Первой мыслью Ротрама было предположение, что сбылись его худшие опасения, и к ним в терем пожаловали виггеры, присланные замком, который узнал о ночном происшествии с убитым фра’ниманом.

– Сколько их? – на всякий случай уточнил он, сбрасывая полотенце и поспешно просовывая руки и ноги в привычную одежду, теплую, влажную и распаренную.

– Никто в точности не знает. Целая тьма, – мямлила Шори, кусая губу.

– Тьма? – Он прислушался. – И где же они?

Девушка неопределенно махнула ножом куда-то за спину.

– Там…

– Во дворе что ли? Говори складно!

– Не во дворе… там…

Ротрам бросил уже сосредоточенный и почти спокойный взгляд на Кади. Та смотрела на него взволнованно, однако, без страха. Молодец! Никогда нельзя терять самообладания.

– Шори, помоги ей одеться и отведи к себе. Когда я выясню, что к чему, зайду за вами. Кади, будь с ней.

– Хорошо. А с тобой мне пойти нельзя?

– Нет, – отрезал он, слишком хорошо понимая, что не должен раскисать. Даже когда все силы остались в ней и хочется просто лечь и заснуть. – Нет, я приду скоро. Ждите. И никуда не высовывайтесь.

На улице его разом охватил жгучий холод. Солнце было уже довольно высоко, по синему небу ходило несколько белобоких туч, и снег под ногами не хрустел, как на сильном морозе, а скорее причмокивал, подтаивая. Не успевшая просохнуть одежда липла под шубой к телу и заставляла ёжиться.

Он побежал к главному входу, чтобы оттуда подняться под самую крышу, выше крыши, на дозорную башенку, где сейчас, как он мог заметить с земли, уже собралось несколько человек, кроме несших там дневную службу сторожей. Они смотрели куда-то в сторону, тянули руки и о чём-то спорили, перебивая друг друга.

При входе он наткнулся на выбегавшего навстречу Биртона. Близко посаженные глаза последнего сверкали нехорошим огнём.

– Ты уже знаешь?

– Слышал. Пошли со мной, сверху поглядим.

– Видел уже, – буркнул Биртон. – С меня хватило. Я к своим. Нужно всех предупредить. Потом вернусь. Пересечёмся ещё.

– Что там?

– Увидишь…

Пока он стремительно поднимался по лестнице, в груди предательски стучало, голова кружилась от мельтешни неуловимых мыслей. Неужели случилось то, чего все боялись? Неужели шеважа отважились выступить войной? Зимой? Кто бы мог подумать! Или это не шеважа?.. Ведь были же не так давно разговоры о том, что какие-то странные всадники напали на строителей большой печи возле глиняного карьера. Никто тогда не стал их преследовать. Решили просто свернуть строительство и разойтись по домам. А надо было бы. Просто так из ниоткуда всадники не появляются.

Сверху поспешно спускались кое-кто из вчерашних гостей. Кажется, этого бледного зовут Уверт, он помощник главного рудокопа. Рядом с ним семенит Вори. Оба явно напуганы, хотя пытаются этого не показывать.

– Остальные уже ушли? – машинально спросил он, хотя сейчас их ответ очень мало его интересовал.

– Благодарим за постой, вита Ротрам. Да, вы правы, мы расходимся. Надеемся, наши договорённости останутся в силе.

– Я тоже.

Он продолжал восхождение, не оглядываясь.

На третьем ярусе главная лестница заканчивалась. На крышу, точнее, на дозорную башню можно было попасть по приставной. Она ждала его в конце коридора между двумя комнатами, где они накануне так хорошо поговорили и отдохнули. Теперь по коридору гулял холодный сквозняк, потому что те, кто сейчас шумели на крыше, в спешке забыли закрыть за собой люк.

Он тоже забыл обо всём, когда выбрался на промозглый ветер и с трудом перевёл дух. Уже не тот возраст, чтобы по лестницам бегать. Раньше бы этого подъёма даже не заметил. Сейчас же в глазах темнело и хотелось на что-нибудь присесть.

Вместо этого он остался стоять, как стоял, обратясь лицом навстречу ледяным порывам и не замечая слёз, которые ветер выдавливал из глаз и размазывал по щекам.

Вдали, почти у самого горизонта, очерченного сверкающими водами Бехемы, разлилась огромная чёрная лужа. Она зыбилась странными разноцветными переливами, никуда не двигалась, но заполняла собой всё пространство между рекой, опушкой Пограничья и тем местом, где высились останки недостроенной печи. Чёрная лужа была живой и страшной. Потому что, протерев слезящиеся глаза и зажмурившись от яркости лежащего на крышах снега, Ротрам явственно различил, что это никакая не вода и не тень от леса, а невиданное доселе скопление всадников, лошадей, повозок и реющих над ними длинных флагов.

– Гости пожаловали? – услышал Ротрам собственный голос.

Только тут он заметил, кто стоит рядом: Бокинфал, двое дозорных, имена которых внезапно вылетели у него из головы, и Фелла. Девушка сегодня была как-то особенно хороша, дышала глубоко, смотрела, не отрываясь, на далекое полчище, и Ротраму даже показалось, что она улыбается. Она была с непокрытой головой, как и Бокинфал, и ветер иногда украдкой переплетал их длинные волосы.

– Плохи наши дела, – ответил один из дозорных, сдвигаясь в сторону, чтобы дать Ротраму побольше места. – Это не шеважа, а не поймешь кто.

– Великаны, – поддакнул второй. – Такие здоровенные, что мы их отсюда разглядеть можем. Я думал, народ сказками балуется. Ну, в смысле про ту стычку у карьера. А теперь сам вижу. Жуть. Смотреть не хочется.

Ротрам покосился на него и признал крепыша Нола. Как ни странно, в его словах не было страха. А вглядывался он вперед, скорее, с интересом, нежели с трепетом. Разве что арбалет по привычке держал наперевес, будто в случае чего был готов стрельнуть в недосягаемого врага. Пока недосягаемого.

– Здесь дожидаться будем или навстречу пойдем? – смачно сплюнул первый. Ротрам вспомнил и его имя – Логен. Широкая борода его заиндевела и казалось, вот-вот переломится.

– Чему вас только в сверах учили, – не сдержался Бокинфал, косясь на Феллу. – Тебе лишь бы выдвинуться на врага да мечом помахать. Но ты ведь сам видишь, что это не дикари лесные. В чистом поле они нас как кошек потопчут. Так что придется делать вид, что мы на заставе сидим, и оборону занимать. Таким порядком нас не сразу всех перебьют. Что будем делать, вита Ротрам?

– Ты и сам всё, похоже, знаешь. Отбиваться будем, если что.

– Если что? – переспросила Фелла.

– Если вся эта каша на нас попрёт, – без улыбки пояснил Бокинфал. – Думаю, это произойдет скорее, чем нам хотелось бы. Так как решим, вита Ротрам? Ни про что такое я никогда в летописях не читал, а если читал, то сейчас не упомню. Обычно мы нападали, если уж нужда заставляла. Видать, пришло наше время ответ держать.

– Интересно, есть у них огонь? – задумался вслух Нол.

– Ещё как есть! – снова сплюнул Логен. – Ты что, костров не видишь?

– Тогда нас пожгут…

Ротрам отвернулся и теперь смотрел на замок.

