств определённо есть гордость и чувство собственного достоинства. Нет только малости – силы пробить себе дорогу, свернув шеи всем вокруг, но не себе. Как теперь и у Симы…

Отдохнув и подкрепившись, он приступил к опаснейшей части своего плана по спасению: поискам Скелли. Это уже было попроще, чем ползать по подземелью, поскольку в Меген’торе он одно время оказывался довольно частым гостем. К своему удивлению и радости Сима обнаружил, что башня подозрительно пуста. Ощущение было такое, будто все бывшие её обитатели разбежались, а новые ещё не пожаловали.

Начал он, как водится, с подземного этажа, где жили и трудились писари. Он видел нескольких, но побоялся обратиться к ним с расспросами. Если не хочешь, чтобы тебя застукали, не показывайся никому. Он в одиночку добрался до покоев Скелли, однако не обнаружил там ничего, кроме кровавых луж на полу и пятен крови на постели. Из чего он сделал вывод, что главный писарь замка либо сильно ранен, либо убит. Покидая комнату Скелли, он обследовал все уголки в поисках чего-нибудь, что могло бы ему пригодиться, например, ларца, в который тот прятал какие-то, вероятно, наиболее ценные свои записи, однако ларец исчез вместе с хозяином. Значит, Скелли оставлял это место в сознании, раз прихватил с собой главное. Или же ближайшие помощники уже успели позаботиться об этом сами в его отсутствие.

Сопоставив увиденные следы, Сима пришёл к выводу, что человеком, который наверняка знает о местопребывании Скелли должен быть лекарь замка, Мунго. Если со Скелли случилась беда, его наверняка позвали на помощь. Тем более что прежде Мунго не раз выручал главного писаря из самых незавидных ситуаций. Взять хотя бы недавнюю попытку его отравления.

Сима пробрался в комнату, где как он точно знал, жил Мунго. Увы, безуспешно. Помещение тоже оказалось негостеприимно пустым. И тут, как говорится, было бы счастье, да несчастье помогло. Кто-то снаружи дёрнул ручку двери, и Сима, не найдя ничего лучшего, бросился плашмя на деревянный пол и закатился под широкую кровать. Вошедший прошёлся по всей комнате, явно что-то выискивая, но, похоже, спешил, потому что заглянуть под кровать так и не удосужился. Зато Сима, лёжа, затаив дыхание, на коврике, почувствовал, что в бок его что-то колет. И это был точно не нож, который он предупредительно запрятал подальше.

Когда незваный гость ушёл, Сима отодвинул ковер в сторону, и понял, что кололось железная рукоятка на деревянной крышке люка. Такие есть в каждом доме и ведут в подпол, правда, он никак не ожидал обнаружить подпол в башне да ещё высоко над землёй, поскольку спальня лекаря находилась на втором ярусе. Как бы то ни было, перед Симой открылся очередной тайный ход, точнее, лаз, так что грех было этим не воспользоваться.

Сима нисколько не удивился своей находке. Наивно было бы предполагать, что люди, построившие столь затейливую систему подземных лабиринтов, откажут себе в удовольствии сделать нечто подобное и внутри башни.

Места под полом оказалось предостаточно, чтобы двигаться на четвереньках, света, проникавшего через узкие прорези в стенах, тоже, и вскоре он уже наткнулся на то, что искал: на удобном тюфяке возлежал спящий Скелли, а Мунго сидел рядом и что-то читал. К счастью, лекарь узнал Симу: тот заметил, как он снимает ладонь с рукоятки угрожающего вида кинжала на боку.