Башня Меген’тор непоколебимо высилась над высоченными каменными стенами. Хорошо было видно, что на стенах полным-полно людей, по большей части воинов. Он никогда не предполагал, что их так много. В обычное время лишь два-три дымка в небо поднималось – там, где дежурили дозорные. Сейчас вместо них горел один-единственный костер – на верхушке Меген’тора. Столб дыма вздымался к самым облакам, словно не замечая порывов ветра. Над заснеженным Пограничьем ему беззвучно вторили один, два, восемь, десяток таких же дымов, казавшихся отсюда слабенькими струйками. О появлении врага уже знали во всём Торлоне. Только что это могло изменить? Даже если все эльгяры со всех застав разом пожалуют домой, побросав свои укрепления на радость шеважа, их не хватит, чтобы противостоять этому грозному воинству. Пожалуй, Бокинфал по большому счету прав: собираться в кучу и идти на врага будет глупо. Очень хорошо, если в замке это тоже понимают. Ракли наверняка отдал бы команду «собираться в один кулак и крушить гадов», он любил храбрые решения и открытые поединки, но его уже давно как нет, можно сказать, к счастью, а нынешние военачальники пока только тревогу поднимают – старую солому жгут. Бросили бы клич, было бы по меньшей мере два дыма. Значит, выжидают. Им-то там за стенами хорошо. Чтобы к ним прорваться, неприятелю, кем бы он ни был, придется преодолеть живой заслон из множества домов и домишек, хозяева которых непременно окажут посильное сопротивление. Правда, если враг коварный и сметливый, то Нол может оказаться прав: стая огненных стрел – и заслон сам собой падёт вместе с защитниками. До сих пор их тут спасало только то, что единственный извечный враг, шеважа, не умели пользоваться огнём. Не так давно они научились, но ещё не до конца раскусили все его прелести, а тут как раз зима подоспела, так что им пока не с руки покидать Пограничье и нападать на Вайла’тун. Эти ребята посерьёзнее будут. Действительно, крупные по виду. Не великаны, конечно, у страха глаза велики, но крупные. Эх, жаль, что Хейзит не успел осуществить свою такую простую и нужную задумку! Сейчас бы у них уже и печь была, и камней глиняных вдоволь. Можно было бы чуть ли не весь Вайла’тун каменной кладкой обнести да избы начать перестраивать, чтобы их так просто огонь не взял. Не сложилось. Шилоху тоже не один день понадобится, чтобы производство наладить. Если у него вообще что-нибудь из этой затеи выйдет. Что ж, придётся отбиваться, как получится.

– Здесь останемся, – сказал Ротрам, ободряюще кивая Фелле. – Пойдут на нас, всех разом не перебьют, это точно. Посражаемся. Нам, кажись, не привыкать.

– Тэвил, – в третий раз сплюнул Логен, попав себе на бороду. – Хорошо, что у меня никого нет.

Да уж, можно только позавидовать, подумала Фелла, кутаясь в шубку и осторожно спускаясь по лестнице в теплый по сравнению с улицей дом. В том, чтобы ни за кого, кроме себя, не нести ответственность, есть определенная прелесть. Пока был жив отец, она тоже могла себе позволить жить собственными чаяниями и заботами, но с некоторых пор всё изменилось, ей пришлось быстро повзрослеть и сделаться опорой прежде всего для своего непутёвого брата. Который даже сейчас неизвестно где носится.

– Ты не знаешь, куда спрятался Том? – оглянулась она на спускающегося следом за ней Бокинфала.

– Думаю, он никуда не прятался. С утра был с нашими. Валбур его в беде не оставит.

Валбур. Хороший парень. Том в него просто влюблён. Они на удивление быстро спелись. Да и поёт он, кстати, как выяснилось, недурно. Даже нехорошо, что она к нему совсем равнодушна, чего, однако, не спешит показывать, чтобы не огорчать беднягу. Варежки вот подарил тёплые. Греют хорошо. Жаль, что после этой ночи она нигде не может шапчонку найти, которая к ним прилагалась. Обидно. Надо будет ещё поискать. Судя по всему, время есть. Если Биртон не пошутил, как он иногда это любит, их с Томом приглашают остаться здесь на неопределенный срок. О причинах Биртон упомянул, но она его не очень поняла. Кроме того, что ненавистный ей фра’ниман будто бы мёртв. Если так, то поделом ему. Если бы давеча не подоспела неожиданная помощь, его люди наверняка расправились бы с ними. Намерения и ножи у них были весьма красноречивыми. О чём это я? Всё, что происходило до сих пор – в далёком прошлом. С крыши она только что видела их ближайшее будущее. По сравнению с теми всадниками самый жуткий фра’ниман может показаться невинной душкой. Если только, если только…

– Ты поможешь мне найти Тома?

– И даже не потребую за это поцелуя, – поклонился Бокинфал.

– Мы пойдём к твоим собратьям?

– Не в том смысле, в каком мне бы того хотелось, но отчасти ты права: теперь моими собратьями стали грубые вояки и драчуны, а не те добронравные и размеренные господа, которые умели с таким вдохновением сражаться писчими палочками и кожаными рукописями.

– Ты разве не рад, что сменил оружие?

– Это случилось само собой, помимо моего желания. Оказалось, что я гожусь не только на то, чтобы записывать ход событий, но и по мере сил и наглости влиять на него. Ты куда?

– Погоди, мне нужно кое-что проверить.

Фелла забежала в свою недавнюю спальню и придирчиво пересмотрела все шкуры на широкой кровати, потом обследовала пол и углы, и, в конце концов, отыскала свою миленькую вязаную шапочку только тогда, когда удосужилась заглянуть в мешок, где хранились линги.

– Нашла. Можно идти.

Несмотря ни на что, ей было приятно сознавать, что своим теперешним видом она доставит Валбуру удовольствие. Для неё он был куда милее и приятнее, чем тот же Кендр, приятель Биртона и торговец оружием, который на недавнем дне её рождения решил, что ему по праву гостя всё позволено и попытался навязаться к ней в собеседники аж до самого утра. Конечно, все гости остались у них ночевать – не выгонять же их на холод, но это был отнюдь не повод забираться к ней под одеяло. Кажется, она его больно стукнула, после чего охотно извинилась, однако Кендр понял свою ошибку и больше рук не распускал.

О чём это она? При чём тут Кендр и её строгие привычки? Мужчины сейчас должны интересовать её разве что как храбрые защитники. На улице такое творится!..

Линги она решила оставить в комнате. Если они никуда не уходят, зачем таскать их с собой?

Воины толпились во дворе перед главным теремом. Ей бросился в глаза сухопарый лысый старик с седой бородёнкой. При виде Бокинфала он громко окликнул его и велел больше не пропадать. Она не могла не заметить, что её внезапное появление вызвало в мужчинах знакомое волнение. Некоторые помрачнели, другие, наоборот, восторженно заулыбались, третьи в смущении отвернулись. Все они были рослые, плечистые и на редкость легко одетые. От непокрытых голов поднимался пар.

Бокинфал оказался в центре внимания. Он видел то, о чём они, судя по всему, только что услышали и ради чего побросали свои занятия.

– Фелла! Ты была на башне? – Ей под ноги выкатился Том. – Их там много?

– Очень, – призналась она и поискала глазами Валбура, с которым последний раз разговаривала накануне вечером. Едва ли сейчас подходящее время, чтобы благодарить его за избавление от злосчастного фра’нимана, но ей захотелось увидеть его простое открытое лицо и хоть на время почувствовать себя в безопасности. – Ты знаешь, что мы тут остаёмся?

– Остаёмся? Вот здорово! Здесь нам ничего не угрожает. Смотри, какие у меня теперь друзья! Кого хошь поломают! Валбур!

А тот уже стоял радом и взирал на Феллу исподлобья, явно стесняясь посторонних.

Тем временем Бокинфал оказался, если так можно выразиться, во втором центре внимания: друзья по оружию обступили его плотным кольцом и о чем-то оживлённо переговаривались, вероятно, выясняя положение неведомого врага и прикидывая свои дальнейшие действия. Том, как ни странно, остался с сестрой, а Валбур, кивнув ей, присоединился к ним.

– Ты уже слышал про Улмара? – спросила Фелла и удивилась выражению на довольном лице брата. – Слышал?

– Кое-что. Теперь ты свободна.

– Ну, не совсем. Ротрам нас приютил пока, но ты же знаешь, что нам до конца ни на кого нельзя полагаться…

– … кроме нас самих.

– Вот именно. Обещай мне, что не будешь делать никаких глупостей и никуда отсюда не сбежишь.

– А куда и зачем не бежать?

– Том, ты меня понял! Кстати, где ты ночевал? У Валбура?

– Да, у ребят. У них там много общих комнат. Показать?

– Как-нибудь в другой раз.

– Ну, вообще-то, если ты хочешь быть в безопасности, то тебе тоже лучше держаться к ним поближе. Знаешь, какие они тут все силачи! Я поднять эти штуковины не могу, а они ими перебрасываются. Я тоже хочу быть сильным. Мы надолго здесь останемся?

– Если бы я знала. – Она пожала плечами, продолжая краем глаза следить за мужчинами. – Ты ведь понимаешь, как всё может в любой момент обернуться? Там такое воинство против нас собралось, что нам, похоже, несдобровать…

– Я тоже хочу посмотреть! Я мигом!

Том сорвался с места, и она не успела его ни за что ухватить. Голова у сорванца всегда работала быстро и непредсказуемо.

Внезапно оставшись совершенно одна, Фелла в нерешительности огляделась. Она представила себе, что может произойти, если те могучие всадники перестанут топтаться на месте и получат приказ атаковать Вайла’тун. Смогут ли Стреляные Стены их остановить? Справятся ли с врагом мерги и считавшиеся до сих пор непобедимыми сверы? Она не знала. Она надеялась. Сейчас она особенно остро почувствовала себя женщиной. Потерянной и одинокой. Обремененной заботами, которые очень хотелось бы переложить на других. Чтобы разобраться наконец-то в себе и принять какие-нибудь важные для дальнейшей жизни решения. Разумеется, она размышляла об этом и раньше, но сейчас, похоже, наступило особое время. У неё нет никого, кроме младшего брата, и если с ним что-нибудь случится, она понятия не имеет, сможет ли это пережить. Он, единственное, что у неё осталось от той прежней радостно-безрассудной жизни, когда были живы их родители. До сих пор им с Томом просто очень везло. То, что сегодня утром рассказал ей Биртон, сбивчиво, явно не договаривая, повергло её в тихий ужас, превозмочь который помог другой ужас – увиденного с высоты башни. Только сейчас до неё дошел смысл его слов «Похоже, эти выродки хотели принести тебя в жертву». Выходит, Улмар не просто сводил с ней счёты из-за того, что в своё время не добился ни благосклонности, ни денег. Кто-то ещё стоял за ним, кому она понадобилась для каких-то своих целей. Это означало, что с его смертью для неё может ничего и не кончиться. Но почему? Кто и чего от неё хочет? Где она оступилась? Кому перешла дорогу? Какая жертва? Для чего? Фелла слышала, что жертвы своим героям, которые и не герои вовсе, а просто предки, будто бы приносят дикари из Пограничья. Но ведь не на них же не покладая рук трудился Улмар. Героям вабонов жертвы не требовались. Тем более человеческие. Рукотворные требы в виде всяких вкусностей, пития да цветочных плетёнок не в счёт. Значит, тут что-то другое. От чего веяло чужим, холодным и страшным…

– Не замерзла?

Фелла настолько задумалась, что не заметила, как подошел Валбур. Остальные воины уже спешили во все стороны по своим делам, вернее, по тем делам, о которых они только что договорились.

– Твои подарки хорошо согревают, – улыбнулась она.

– Я рад…

– Ты уже видел, что там творится? – Она кивнула себе за спину.

– Нет. Том туда побежал?

– Слушай, я как раз хотела тебя попросить. Понимаю, что у тебя забот хватает, но ты мог бы за ним присмотреть?

– Ротрам вас не выпускает?

– Предложил остаться. Ты тоже считаешь, что так лучше?

Он смотрел на неё вопросительно и молчал. Она легко читала его мысли по взгляду и ждала.

Валбур видел перед собой красивую девушку, с виду совершенно не потревоженную только что обрушившимися на них вестями. На её месте он бы сейчас, вероятно, заламывал в отчаянии руки и прятался в тереме, скуля и стеная от ужаса перед слишком очевидным грядущим, а она стоит тут и спокойно разговаривает с ним, будто ничего ровным счетом не происходит. Даже самому стыдно становится за первую волну паники, которая накатила на него, когда он впервые услышал крики дозорных. Наверное, он слишком отчетливо, в отличие от неё, представлял себе, как пронзается грудь кинжалом, как выплевывается из раны густая кровь, как топор разрубает орущее лицо, как хрустят ломающиеся кости и как только что живой человек превращается в безвольную, но уже никому не нужную куклу.

– Я считаю, мы все должны держаться вместе, – сказал он, отворачиваясь. – Если тебе что-нибудь понадобится, можешь на меня положиться.

– Это я знаю.

Он воспрянул духом и замешкался, хотя явно собирался уходить.

– Вон там, на углу, слева, дверь к нам. Том может у меня ночевать, как этой ночью. Он хороший парень растет, смелый. Я его в обиду не дам, не переживай. Трудно сказать, где теперь безопаснее, в тереме или у нас, но ты, если будет желание, можешь тоже сюда перебраться. И к земле ближе, и теплее поди.

– Что вы решили делать? – спохватилась она, заодно меняя тему.

– Будем ждать. Дозорные, если что, дадут нам знать, когда и куда враг направится, а мы встретим его на стенах. Тут многим не впервой. Думаю, на день-другой осады нам силёнок хватит.

Ей вспомнилось черное переливающееся пятно вдали, и она с грустной улыбкой покачала головой.

– Такую толпу этот забор не остановит. Их там очень много.

– Эй! Я тут! Смотрите!

Это махал руками и кричал им с башни ликующий Том. Он ещё никогда не забирался так высоко. Даже деревья, по которым он ловко лазил, когда они с отцом ходили ловить белок в Пограничье, казались ему сейчас маленькими кустиками. Отсюда открывался поразительный вид на весь Вайла’тун. Да что там Вайла’тун – на весь Торлон! Страна башен! Он впервые видел за раз столько дымов. Дымы поднимались живыми столбами к небу повсюду. Даже над замком, увенчанным могучей башней, карабкался вверх густой поток дыма, гордо показывая всем свою мощь в противоборстве с порывам бездумного ветра. У Тома от восторга перехватывало дыхание. Он кашлял, смахивал с глаз непрошеные слёзы и жадно смотрел вокруг, пытаясь запечатлеть в памяти эту поразительную картину отваги вабонов и грядущей сокрушительной победы. Победы над теми, кто отважился покуситься на их свободную жизнь и теперь топтался в нерешительности там, на белом заснеженном поле. Горстка непрошеных гостей, возомнивших, будто им по силам запугать Тома и его новых друзей. Теперь, когда они с Феллой больше не одни, он ощущал себя так, как должны были ощущать себя легендарные герои, в честь которых по всему Вайла’туну воздвигались каменные луковицы беор и которые сумели своими делами заслужить вечную память в сердцах потомков. Сегодня настал их черёд. Сегодня они должны будут доказать, что не напрасно сложили свои храбрые головы Адан, Дули, Кедик, Лаирт, Оган, Эриген, Рилох и многие другие. Сегодня им предстоит лицом к лицу встретиться со своими страхами, с неведомым врагом (поскольку даже Том отчетливо видел, что это грозное воинство не может быть сборищем лесных дикарей), врагом, не убоявшимся зимней стужи и пришедшем помериться с ними силами. Они готовы вступить в спор. Они…

Он отвернулся от очередного порыва обжигающего ветра и глянул в противоположную сторону. Там, где постройки становились всё реже и реже, переходя в холмистую равнину с одинокими избами и жиденькими перелесками, он с изумлением увидел медленно, но непоколебимо приближающуюся людскую массу, безмолвную и нестройную, без флагов и устрашающих криков, вооруженную кто чем, по большей части топорами да вилами, угрюмую и неотвратимую. Стоявшие рядом с Томом дозорные не сразу, но тоже заметили их.

– Фолдиты! – крикнул один, смачно сплёвывая.

– Откуда они узнали? – поразился второй. – Чтобы досюда дойти, им нужно было выступать ещё ночью. Ну, дела!

– Да уж, в самый раз подоспели.

– Не понимаю я чего-то…

– Брось, Нол, теперь это уже неважно. Надеюсь в замке видят то же, что и мы. Гляди, сколько там воинов по стенам околачиваются. Если не побоятся с фолдитами объединиться, мы этим чёрным гадам покажем!

– Кто бы сомневался!

Том их не слушал и не пытался понять, что происходит. Его острый взгляд даже на таком расстоянии различал в разношерстной толпе отдельных её представителей и убеждался в том, что едва ли эта своевременная подмога произведет на врага должное впечатление. Фолдиты, насколько он знал по рассказам знакомых, не понимали толка в хорошей драке. Они с утра до ночи только тем и занимались, что копались в земле, и не умели ничего, кроме как вспахивать поля тяжелыми плугами да разводить всякую живность. Что они смогут своими вилами? У Пограничья собрались полчища всадников, закованных в броню. Они перетопчут большую половину фолдитов одними только конями.

Действительно, странно… Только что ему казалось, будто враг не спроста мешкает, что ему несдобровать перед доблестными защитниками Вайла’туна, а теперь, когда на подходе вот она, нежданная помощь, он внезапно начинает осознавать всю слабость их теперешнего положения. Нет, сам он не боится, он просто осознаёт. Фелле понравилось бы. Она считает его безрассудным. Думает, он ещё не вырос из детских забав. Нет, она ошибается.