Втроём они провели в этом укрытие несколько дней. Мунго был единственным, кто иногда осторожно выбирался наружу, чтобы вернуться с чем-нибудь съедобным. Скелли был ранен очень тяжело, но чудодейственные лекарства медленно, но верно возвращали его к жизни, так что сперва он узнал Симу, потом стал есть, а потом смог почти без посторонней помощи выбраться следом за лекарем через другой лаз в узкий каменный коридор, который, как оказалось, связывал некоторые комнаты замка дополнительными тайными ходами. Коридор шёл ступенями вверх и вниз вдоль внешней стены башни и очень понравился Скелли, который к своему стыду был вынужден признать, что не подозревал о его существовании. Мунго отыскал ещё более удобную спаленку, причём такую, из которой не было выхода наружу, то есть, никто извне не мог проникнуть в неё обычным путём. Там было много никогда не убиравшейся пыли, но зато она была совершенно безопасна, если подобное слово вообще применимо в такое время и в такой ситуации, и Скелли с Симой получили возможность отсиживаться и отлёживаться в ней столько, сколько заблагорассудится, а заодно разговаривать, что называется, по душам. Если бы, конечно, нечто подобное в их тщедушных телах ещё теплилось.

Здесь, в пыли и холоде, во время одной из частых отлучек Мунго, Сима узнал, что перед ним сидит не только главный писарь замка и один из тех немногих, кто совсем недавно действительно правил отсюда всем Вайла’туном, но и его родной отец. Что побудило Скелли сделать это запоздалое признание? Вероятно он в своей несуществующей душе сознавал, что жизнь уже не будет вечной и что лучше на всякий случай попробовать хоть как-то очистить совесть. В любом случае Сима, как ни странно, не слишком удивился. Нечто подобное он подозревал. Они с писарем были слишком похожи внешне. Про внутреннюю схожесть Сима мог судить только теперь, поскольку раньше они общались примечательно мало. Наконец ему стало понятно, отчего его нисколько не угнетала смерть отца, которому он собственноручно помог встретиться с Квалу гораздо раньше положенного срока. Оказывается, это был совсем чужой ему человек. Мать тоже хороша! Оказалась шлюхой, готовой переспать с таким уродом, как Скелли, только за то, чтобы её муж получил столь желанный титул. Хорошо, что Сима вообще никогда её не видел и не знал, а то бы его вырвало. Поделом, значит, подохла, рожая его в муках и отчаянии.

Скелли так и не понял того, что его признания оставили Симу равнодушным. Он пока не догадывался, что у его сына глаза слезятся с рождения, даже когда нет ветра и даже когда он не слишком напуган, поэтому он решил, будто это правда так его растрогала, и остался довольным произведённым эффектом. Он поделился с Симой многими своими соображениями относительно их нынешнего положения и возможностей преобразовать его в нечто положительное для себя. Сима внимательно слушал, кивал, однако не спешил соглашаться. Он видел то, чего не видел или отказывался видеть Скелли: главный писарь с каждым днём теряет былое положение, а то, что он с дуру, в приливе жалости к себе и ещё невесть почему, отдал ларец с драгоценными свитками и картами какому-то пройдохе, вообще превращало его в никчёмный мешок с костями. Если бы не верный Мунго, который продолжал их покидать лишь на время, Сима давно бы уже избавился от него и занялся чем-нибудь более полезным, нежели выслушиванием сопливых признаний полоумного старика.

Собственно, благодаря отлучкам Мунго они и узнали том, что произошла решительная битва и что недавно казавшийся столь грозным враг наголову разбит. И кем! Объединённым воинством из ленивых виггеров, безголовых фолдитов, сестёр из Обители и лесных дикарей! Скелли был вне себя от ярости. Он до последнего надеялся на то, что никто не посмеет бросить неприятелю вызов и что после столь удачно проведённых переговоров ожидаемое перемирие позволит ему наконец-то выбраться из этого добровольного заточения и восстановиться в правах. Именно он настоял на том, чтобы Мунго показал Симе дорогу в спальню Ракли и чтобы тот не возвращался, пока не услышит всё, о чём будет говориться в тронной зале.

Сима принюхался. Ничего подозрительного. Чуть больше, чем обычно, пахло женщинами.

Он торопливо обошёл всё помещение, так, на всякий случай, потому что найти тут ларец было всё равно что найти его за пазухой у Скелли. В нескольких местах между стульями пол был заплёван. Вероятно, приглашённые фолдиты не сдержались и повели себя так, как привыкли в своих грязных тунах. А если это не они, было бы интересно узнать, кто, потому что, похоже, этим людям не слишком нравилось то, что здесь говорилось.

Сима вернулся в спальное помещение как раз вовремя, чтобы не быть замеченным двумя служанками, зашедшими убрать тронную залу, как это всегда делалось в былые времена после каждого совета.

– Я протру пол, а ты расставь стулья и кресла, – сказала одна. – Я слышала, что наш новый воевода привык к чистоте и порядку. Его мать содержала таверну.

– Хорошо, Ильда, – ответила вторая и добавила: – Только я слышала, что он не воевода, а главнее.

– Подумай сама, кто может быть главнее воеводы, Женни?

– Так ведь воеводой, кажись, Тиван остался. Разве нет?

– Ну, не знаю, ты меня совсем запутала. – Ильда вооружилась палкой с перекладиной, которую для неё смастерил Арли, закрутила мокрую тряпку и взялась за дело. – Я раньше всегда думала, что воеводствует у нас Ракли. Он ведь самым главным был. Тиван ему только с конниками помогал.

– Так то когда было! – Женни деловито двигала стулья. – Потом его и над сверами главным поставили. Этой Хейзит, вроде, сам чуток воевал в Пограничье, но вообще-то в таких вещах не разбирается.

– Зато, небось, матушка его теперь у нас на кухне хозяйничать будет, – предположила Ильда. – Бедный Прол! Я не помню, ты его стряпню ещё застала?

– Не довелось.

– Вот это был повар так повар! Где-то он теперь?

– После того, что вытворил со Скелли его племяш Сартан, Прол легко отделался. Его ведь просто выгнали?

– Как будто да, но только с тех пор его никто не видел. При том, что никто так вину Сартана в отравлении не доказал. Мальчишка то был хороший. Не верится, что он был в таком замешан.

– Кстати, не думаю, что мать нашего нового променяет собственную таверну на замок. Если бы у меня своё дело какое было, я бы никогда сюда не пришла.

– Только громко так не говори, – цыкнула на служанку Ильда. – И у стен есть уши.

– А тут что? – Женни отдёрнула жёлто-серый полог и обнаружила за ним приоткрытую дверцу. – Там мы будем убирать?

– Туда уже давно никто не заходит, – отмахнулась Ильда. – Раньше это была спальня Ракли. Закрой дверь и не трогай.

Однако Женни её ослушалась и заглянула внутрь.

– Фу, как тут воняет! Будто кто умер и про него забыли. Нет, ты знаешь, так не годится. Давай я хоть всё старьё отсюда заберу и в стирку отдам. Вряд ли Хейзит решит здесь сегодня ночевать.

Ильда отложила тряпку, подошла и была вынуждена согласиться, что это вопиющий непорядок. Они в четыре руки собрали подушки, сброшенные на пол одеяла, какие-то пледы и вынесли всё наружу.

– Ковры трогать будем?

Ильда оценила тяжесть всего того, что висело по стенам и помотала головой:

– Лучше я потом мужа попрошу этим заняться. Он у меня рукастый.

Они покинули тронную залу, и уже на лестнице столкнулись нос к носу с Арли.

– Лёгок на помине, – сказала Ильда.

– Если чуток обождёте, я вам помогу, – ответил он и пробежал мимо.

– Незаменимый человек! – восхитилась Женни, подмигивая подруге.

– В ногах правды нет. Бегает с утра до ночи больше прежнего, а потом дрыхнет до утра, как убитый.

– Ну, если ты об этом, то по мне так все мужчины одинаковые.

Арли не обманул и скоро вернулся, после чего забрал у служанок добрую половину их пыльной поклажи и пошёл вниз первым.

– Куда бегал? – не могла не спросить Ильда.

– Ротраму послание снизу передавал. Я бы ещё быстрее обернулся, да они там с Хейзитом заперлись в хозяйской спальне.

– Любовнички, – прыснула Женни.

– Вроде того.

– А что в послании-то было? – продолжала любопытствовать Ильда.

– Ну, я нос в такие дела не сую и записок не читаю.

– А я-то думала, на словах…

– Прошли, видать, те времена. Нынче никто никому не доверяет.