– Том, спускайся оттуда! – окликнула его крохотная с такой высоты сестра, не подозревая, какая перемена только что произошла в его озябшей душе. – Не лучшее время, чтобы простужаться!

В отличие от него, она ещё не знала о подходящих силах фолдитов, точно также как он не имел ни малейшего представления о том, что происходит в это самое время в разных уголках Торлона.

Ротрам гладил волосы лежавшей у него в объятьях Кади и думал, правильно ли он поступил, отправив в замок тайного гонца.

Хоуэн как раз подходил к своему дому, собираясь покинуть его, теперь уже навсегда.

Шори, превозмогая страх, помогала на кухне раскрасневшейся Маре готовить никем пока не отменённый обед.

Валбур смотрел на Феллу и понимал, что должен сказать ей что-то очень важное.

Мев заливала горячей водой смрадные пеленки и поглядывала через плечо на подругу. Шелта купала сына и тихо напевала.

Эша, подруга Феллы, плакала, потому что весть о готовящемся нападении застала её врасплох, и она догадалась, что сегодня Буллона ей не дождаться.

Другая её подруга, Дэлсин, напротив, находилась в обществе обоих братьев, но от этого ей не было легче. Смирл заявил, что они обязаны что-нибудь предпринять, кроме бегства. Пент уточнил, что видел, как их соседи уже собрались и потянулись в сторону замка. Имело смысл последовать их примеру.

В каркере, где совсем недавно сидел Валбур, стояла странная тишина. Никто не просил выпустить его на свободу, никто не бил кулаками в дверь. Казалось, даже воспоминания об узниках покинули это злосчастное место. Неизменной оставалась только вонь от испражнений да двух-трёх разлагающихся трупов.

Кендр чувствовал себя на седьмом небе. Торговля никогда ещё не шла у него так бойко. Краем глаза он замечал, что столпотворение коснулось и его любимых конкурентов. Как будто весь рынок решил во что бы то ни стало вооружиться. Торговцы посудой уныло наблюдали за происходящим. А некоторые, заразившись настроениями толпы, покинули свои лавки и тоже тянули жадные руки к пустеющим прилавкам с дорогущими мечами и изящными, прочными кольчугами. Других уже просто не осталось.

Закра, сумасшедшая прорицательница, бродила по колено в снегу, засыпавшему лёд так полюбившегося ей в последнее время канала и роняла капли крови из пореза на ладони, приговаривая:

– Красный снег! Красивый снег!

Сейчас никто не обращал на неё внимания.

Санка, маленькая подружка Тома, хныкала, потому что строгая мать запретила ей сегодня выходить на улицу, и теперь она была вынуждена сидеть взаперти и играть надоевшими тряпочными куклами. Ей очень хотелось пойти на соседнюю горку, где вчера они с ребятами так замечательно провели весь вечер.

В это же самое время в Обители Матерей привратница Дагна, молодая и статная, с длинной, гибкой спиной и широкими плечами, на которые двумя змеями-близняшками спадали туго заплетенные русые косы, опускала тяжелый мост через ров. Проехать по нему готовились многочисленные санные подводы, в которых сосредоточенно молчали её подруги, гардианы, получившие приказ Матери Синей башни почти в полном составе отправляться на помощь защитникам Вайла’туна. Сама Кармита сидела сейчас под землей, в Силан’эрн, Зале молчания, слушала допущенных сюда матерей, прятала морщинистое лицо под капюшоном и терзалась сомнениями о том, правильно ли поступила, безропотно согласившись оставить Обитель почти без возможности самостоятельно обороняться. Ослушаться она не могла, ибо таково было распоряжение Самого, восседавшего на своем обычном месте в глубокой нише и безучастно прислушивавшегося из-под алого капюшона к потерявшим смысл спорам.

По коридорам подземелья бегали крысы, потревоженные начавшимся здесь с недавних пор оживлением. Множество ног торопилось в обе стороны, точнее, во все стороны, куда бы крысы ни пытались улизнуть, предпочитая темень и тишину слепящему свету факелов, шуму возбужденных голосов и поднятой с пола пыли. Откуда крысы сбежали окончательно и где не рисковали показывать свои принюхивающиеся носики так это от остававшихся незапертыми дверей в съестные подвалы Меген’тора, главной башни замка. Здесь исчезало и появлялось большинство суетливых ног.

Скелли, главный писарь, добровольно заточил себя в одной из коморок и оттуда прислушивался к происходящему в тускло освещенной зале, где остальные писари выслушивали приходящие отовсюду доносы о текущем положении вещей и заносили эти сведения в специальные свитки, которые ему самолично предстояло впоследствии просмотреть, выбрать необходимое и передать в работу Оррику и Буртону, его доверенным летописцам, иногда лепившим непростительные ошибки, но зато обладавшим превосходным умением использовать всякие обтекаемые конструкции и обороты, зачастую приводящие читателя в некоторое недоумение по поводу смысла прочитанного, но зато позволяющие делать многозначительные выводы. Скелли не было страшно. Он прекрасно знал, что рано или поздно этим должно всё кончиться, и теперь ему казалось, будто он спит и видит не самый приятный сон.

Высоко-высоко над ним, на каменной стене замка, обращенной ко вражескому полчищу и промозглому ветру, кутался в свой легкий плащ Гийс. Он тоже не боялся того, что видел. И не только потому, что его окружали лучшие из лучших сверы и лучшие из лучших мерги. Он просто разучился бояться. Преодолев то, что преодолел он ценой своей совести и доброго имени, едва ли кто станет изматывать себя никчёмными мыслями о смысле жизни и последствиях её утраты. Появление непрошеных гостей он обнаружил одним из первых. Вглядываясь сейчас в реющие над головами далёких всадников длинные стяги всех возможных цветов, он думал о том, как бы на его месте поступил отец.

Отец был мёртв, он знал это наверняка, но после лютой смерти от родной руки Демвер Железный стал гораздо ближе к сыну, почти не отпуская его от себя и то и дело напоминая о своём незримом присутствии. Вот и теперь он стоял где-то рядом, одинокий, с залитой кровью грудью, и прятал под высоким воротником ликующую улыбку.

За его спиной, из маленького окошка на самой вершине главной замковой башни, носившей гордое звание Меген’тор, выглядывал насмерть перепуганный некрасивый юноша с вечно полуоткрытым ртом и сопровождавшими его повсюду дурными запахами лука и лежалого сена. Даже здесь, в замке, они не выветрились из его нарядной одежды, настолько роскошной и цветастой, что через неё хозяин заслужил прозвище Павлин. На самом деле Павлина звали Кадмон, он был сыном самого богатого человека в Вайла’туне и вот уже который день жил в этих стенах на правах будущего законного правителя. Мать сказала, что он станет им после того, как они с Анорой, этой не слишком привлекательной во всех отношениях девицей с белобрысой чёлкой, сыграют свадьбу. Лично он между этими двумя событиями никакой связи не наблюдал. Ему нравилось обитать в самой высокой во всём Торлоне башне, нравились открывающиеся отсюда виды, ощущение недосягаемости и безнаказанности, возможность не просыпаться с первыми петухами, которые здесь просто не слышны, служанки, ещё более сговорчивые, чем дома, одним словом, его устраивало всё, кроме двух перспектив: скоропалительной женитьбы и вида вражеского войска, угрожающего одним махом покончить со всем, к чему он привык в этой жизни. Если бы можно было выбирать, он бы даже остановил свой выбор на женитьбе, но, похоже, сейчас его мнение никого не интересовало.

В комнате, помимо него, была та самая Анора, общества которой он искал меньше всего, и могучий бородач Мунго, главный лекарь замка, только что зашедший её проведать после ночного промывания желудка. Анора как ни в чем не бывало возлежала, занимая собой постель, где, вероятно, были зачаты все предыдущие властители Вайла’туна и где Кадмон уже навострился принимать послушных его однообразным прихотям девиц. Она была частично раздета, хотя и меньше, нежели ей самой того хотелось, а Мунго своей ручищей ощупывал её мягкий живот и нашептывал увещевания в скорой поправке. Если только, разумеется, она впредь воздержится от употребления такого количества жареного мяса с черникой.

– В любом случае, – говорил он, – вам нужно сейчас больше пить.

– Похоже, скоро мы все напьемся, – буркнул Кадмон, отворачиваясь от поразившего его зрелища и закрывая окошко плотной внутренней ставней, обитой толстой подкладкой.

– Ты напустил холода, – обиженно упрекнула его Анора.

– Зато я увидел скорый конец твоим мучениям, дорогая.