Арли скрытничал. На самом деле он по дороге изучил записку, благо она была лишь свёрнута, а не завязана и не скреплена печатью, как иногда делалось в особо важных случаях, и потому прекрасно знал её незатейливое содержание. Ротрам извещался в ней о том, что простые жители Вайла’туна, главным образом ремесленники, а с ними и некоторые фолдиты, берут в руки оружие и идут сводить счёты с опостылевшими им фра’ниманами. Послание было явно не от виггеров, потому что те обратились бы за советом к Тивану. Да и тон записки звучал скорее не как призыв к принятию мер, а как предупреждение. Ротрам отреагировал на известие внешне равнодушно, похвалил Арли за расторопность и ничего больше говорить не стал. Даже не спросил, от кого она. Передавшего записку Арли видел уже несколько раз до этого. Немногословный человек в неизменном капюшоне. Таких лучше не трогать и вообще не замечать.

– Там ещё ковры остались.

– Что?

– Я говорю, в спаленке за тронной залой надо бы ковры снять и как следует вытрясть, пока зима не прошла.

– Хочешь, чтобы я это сделал?

– А то кто ж? Мне пока Хейзит ещё помощников не выписал. Придётся тебе. Ты же ведь не хочешь, чтобы твою жену потом ругали за нерадивость?

Этого Арли не хотел. Ему с Ильдой было хорошо, как бы ни старались злые языки, намекая, будто она неравнодушна к Мунго. Мало ли кто к кому не равнодушен? Ему вон, может, тоже другие девушки, вроде Женни, нравятся. Это ж ничего не значит. Тем более, что после недавних событий Мунго подозрительно куда-то запропастился. Как и Скелли, потому что их обоих вот уже который день не могут найти. При этом Ильда нисколько не взгрустнула, оставшись прежней – резвой и неунывающей.

Он уже собирался ответить жене, что готов ради неё на всё, даже ковры вытрясать, когда снизу лестницы послышались возбуждённые голоса, кто-то несколько раз упомянул имя Мунго, другой стал звать каких-то сестёр (вероятно, тех, что до сих пор довольно успешно возвращали к жизни раненых на виггеровском этаже), вскрикнула женщина. Навстречу, перескакивая через две ступеньки, промчался, звякая оружием, гвардеец. Ильда и её спутники невольно ускорили шаги.

При входе в подземную часть Меген’тора они застали суету вокруг двух растянувшихся на полу людей. Не было видно ни крови, ни ссадин. Тот, что отличался длинным носом, лежал неподвижно, закрыв глаза, и как будто уже не дышал. Второй тоже не двигался, однако было заметно, как шевелятся его запёкшиеся губы. Воины и стряпуха с кухни пытались напоить обоих, массировали им виски, давили на грудь, подкладывали в ноздри что-то нюхательное, одним словом, пытались привести несчастных в чувства. Оба были очень худы, можно сказать, измождены, а их одежда и оружие, напоминающие одежду и оружие эльгяр с застав, перепачканы грязью. Но откуда здесь эльгяры?

На расспросы Ильды один из виггеров, который стоял чуть поодаль и не вмешивался в происходящее, ответил, что по распоряжению Ротрама они с товарищами отправились на поиски какого-то подземного прохода и скоро наткнулись на этих двоих. Длинноносый уже не подавал признаков жизни, а второй никого не узнавал, бредил и всё повторял, будто видел замок с противоположного берега Бехемы.

– Они, конечно, оба основательно подмокли, – закончил он, – однако не похоже, чтобы им довелось даже по колено войти в стремнину. Нынче кто и как только ни брешет!

Появились одетые в чёрное сестры, к виду которых за последнее время в замке почти привыкли.

– Перестаньте лить воду! – строго распорядилась одна. – Не видите что ли, что у них это от истощения и обезвоживания. Тот, второй, уже безнадёжен. А этого быстрее несите за нами.

Ильда переглянулась с мужем. Потом заметила, что Женни уронила свои тряпки на пол и плачет. Ильда бросилась её утешать.

– Я узнала его, – всхлипнула Женни, глядя вслед поднимающейся по ступеням процессии. – Это Висли. Я часто покупаю у его брата ткани. Но Висли… он же должен был быть на заставе. Как он оказался тут?

– Не убивайся так. – Ильда обняла её за плечи. – Сестры знают своё дело. Раз взялись выходить – выходят. А ты разве не слышала, что Хейзит распорядился все заставы распустить и народ оттуда домой вернуть?

– Так то когда он распорядился! А они уже здесь.

На это трудно было возразить.

Труп длинноносого остался лежать на полу. Когда за ним пришли, ни Ильды, ни Женни, ни Арли поблизости уже не было.

– Ты его не знаешь? – деловито спросил один из пришедший другого.

– Всех не перезнаешь, – в тон ему ответил тот.

– Тяжёлый!

– Таких тяжёлых под Вайла’туном нынче целое поле.

– Радуйся, что не нас туда пошлют. Говорят, пленные будут своих сами убирать.

– Ну, само собой! А ты думал, нам что ли этих гигантов хрячить? Перебьются! А наших кто растащит?

– Растащит? Да свои же. Там уже, почитай, почти никого и не осталось. А у тебя что, никого не убили, что ты так изъясняешься равнодушно?

– Меня вот не убили. А у меня убивать больше некому. Жена вон дома какой день взаперти сидит, боится нос наружу высунуть. Только и мотается, что в погреб, запасы подъедает.

– А ты?

– А я здесь, с тобой, дурью маюсь!

– Ты смотри, не урони его.

– Рассказывай! Если что, за нос его поймаю. Гляди, какой он у него вымахал!

Переговариваясь и посмеиваясь, они снесли труп на улицу и положили под крыльцо, чтобы, с одной стороны, на холоде он продержался подольше, а с другой, чтобы какая-нибудь из местных девиц не подняла визг, случайно наткнувшись на него в темноте.

Потому что на улице уже быстро смеркалось.

– Чего они там возятся? – задумался вслух один из охранников, стороживших в тот вечер у ближайших ворот.

– Покойников нынче девать некуда, – невесело пошутил второй и отхлебнул из бутыли холодного крока, к которому пристрастился «за время безвластия», как он выражался, имея в виду период между падением Ракли и сегодняшним объявлением о выдвижении на его место нового прямого потомка Дули. Раньше его привычки выпивать на посту никто как будто не замечал, а теперь… ну, теперь уже он сам не обращал на неё внимания. – Волков мы с тобой сюда не допустим, вороны и прочая нечисть охочая до мертвечины нынче у Бехемы промышляет, так что тут их самое мило дело хранить. Когда-нибудь и нас вот так же положат зимовать.

– Думаешь, опять кого-нибудь в башне укокошили? – посерьёзнел первый.

– Всяко может быть. На вот, хлебни, повеселее будет.

– Мне и так весело. Как думаешь, теперь что-нибудь изменится?

– У них или у нас?

– У нас.

– Было бы чему меняться.

– А мне вот кажется, что должно всё измениться.

– Это что, например?

– Нет, ну всё…

– Такого не бывает. Всё никогда поменяться не может. – Он сделал большой глоток и поболтал бутылкой, прикидывая, сколько ещё осталось. – А хоть бы и всё – не велика потеря, я считаю.

– Я это к тому, что если, как теперь говорят, со всеми вокруг мир наступит, так вот я и думаю, мы-то зачем нужны будем? Может, мне в фолдиты податься? Чего-то к земле тянет.

– Послушай, это я пью или ты? От себя я бы ещё такую глупость мог ожидать, но ты-то вроде мужик нормальный. Зачем тебе какие-то фолдиты дались? Ты же ничего делать не умеешь.

– Научусь. У моей жены там родня живёт. И неплохо живёт, дружно. Можно к ним примкнуть. У них там и коровы есть, и хлеб они пекут. С голодухи не помрёшь.

– Не, такое точно не для меня. Тут какое-никакое, а всё же жалование. За него на рынке что угодно прикупить можно. Я слыхал, рынков скоро вообще несколько будет. Можешь себе вообразить? Даже, говорят, дикарей на них допустят. Я это слабо как-то представляю, но кто знает? Видал, какая краля у этого вождя ихнего? Может, у них там все девицы ей под стать? Вот уж было бы неплохо! Глядишь, себе какую-нибудь подберу.