– Напрасно вы её пугаете, – неторопливо заметил Мунго, отнимая руку от порозовевшего живота и без особого сожаления закрывая его одеялом. – Ничего страшного не произойдёт.

– Но вы даже не взглянули на них! – воскликнул Кадмон. – Там их столько, что когда они нападут…

– Но они же не нападают. – Мунго пригладил чёрную бороду, только сейчас в его взгляде, обращенном на юношу, проснулся некоторый интерес. – Когда дикая кошка хочет задрать лань, она не показывает себя раньше времени, а просто набрасывается на неё.

– Дикая кошка? – Анора с удовольствием повернулась на бок, отчего одеяло снова съехало с её бедра и показало бледную ягодицу. – Где вы её видели, Мунго?

– Если бы я её видел, то сейчас вряд ли разговаривал бы с вами, – усмехнулся лекарь, поднимаясь с постели. – В том-то и смысл настоящей охоты. Так что любуйтесь этим зрелищем, сколько захотите – они не станут нападать.

Кадмон не мог не заметить, что Мунго не обращается к нему ни по надлежащему статусу, ни даже по имени. Он вообще вёл себя с новыми хозяевами если не сказать, что вызывающе, то уж больно независимо. Словно чувствовал какую-то силу, которая в трудный момент поддержит его. Вероятно, решил Кадмон, провожая краем глаза высокую фигуру до дверей опочивальни, тут не обошлось без Скелли, которого не так давно Мунго вытащил из цепких лап Квалу. Что было правильным поступком с его стороны, поскольку если бы Скелли окочурился от подсунутого ему яда, вряд ли Кадмон сидел бы сейчас здесь и любовался глубокими узорами в виде диковинных растений и животных на обоих створах входных дверей, закрывшихся за лекарем.

Свет в опочивальню проникал через затейливый витраж высоко под потолком, больше похожий на распустившийся прямо в стене цветок, нежели на окно. Стоявшая под ним широкая кровать, была украшена высоким балдахином, который поддерживали четыре резные деревянные колонны. Тяжелый бархат спускался вниз со всех сторон плавными волнами и создавал впечатление, будто посреди помещения на всякий случай высится ещё один дом.

– Ты понял, какую кошку он имел в виду? – снова подала капризный голос Анора, решившая теперь укрыться одеялом по самый подбородок, словно стеснялась присутствия своего холодного суженого. – Я не слышала, чтобы в Пограничье водились дикие кошки.

Кадмон подошел к дверям.

– Вероятно, вот эту.

Он ткнул пальцем в оскаленную пасть изогнувшегося перед прыжком зверя, действительно, очень похожего на того ленивого кота, который припеваючи жил в доме его родителей, правда, крупнее его раз в десять, если судить по обступившим его деревьям, и едва ли таким же разборчивым в еде.

– От такой не убежишь, даже если её заметишь, – добавил он.

Они продолжали рассматривать узоры, когда одна из дверей снова приоткрылась и пропустила в опочивальню хрупкую фигурку хорошенькой служанки, которую Кадмон уже успел узнать по имени – Ильда. Ещё он знал, что у Ильды имеется самый что ни на есть настоящий муж, Арли, выполняющий поручения посыльного, а потому редко бывающий в замке. Во всяком случае, он никогда этого Арли ещё не видел да, собственно, и не стремился, довольствуясь обществом его неуступчивой жены.

Ильда принесла поднос с кружкой чего-то горячего, орехами и вареньем.

– Мунго сказал, что вы должны это выпить, – пояснила она неприятно удивленной Аноре, поставила поднос прямо на край постели и гордо удалилась.

– У них тут разве не принято стучать? – возмутилась девушка, сгребая орехи в горсть. – Она мне не нравится. Ты можешь от неё избавиться?

– Мама говорит, что я могу почти всё. – Кадмон почувствовал, что устал стоять, и присел рядом с подносом, заодно не давая уничтожить без своего участия все орехи.

– А тебе никогда не хотелось определить границы этого «почти»?

– Ты лучше не ешь, а пей.

Она послушно взяла кружку обеими руками и стала пить залпом, хитро следя за ним из-за края. В такие мгновения с ней бывало даже интересно. Ему не нравился её слишком вздернутый нос и жеманно опущенные уголки рта. Сейчас же, когда от всего лица остались только глаза, Анору можно было назвать загадочной и привлекательной. Если дойдет до свадьбы, надо будет ввести моду на женские маски, закрывающие нижнюю половину лица, подумал он.

– У тебя с ней уже что-то было?

– С кем?

– С этой служанкой.

– Я даже не знаю, как её зовут, – соврал Кадмон. – Не горячо?

Анора оставила его вежливый вопрос без внимания, грохнула кружку обратно на поднос и откинулась на подушки, делая вид, будто не догадывается об обнажившейся в глубоком вырезе правой груди.

– Ты боишься? – спросила она после короткой паузы.

– Чего? – Кадмон равнодушно смотрел на неё, думая с гораздо большим интересом о вражеском войске под стенами Вайла’туна, и это придавало его одутловатому лицу некоторое внутреннее напряжение, ошибочно истолкованное девушкой в свою пользу.

– Меня. – Она приподнялась на локтях, и стала видна вторая грудь-близняшка. – Ведь наши родители не зря позволили нам провести это время вместе. Я уже чувствую себя лучше.

– Рад за тебя.

– И всё?

– И за тот обед, от которого ты теперь не откажешься.

– Прекрати! Меня сейчас точно вырвет.

– Позвать служанку? Или ты уже соскучилась по Мунго?

– Он меня пугает.

– Кто? Мунго? Я бы по тебе этого не сказал.

– А правда, что он ведет свой род от самого Мали?

– Вполне может статься. – Кадмон наконец заметил обнаженную грудь собеседницы и, не сдержавшись, рыгнул. – Я никогда ни у кого не видел такого толстого носа.

– У него не нос толстый, а ноздри широкие.

– Невелика разница! Когда я его первый раз увидел, он показался мне уродливым дикарем, облаченным в нашу одежду.

– У дикарей волосы рыжие, а у него чёрные и кучерявые, как шерсть у баранов моего отца.

– Подходящее сравнение.

– Ты, похоже, вообще никого не любишь. – Она приняла ещё более соблазнительную позу. – Даже меня?

– Сейчас не самое подходящее время об этом спрашивать.

– Почему это?

– Ты понимаешь, что на нас напали? – Кадмон даже закрыл рот, так взволновала его эта мысль, от которой он успел немного отвлечься.

– Разве? – Анора легла на бок. – Кажется, я не слышу никакой борьбы. Единственные звуки – суета на стенах. Они там что, решили ждать и ничего не делать?

– А ты бы предпочла, чтобы все покинули замок и ушли на верную смерть в поле, навстречу этому лошадиному стаду?

– Мне всё равно. Лишь бы они дрались подальше отсюда.

Кадмон ничего не ответил. Что взять с такой дуры? Когда её, как свинью, будут резать, она, вероятно, попросит своих убийц лишь о том, чтобы заткнули ей чем-нибудь рот, чтобы она не слышала собственных криков. Неужели все женщины настолько тупы и безпечны? Нет, если к женщинам отнести его родную мать. Уж она-то бы сейчас точно знала, что и как делать. Не зря даже отец частенько слушается её советов или молча исполняет сказанное в приказном тоне. Его мать – не чета всем этим хоренам, которые словно для того только и созданы, чтобы быть послушными и безмозглыми подхалимками. Потому что он – сын Томлина, до недавнего времени – доверенного ростовщика Ракли, владевшего этим замком, а теперь – негласного повелителя всего Вайла’туна, да что там Вайла’туна – всего Торлона! Была, правда, ещё одна девушка, которая его не добивалась, и которую он сделал своей лишь на одну слишком короткую ночь. Но она теперь далеко, если вообще жива. Её звали Орелия, они с Анорой были подругами, но Орелия избрала другой путь, примкнула к беглому сыну Ракли и в один далеко не прекрасный вечер исчезла вместе с ним. Йедда, мать Кадмона, которая обо всём связанном с сыном прекрасно знала, успокоила его, сказав, что такая, как она, не достойна ни под каким предлогом входить в их древний род и что, скорее всего, её постигла в ледяных водах Бехемы заслуженная участь. Кадмон в душе с ней не согласился. Ему бы гораздо больше хотелось не уступать роль палача какой-то Бехеме, а самолично, точнее, саморучно казнить предательницу, сделать ей очень больно, дать почувствовать, какого было ему получить известие о том, что любимая игрушка сбежала с каким-то безродным Локланом, предпочтя ему Кадмона, который теперь тешит свое уязвленное самолюбие в покоях некогда великих правителей Вайла’туна. Если можно так выразиться, на глазах у их самых что ни на есть родоначальников.