– Дурак! Эта его краля, как ты говоришь, из наших.

– Да ты чо!

– Я слыхал, она к нему в плен попала, так он в неё по уши влюбился и потому-то и решил нам помочь. Нет уж, я с рыжими зарёкся дела иметь.

– С каких это пор?

– Тебе всё расскажи.

Их разговор прервал посыльный из башни. Оба хорошо знали Арли, однако решили подшутить и учинили допрос. Арли начал было отвечать, но быстро заметил ухмылки, плюнул, послал бездельников к Тэвилу и поспешил дальше, то есть вниз по склону, через последующие ворота и ещё ниже, к свежеструганной загородке некогда просторного ристалищного поля. По всей её длине стояли по-зимнему одетые сверы, а мерги на дышащих клубами пара конях гарцевали мимо, то и дело поднимаясь в сёдлах, заглядывая внутрь ограды и проверяя, всё ли в порядке.

До недавнего времени прятавшиеся за стенными замка беженцы уже вернулись в покинутые избы, так что теперь здесь снова царило подобие былого порядка.

– Послание от Ротрама, – сообщил Арли, заглядывая в дверь наспех возведенного сруба, замыкавшего забор на себе таким образом, что пройти внутрь можно было только тут, миновав гревшихся у очага четверых до зубов вооруженных виггеров и их недовольного жизнью начальника, херетогу по имени Эмир. – Послание пленникам, – повторил Арли, видя, что ему откровенно отказывают во внимании. – Срочно!

– «Срочно» будешь жене говорить. – Эмир смотрел, как играют огненные отблески на длинном лезвии меча. Меч он давеча подобрал на поле брани, и это, пожалуй, было единственным его утешением среди сплошных разочарований. Кто бы мог подумать, что его, херетогу, сотника, заставят вот так бездарно проводить время, охраняя безоружных пленников. Даже его приятель Феркос, воспользовавшись знакомством с сыном Тивана, отбрехался и теперь будет ночевать в домашнем уюте, а не среди холода и голода этого воняющего струганным деревом и постылыми заставами сруба. Да, им обещали скорую смену и сказали что-то о почётности выпавшего на их долю задания, но видал он такой почёт знаете где?..

– Послание от Ротрама, – чуть более настойчиво повторил Арли.

– И? – Эмир направил остриё меча в грудь посыльному и полюбовался игрой света, а заодно испугом на лице оробевшего служки. – Ты хочешь туда, к ним?

Арли только сейчас сообразил, что его и в самом деле послали в лапы пленных великанов. Он почему-то по наивности предполагал, что те, к кому его отправили, сидят где-нибудь поблизости вот так же у очага и только и ждут его весточки.

– Мне нужно к толмачу Человрата, – сказал он уже не столь уверенно. – Где мне его найти?

– Вот уж понятия не имею, братишка, – усмехнулся Эмир. – Ты их там даже как-то по именам различаешь, оказывается. А для меня они все на одно лицо. Хочешь, сам поищи. Эй, пропустите его!

Все четверо стражей дружно поднялись с брёвен, служивших им лавками, двое остались стоять наизготовку, а двое других, повозившись с запором, приоткрыли дверь внутрь. Эмир гостеприимно указал Арли на темнеющий проём и снова занялся разглядыванием меча.

– Захочешь вернуться, пропуском будут служить слова, которые твой отец наверняка сказал твоей матери, когда ты родился.

– Какие?

– «Это не мой ублюдок».

Все гадко заржали.

Это было ужасно, страшно и совсем не честно, однако Арли привык все данные ему поручения доводить до конца. Он робко подошёл к двери и выглянул наружу.

Плотники сделали загородку «с хитринкой». Сразу за дверью они выстроили нечто вроде узкого коридора, через который крупным вражеским воинам приходилось бы протискиваться по одному, что лишало их возможности внезапно напасть на охрану.

Арли, обладавший более скромными размерами, без труда, хотя и очень медленно миновал проход и оказался стоящим у подножья пологого склона, сплошь уставленного шатрами и озарённого пламенем нескольких больших костров.