Он имел в виду две огромные картины, занимавшие сейчас противоположные стены и взиравшие на занятую пришельцами кровать под балдахином со строгим упрёком. Картины висели в кованых рамах и представляли собой портреты мужчины и женщины в роскошных парадных одеяниях.

Мужчина был запечатлен верхом на коне. Доспехи его сверкали в лучах невидимого за рамой солнца. В руке он держал шлем очень тонкой работы. Шлем безошибочно напоминал голову хищной птицы, металлический клюв которой служил защитным щитком для переносицы. Вдоль всего обода шла надпись, сейчас полуприкрытая металлической перчаткой, больше похожей на панцирь странного животного. Из всей надписи на ободе шлема отчетливо читались лишь слова «охрани да укрепи». Зато хорошо была видна филигранная резьба сбоку, в виде развевающихся на ветру перьев. Другой рукой мужчина торжественно сжимал устремленный вверх, вдоль конской гривы, изумительной работы меч. Рукоять, сомкнутая в железных пальцах перчатки, искрилась зелеными, как весенняя трава, и алыми, как кровь, драгоценными камнями. Конец рукояти представляла собой шар из кости. Как всадник сжимал рукоять, так и шар этот сжимала в когтях напряженная птичья лапа. Две орлиные головы с открытыми клювами, обращенные в противоположные стороны в том месте, где рукоять граничила с клинком, сверкали позолотой. Клинок имел в длину не больше локтя и был обоюдоострым. Вместо обычного острия лезвие заканчивалось причудливым раздвоением, делавшим клинок похожим на змеиное жало. Посередине лезвия тянулась такая же вязь, что и на шлеме. Красивую голову мужчины венчала темно-серая вышитая шапочка, какие обычно надевают под шлемы. Длинные золотые пряди волос и рыжеватая с едва заметной сединой коротко стриженая бородка затейливо сочетались с серо-золотым плащом, стекавшим с широких плеч мужчины и закрывавшим круп коня вместе с хвостом. На картине всадник был запечатлен в великолепных латах, послушно повторяющих линии его могучего тела. Латами был прикрыт и конь, стоявший сейчас на трех ногах. Правую переднюю он грациозно поднял, словно раздумывая, стоит ли опускать её и губить подкованным копытом красивый голубой цветок, дерзнувший вырасти в столь неудачном месте.

Этот же или точно такой же цветок держала в тонких пальцах женщина на картине, украшавшей противоположную стену. При более внимательном рассмотрении женщиной её можно было назвать лишь условно: на самом деле с портрета смотрело совсем ещё юное создание, величие и лишний возраст которому придавал чересчур пышный наряд, одетый, похоже, исключительно для позирования. Глубокого синего цвета платье переливалось золотыми звездами блёсток и почти не показывало складок, хотя девушка сидела в кресле. Из-за этого возникала забавная диспропорция между кажущимся её ростом и верхней частью прямого, вытянутого в струнку тела, увенчанного очаровательной бледной головкой в обрамлении сложнейшей прически, состоящей из разноцветных лент, каштановых локонов и многочисленных тоненьких косичек. Руки девушка спокойно положила вдоль резных деревянных подлокотников. Цветок она держала небрежно, совершенно не привлекая к нему взгляд зрителя. Она вообще производила странное впечатление отстраненности и поглощенности собственными мыслями. Которые скрывала за ласковой улыбкой очень красивого, но странного лица. Поначалу могло показаться, будто девушка улыбается. Но стоило Кадмону отвлечься, и вот уже он смотрит на то же лицо, и видит не улыбку, а скорее усмешку, грустную, лишенную какой бы то ни было красоты, которая обычно сменяется гримасой боли или горьким плачем. Удивляясь, он пытался вернуться к первому впечатлению, и – о чудо! – это ему удавалось: девушка снова награждала его сочувственной улыбкой.

Перехватив его взгляд, Анора ревниво надула губки и поинтересовалась, кто это такая.

– Понятия не имею, – в очередной раз соврал Кадмон.

На самом деле девушку со странным лицом звали Рианнон. Она была женой мужчины на коне. Коня, пожалевшего голубой цветок, звали Руари. Всадником, демонстрирующим жене свой замечательный меч-жало и птичий шлем, был самый славный из вабонских героев – легендарный Дули.

Накануне вечером обо всём этом ему поведал главный писарь Скелли, друг его матери, зашедший в сопровождении двух охранников навестить будущего правителя замка. Охранники остались за дверьми, а Скелли тихим голосом рассказал Кадмону грустную историю этой давно упокоившейся четы.

Из всего рассказа Кадмону особенно запомнилось одно любопытное наблюдение писаря, которое тот озвучил как будто даже неохотно, понизив голос чуть ли не до шепота и тем самым призывая ещё сильнее открывшего рот слушателя к нерушимому молчанью.

Оказалось, что в обеих картинах неизвестный художник замечательным образом спрятал настоящую загадку. Ключи к которой оставил на видных местах, однако так, чтобы заметить их мог только посвященный. А Скелли имел наглость относить себя именно к таковым. Кадмон не мог судить о том, прав ли жалкий старик в своих догадках, ему всё это показалось очередной сказкой больного, отравленного ядом рассудка, однако он дал себе труд запомнить сказанное.

Скелли похвастал, что умеет неплохо разбираться в людях и не страдает отсутствием наблюдательности. Подсказкой для решения, по его словам, стала правая рука девушки, в которой та удерживала готовый вот-вот выпасть цветок. Потому что если к ней приглядеться, то становилось совершенно очевидным: рука эта вовсе не правая, а на самом деле левая, точно такая же, как та, что без дела лежала на ближнем к зрителю подлокотнике кресла. Тот, кто рисовал обе картины, едва ли мог допустить подобную ошибку случайно. Причем, если сравнивать портреты, то именно левую руку, вернее, кисть всадника, живописец скрыл под панцирем необычной перчатки, не давая увидеть расположение большого пальца. В этом и был тот самый ключик к разгадке противоположного портрета. Руки девушки жили своей жизнью. Отсутствие складок на небесном платье как бы отсекало их от красивой головки с переменчивым выражением нежного лица. Скелли сказал, что когда рассматривал портреты в первый раз, мысленно провел границу посреди высокого лба, вдоль прямого носика, поперек чувственных губ и волевого подбородка и после нескольких попыток получил то, что искал: в одном лице живописец сумел отобразить сразу два женских лица. Брови были разными. Одна – плавная и дугообразная, другая – выразительная, как крыло сокола. С такого расстояния трудно было судить о цвете глаз, поэтому они казались одинаковыми, но вот под левым слегка проглядывала некоторая припухлость, которой начисто был лишен правый. Впечатление улыбки, граничащей со скорым плачем придавал всему облику девушки маленький рот, один уголок которого был чуть приподнят вверх, а другой, напротив, грустно опущен и подчеркнут мелкими морщинками. Таким образом, портрет жены Дули хранил в себе одну из самых главных тайн рода: он запечатлел и всем известную по легендам и приданиям Рианнон, и его так называемую сестру, Лиадран, которую составители старинных книг отдали в жены Рилоху, ближайшему соратнику Дули и покровителю мергов. Тупицы, усмехнулся Скелли, они, похоже, лишь только умели что писать, не удосуживались перечитывать написанное. Поэтому в изначальной рукописи «Сид’э» внимательный читатель вроде Скелли почти без труда мог найти непонятное место, где говорится о том, будто младшая сестра Дули погибла в детстве, а в другом случае – описание того, как он скорбит о гибели совершенно незнакомой ему девочки, случайно попавшей под копыта его боевого коня.

Кадмон про «Сид’э» если и слышал, то краем уха, так что заключения Скелли не произвели на него должного впечатления. Однако писарь нисколько не переживал по этому поводу и продолжал растолковывать свою чудесную догадку.