Дверь за спиной предательски захлопнулась.

Как всегда, отправляясь с поручением, Арли знал лишь две вещи: кого искать и где искать. Однако прежде ему никогда не приходилось заниматься этим в стане врага, который ещё накануне был вооружён и занят тем, чтобы свернуть шею как можно большему числу таких, как он. К тому же, это был враг, не знавший его языка.

Арли понимал, что послали его к тому, кто считается здесь главным или одним из главных. Но означало ли это, что его шатёр располагается где-то там, в центре, поближе к кострам? Или у них тут всё наоборот?

– Везник, – сказал он как можно внятнее и спокойнее, подойдя к первой группе воинов.

У них отобрали оружие, но некоторым оставили доспехи. Сидя, они казались того же роста, что и стоявший в нерешительности Арли. Приключения гнома в стране великанов, подумал он, представляя себя со стороны. При этом нос его ловил приятные запахи, смешанные с запахом костра, и это несколько его успокаивало.

Ему что-то ответили, однако он не понял ни слова, среди которых имени «Везник» точно не было.

Стараясь не вызывать лишних подозрений, он молча двинулся дальше и повторил попытку у следующего костра.

– Везник? – переспросил человек в подозрительно розовой повязке на голове и быстро заговорил, обращаясь к сидевшему рядом, по виду, своему младшему брату, на голове которого утвердительно покачивалось нечто вроде зелёного гнезда.

Арли терпеливо ждал.

Когда всё необходимое было сказано, человек с зелёным гнездом резко свистнул, и из темноты к костру юркнул третий из братьев, единственным отличием которого был жёлтый цвет этого странного головного убора. Он почтительно выслушал короткое указание, бросил на Арли косой взгляд и сделал знак, чтобы посыльный следовал за ним.

Не задавая вопросов и даже не оглядываясь, он торопливо провёл Арли между шатрами и кострами куда-то вбок, поближе к стене, на верхотуре которой виднелись наблюдавшие за пленниками тени стражников, и оставил стоять перед очередной группой великанов, ткнув пальцем в одного из них, далеко не самого высокого, зато выделявшегося странной шапкой, плотно облегавшей голову подобием чёрных лоскутков. Только приглядевшись, Арли понял, что это никакая не шапка и что человек совершенно лыс, а голова его просто густо разрисована причудливыми знаками. Ротрам говорил, будто Везник понимает язык вабонов. Настало время в этом убедиться.

– Я принёс важное послание, – перешёл к делу Арли.

Все собравшиеся удивлённо оглянулись на него. Лысый что-то сказал им и улыбнулся.

– Послания всегда важны. На словах или на письме?

А он неплохо выражается, подумал Арли, доставая из-за пазухи и протягивая Везнику скреплённый сургучной печатью коротенький свиток. Везник разломил печать и пробежал по тексту прищуренным взглядом. Потом развернул свиток на свет от костров и перечитал. Лицо его заметно преобразилось. Казалось, даже рисунки на лысине посветлели.

–Отомкнут лаз за Рокоча, – торжественно объявил он остальным и поспешно поднял руку, призывая к соблюдению тишины и порядка. – Хорошие вести, посыльный. Хочешь с нами отужинать?

– Нет, благодарю. Каков будет ответ? Я спешу обратно.

– Похвально. Передай тем, кто тебя послал, что мы признательны за сведения и помним нашу договорённость. Сто человек будут готовы завтра рано утром.

Сказав это, он словно забыл о существовании посыльного и вернулся к заметно ожившему разговору.

Только добравшись до узкого коридора, Арли облегчённо вздохнул и перестал ждать удара ножом в бок. Протиснулся до двери и решительно ударил несколько раз кулаком.

– Пропуск! – крикнули с той стороны.

– Это… это не мой ублюдок, – вспомнил он унизительную фразу, придуманную сотником. – Отворяйте!

– Нам тут и без тебя хорошо.

– Отворяйте!

– Чего-чего?

– Меня Тиван ждёт. Живо!

Имя подействовало. Скрипнула щеколда, и дверь открылась. И снова ровно настолько, чтобы пропустить его наружу.