Если родная сестра Дули погибла по его неосторожности, то кто была близкая ему всю жизнь Лиадран? На её долю, действительно, выпало немало горьких разочарований, тревог и забот, от которых и в самом деле впору расплакаться. Законная жена, Рианнон, их не знала даже когда пережила безвременно погибшего супруга. Вот и улыбается теперь со своей половины великолепного портрета. Для Лиадран с гибелью Дули полноценная жизнь, судя по всему, закончилась. Она добровольно, как пишут современники, ушла из замка и заточила себя в стенах Обители Матерей, где умерла спустя несколько зим. Скелли о ней и не вспомнил бы, если бы в Вайла’туне ни остался её сын, считавшийся по сей день ребенком Рилоха. Но в действительности всё было совсем не так! Через Лиадран род Дули, как свидетельствовали разгаданные им портреты, ушел в сторону и пока заканчивался на его далеких, ни о чем не подозревающих потомках. Заметив, что Кадмон не проявляет ожидаемого живого интереса к его повествованию, Скелли не стал называть их имён.

Кадмон и вправду мало что понял из объяснения. У него осталось впечатление, что Скелли просто нашел в его лице безропотного слушателя и воспользовался случаем, чтобы похвалиться своим умом и сообразительностью. Вероятно, он хотел сказать что-то ещё, но их прервали, и Кадмон остался наедине с портретами, которые сегодня взирали на него с таким же отсутствующим укором посторонних людей, что и вчера.

– Они очень красивые, – говорила между тем Анора. – Я никогда не видела таких больших картин. Как будто настоящие люди. Ты не боишься?

– Чего на этот раз?

– Их взглядов. Мне кажется, что они недовольны нами. Спать тут я бы уж точно не смогла.

– Не говори глупостей. Это просто картинки. У моих родителей есть несколько таких дома. Отцовские дальние родственники. Только отец никогда не стал бы их вешать на всеобщее обозрение на стену. Он прячет их даже от меня.

– Почему?

– Спроси его сама. Мне он говорил, что такие вещи нельзя показывать посторонним.

– Он тебя считает посторонним?

– Нет, конечно. Я их несколько раз видел. Ничего особенного. Бородатые мужики какие-то и одна девица. Эти два портрета написаны гораздо лучше. В смысле, более правдоподобно. Там у него всё как-то больше мазками, грубовато, не похоже на настоящих людей.

– Наверное, эти картины очень древние. Я не слышала, чтобы сейчас кто-нибудь занимался рисованием таких портретов. А ты?

– Говорю же, их не рисуют – их пишут.

– Вот как? – Анора приподнялась на локте. – Откуда ты всё это знаешь? Ты такой умный!

Кадмон встал и прошелся по комнате. Не станет же он рассказывать этой девчонке о том, что с детства привык сидеть за столом и, затаившись, слушать разговоры отцовских гостей. А среди них кого только ни было! Некоторые сами кое-что собой представляли и умели, другие за неимением лучшего излагали то, о чём лишь слышали. В обоих случаях присутствовать на этих застольях было интересно и даже поучительно, как считала мать. Сегодня Кадмон видел, что она оказалась в который раз права. Его только что назвали умным. Назвал, конечно, невесть кто, но ведь назвал. А он как раз хотел отличаться в этом от отца и быть умнее будущей жены.

Он снова подошел к маленькой ставне, открыл, не обращая внимания на недовольное восклицание Аноры, и выглянул наружу.

Вражеское войско не двинулось с места. Передние ряды всадников, недавно сомкнутые, несколько рассредоточились, и стали видны высокие походные шатры, тоже увенчанные разноцветными лентами. Похоже, Мунго не просто так болтал. Противник не спешил нападать на перепуганный Вайла’тун.

Одну из причин Кадмон понял, когда заметил, на что оживленно указывают собравшиеся под ним на стенах приятно многочисленные защитники замка. Далеко-далеко направо, за Стреляными Стенами, за низенькими крышами изб простолюдинов, между Вайла’туном и опушкой Пограничья медленно разливалась ещё одна лужа, не такая чёрная, как первая, скорее, бурая, лишенная устрашающих разноцветий флагов и многочисленной конницы, но ничуть не менее суровая и неизбежная – людская лужа, состоящая, судя по всему, из тамошних обитателей. Вооруженные кто чем, а чем именно – он отсюда разглядеть не мог, они топтались слишком близко к крайним постройкам, чтобы быть их защитниками, нежели врагами. Нежданная подмога! Воины на стенах ликовали, и Кадмону показалось, что он впервые слышит, как в их устах слово «фолдиты» звучит не надменно и пренебрежительно, а радостно и обнадёживающе.

– Что там снова за шум?

Он оглянулся через плечо, и увидел, что Анора уже поднялась с постели и, уронив с плеч рубашку прямо на пол, подходит к нему сзади во всем своем обольстительном безстыдстве. В отличие от лица, её женственное тело было способно привлечь к себе внимание даже такого разборчивого юноши, как Кадмон, однако сейчас он был не в настроении потакать своим обычным прихотям. От происходящего там, вдали, сейчас зависело слишком многое, чтобы забыть об этом в дерзких объятьях. Когда он почувствовал спиной прикосновение чего-то мягкого и тёплого, ему захотелось перенестись на стену и оказаться среди воняющих лошадьми, страхом и дешевым кроком виггеров.

– Дай посмотреть.

Разумеется, она не столько желала увидеть происходящее снаружи, сколько показать себя. Отодвинув его плечом в сторону, она привстала на цыпочки и вытянулась в струнку, делая вид, будто с интересом изучает состояние неподвластных ей сейчас вещей.

Когда-нибудь, думала она, поигрывая ягодицами и ловя сразу же замерзшим носом холодные потоки уличного воздуха, я стану полноправной хозяйкой всех этих людей, которые пока не догадываются о моём присутствии. Пусть даже мне для этого придется некоторое время терпеть близость Павлина. Я такая не первая, но, надеюсь, последняя. Моё место легко могла бы занять Орелия, если бы пожелала, да только ей, похоже, оказался милее прежний господин Меген’тора. Оно и не мудрено. Если бы она не знала, что подобное невозможно, то наверняка решила бы, что на той вон картине со всадником запечатлён именно он. Такой, каким был Локлан, мог любую красавицу превратить в покорную служанку. Когда они оба пропали после того весёлого эфен’мота у родителей Кадмона, она долго страдала от тоски и обиды, но так до сих пор и не поняла, по кому больше. Позже до неё дошли слухи, будто Локлан прихватил с собой не только Орелию, но и рыжую дикарку, которую ещё незадолго перед наступлением первых холодов поймал в Пограничье. Это известие несколько поумерило её ревность. Видать, Орелия была дорога ему меньше, чем он ей. Ну, в таком случае это её личное дело, пущай себе мучается, если им посчастливилось выжить в страшных бурунах вечно полноводной Бехемы. Ведь говорят, они каким-то чудесным образом решили перебраться через неё на другую сторону. Кто-то их даже как будто видел при этом. Анора всегда считала, что для подобного отчаянного предприятия нужно сперва сделаться птицей. Наверное, Орелия решила, что достаточно окрылена любовью. Как бы то ни было, её больше нет, как нет и Локлана. Теперь в замке правят два их семейства: отца Кадмона и её.

Недавно, правда, появился, откуда ни возьмись, ещё и третий, Гийс, сын запятнавшего себя позором предательства военачальника. К нему кое-кто здесь благоволит, а сам он ведёт себя дерзко и настолько независимо, насколько возможно. Однако знающие люди нашептали ей, что долго он не продержится. А вон и он собственной персоной, на стене, кутается в лёгкий плащ, что-то деловито говорит остальным и указывает рукой в железной (как ему ни холодно?) перчатке на застывший в ожидании Вайла’тун, такой жалкий и ничтожный с неприступной высоты её нынешней обители. Конечно, он гораздо лучше сгодился бы ей в мужья, нежели этот уродец, дышащий через рот у неё за спиной, однако что-то в его манерах и осанке говорило об опасности и отталкивало. Хотя Анора любила риск. Если Кадмон будет и дальше продолжать артачиться, она обязательно займется этим Гийсом. Разумеется, предварительно посоветовавшись с отцом.

– Ну, хватит, ты так точно простудишься! Оденься лучше.

Она уступила Кадмону место.

– Я хочу выйти на стену.

– Иди. – Он не оглянулся, что-то там снова высматривая.

Она посмотрела на него, на слабую сутуловатую спину, на запрокинутый затылок, и в очередной раз пожалела себя. Почему ей приходится унижаться перед каким-то недоноском вместо того, чтобы самостоятельно занять трон в соседней зале и выбрать себе достойного спутника? Жаль, что отец наверняка её не поймёт. Но уж она постарается.