– Гостинцы принёс? – поинтересовался Эмир, показывая зубы.

Арли отмахнулся и пошёл восвояси. На сегодня, твёрдо решил он, с поручениями покончено. Передам слова Везника и домой, к Ильде. После такого напряжения не грех и расслабиться. Все нормальные люди победу празднуют, а я что, рыжий?

Он так задумался, что не заметил, как над замком, над Бехемой, а затем и над Пограничьем бесшумно пронёсся большой огненный шар.

– Это звезда, – объяснила Шелта своему заплакавшему от неожиданности сынишке. – Она не сделает тебе ничего плохого. Наверное. – Она перевела взгляд на удивлённо открывшую рот Мев.

У соседей справа и слева заржали ворованные лошади.

– Где? Где!? – верещал Том, выскакивая на улицу на зов сестры. Он был в одной рубашке, и Фелла затолкала его обратно:

– Всё, улетел, марш в дом!

Тангай оглянулся, но ничего не сказал. Он в одиночестве возвращался с и без того поразительными вестями к Гверне и Велле, так что яркий всполох за спиной хоть и вывел его из раздумий, никакого летающего шара Тангай уже не заметил.

– Что они так шумят? – поинтересовалась Пенни, неохотно отрываясь от губ Гела.

– Кричат, что Огненный Бог вернулся.

– Разве не ты – Огненный Бог?

– Это старая легенда. Как-нибудь я тебе её расскажу. Спи.

Гийс, который как раз вышел на улицу подышать морозным воздухом, мог наблюдать оранжевый шар на протяжении всего его полёта. Он сразу вспомнил, как видел нечто подобное в тот вечер, когда им с Хейзитом велели в спешном порядке покинуть строительство печи и ретироваться в Вайла’тун. В тот вечер, который стал для него началом взлёта и падения…

– А я тебе говорю, что это из замка что-то запустили! – заверил Роя Стивола его не менее пьяный от радости нежданной встречи дружище Натмит, брегон из спалившего вражеские обозы отряда Варрана и, похоже, единственный, кто чудом после этого уцелел. Они столкнулись лицом к лицу, когда помогали подбирать раненых и убитых у Бехемы и с тех пор не расставались, отмечая свою новую жизнь бесконечными возлияниями крока и громкими призывами идти рубить головы предателям фра’ниманам.

– Вот бы нам тогда такую штуковину! – восторженно согласился Рой Стивол. – Жахнули из неё по повозочкам, и никуда бы ходить не пришлось.

– И все бы сейчас были живы, – сморгнул слезу бывалый вояка, тщетно пытаясь выбраться из сугроба, куда завалился, кружась следом за огненным шаром.

– Мы отомстим. – Рой Стивол протянул ему руку, но сам не удержался и повалился в мягкий снег. – Только сперва давай что-нибудь споём.

– Что это было? – спросил Скелли, разглядывая спину сына, приникшего к узкому окошку башни. – Пожар?

– Огненный шар, – с неохотой ответил Сима, потирая живот в том месте, где стала ныть затянувшаяся было рана. – Отсюда ничего толком не видно. Когда твой Мунго нас выведет?

– Когда я снова смогу ходить, а ты научишься думать, а не молоть языком, балбес!

– Этого не может быть! – воскликнул Гаррон, ища поддержки у Дэки. Они стояли на стене замка и ждали, вынырнет ли странный летун из-за макушек Пограничья. – Если только это не огромная птица, которой подожгли перья.

– Нет, это не птица. – Дэки напряжённо думал. – В детстве мне рассказывали, что иногда с неба падают камни.

– Падают! Но не летают!

А в это самое время по крепкому ещё льду обводного канала бродила с воздетыми руками сумасшедшая прорицательница Закра. Развевающиеся на ветру пестрые платки делали её тоже похожей на бескрылую птицу. Упираясь верхней губой в кончик крючковатого носа, она поднимала маленькое морщинистое лицо к перемигивающимся в чёрной вышине звёздам и громко повторяла два засевших в её спящем сознании слова:

– Герои вернулись! Герои вернулись!