Что-то необычное в знакомом облике Кадмона бросилось ей в глаза. Она сперва даже не осознала, что именно, но когда пригляделась, отчетливо заметила на его голове, в тёмно-каштановых волосах, там, где они разделялись на вытянутой макушке неровным пробором, тоненькую полоску золотистой ржавчины. Именно такая ржавчина служила отличительным признаком выродков вроде шеважа. Отец ещё в детстве много рассказывал ей про таких людей. Их считали нечистыми и в лучшем случае изгоняли. Так было раньше. Теперь таких среди вабонов, говорил он, просто не осталось.

– Что смотришь?

Она не заметила, как он наконец оглянулся. Стоит, разглядывая её тело с нескрываемым интересом, будто впервые видит. А перед глазами у неё – золотистая прожилка. Лишь бы он не сообразил, что она заметила!

– Почему ты меня гонишь?

– Я? Тебя? Кажется, ты сама захотела подышать свежим воздухом на стене. Или я должен был тебя удержать?

Он сделал шаг ей навстречу.

Она поспешила поднять руку, останавливая его. Только сейчас ей не хватало, чтобы в нём взыграло желание. Упоминание про свежий воздух лишний раз напомнило о его собственных запахах, от которых её снова стало подташнивать.

– Нет, всё хорошо. Я и в самом деле выйду.

– Тебе лучше?

– Ты очень милый и заботливый…

Она подобрала с пола рубашку и накинула на плечи.

– Анора, ты спрашивала, люблю ли я тебя…

– Поговорим об этом позже.

– Анора…

– Позже.

Не нужно быть с ним такой резкой. Он легко может что-нибудь заподозрить. Скорее всего, решит, конечно, что у неё очередные капризы, не более того, но кто знает? Кстати, кто, действительно, знает причину того, что её сейчас смутило, удивило и отчасти даже напугало? Может, поговорить с отцом? Он всегда ненавидел этих шеважа. Другое дело, как он воспримет её сумасшедшее подозрение? Просто так подойти к нему и сказать, что его избранник, который желанием влиятельных родителей сделался главным в замке, на самом деле, похоже, рыжий? Едва ли отец об этом догадывается. Что он ответит? Закрой глаза? Брось его? Вероятнее всего первое. Потому что уж больно рьяно он до сих пор старался свести их вместе. При ней называл Кадмона не иначе как «мужем». Причем не слишком морщился в отличие от неё. Считал, что от их свадьбы зависит не только её будущее, но и его собственное. Понятное дело: если у отца были деньги, то у его ближайшего соратника, папаши Кадмона – ключи от замка и нужные люди, что ценилось ничуть не меньше. Отец иногда, особенно когда выпивал лишку и знал, что, кроме дочери, никто его не слышит, вздыхал, мол, дело не в том, у кого много денег, а в том, кто позволяет все эти деньги иметь. Видать, не всё даже у него было так гладко, как хотелось бы.

Она и в самом деле уже чувствовала себя гораздо лучше. Видимо, руки Мунго или его отвары оказали на неё должное действие. Не зря про него тут ходила молва как о лучшем спасителе от отравлений.

Анора сунула босые ноги в короткие валенные сапожки, в которых можно было хоть по снегу ходить – не замерзнешь, набросила поверх рубашки недавний подарок Кадмона, точнее, его матери – длинный кожаный плащ, подшитый изнутри теплым мехом, и выскользнула из опочивальни. Неподалеку находилась дверь в тронную залу, где их отцы частенько устраивали военные советы. Сейчас дверь была распахнута, и она услышала срывающийся мужской голос, увещевавший невидимых слушателей:

– … их нападение – только вопрос времени! Мы должны начать первыми пока у нас есть преимущество. Можем начать сразу с трех направлений…

Вероятно, совещавшиеся настолько отчаянно спешили, что позабыли об обычных мерах предосторожности. Анора безшумно приблизилась, но сразу заглянуть побоялась. Прислушалась.

– Вы полагаете, фолдиты на нашей стороне? – Она узнала отца.

– Что за дурацкий вопрос! – ответил всё тот же голос.

– Не забывайтесь, Тиван! – Это возмущенно воскликнул не кто иной, как отец Кадмона.

– Я, конечно, прошу прощенья, вита Томлин, однако в нашем нынешнем положении предпочёл бы отбросить некоторые условности. Потом можете меня хоть разжаловать, но сейчас важно понимать происходящее и быстро принимать решения. Разумеется, фолдиты на нашей стороне.

– Кто их призвал? – Снова отец. Анора представила его таким, каким он никогда раньше не бывал: испуганным, растерянным и похудевшим от волнения.

– Никто их не призывал, вита Скирлох. А если бы кто даже и захотел, то не успел бы. За такой короткий срок они никак не успели бы собраться, вооружиться и добраться досюда со своих окраин.

– Хотите сказать, они знали о нападении заранее? Но тогда это тем более предательство!

– Предательство это или нет, мы узнаем позже. Если останемся живы. Кто-то их явно предупредил. И да славятся Дули и все герои, что так произошло! Их появление дало нам время на размышление. И я, как уже сказал, предлагаю выступить первыми. Мои люди уже скачут к этим фолдитам, чтобы взять на себя командование.

– Кого же ты послал?

– Сына… Норлану я во всём могу доверять.

– Да уж, сегодня это редкая возможность… – заметил Томлин.

– Кроме того, как я уже сказал, по полученным мной только что сведениям, к нам выдвигается боевой отряд из Обители Матерей…

– Вы издеваетесь что ли? – не то рассмеялся, не то расплакался отец.

Анора осторожно выглянула из-за двери, но он сидел за столом где-то слева, в глубине, и потому вместо него она стала изучать спину высокого старика с седой бородой, судя по одежде и оружию за поясом, воина. Поскольку на нелицеприятный вопрос ответил он, стало понятно, что это и есть Тиван, командующий конной гвардией замка, бывший помощник Ракли и единственный, кто остался при власти после его падения.

– Издевательства не по моей части. Я полагал, вы знаете, что Обитель Матерей готовит не только соперниц мужчинам на любовном ложе или в учёных спорах, но также и на ристалище. Тамошние воительницы весьма искусны, и я на полном серьезе рассматриваю их как третью силу, на которую мы вправе рассчитывать. Их согласие оказать нам помощь – большая удача.

– Вам виднее, – заключил Томлин. – То есть, мы ждём только их, чтобы напасть на этих чужаков?

– Да, таков мой план.

– Плохой план, – услышала Анора у себя над ухом и почувствовала, как кто-то сильный берет её за локоть и грубо вталкивает в залу, навстречу изумленным взглядам троих умолкших от неожиданности собеседников. – При этом подслушивание даже плохих планов должно караться.

Анору так сильно толкнули вперед, что она потеряла равновесие и больно шлёпнулась на четвереньки. Что не смогла бы сделать боль, довершил стыд: она горько разрыдалась.

– Дочь моя, что стряслось? Что ты тут делаешь? – Скирлох не успел подхватить её и теперь пытался помочь подняться. – А вы, молодой человек, что вы себе позволяете!

– Обращаю внимание на то, чего не видят другие, – равнодушно заявил незнакомец, будто перед ним был не богатейший человек Торлона, а какой-нибудь фолдит, решивший заступиться за поруганную честь дочери. – На её месте мог оказаться кто угодно.

Анора вытерла рукавом слёзы и глянула на говорившего. Мимо неё смотрело открытое лицо с голубыми глазами и белесыми бровями и ресницами. Гийс! Тот самый, которого она только что видела на стене в окружении виггеров. Она раньше никогда с ним не разговаривала и не подозревала, что у него такие властные манеры и такой убедительный голос. На мгновение ей самой показалось, будто она совершила безчестный поступок и должна быть строго наказана.

Гийс проследовал к столу, стоявшему посередине залы. Стол был вырезан из цельного ствола дуба массивный стол, окруженный пятью креслами с высокими, обтянутыми мягким синим бархатом спинками. Все кресла были помечены отличными гербами, представлявшими собой сочетания доспехов, оружия, растений и животных. Они ярко выделялись на синем фоне и первыми привлекали к себе взгляд вошедшего. Затем гость обращал внимание на стулья попроще, выстроенные двумя рядами вдоль стен.

Всхлипывающая Анора и все присутствующие молча смотрели, как Гийс словно выбирает наиболее подходящее для себя кресло и садится, красиво скрещивая ноги и облокачиваясь в задумчивой позе на стол. Казалось, его забавляет это внимание и сознание своей неуязвимости.

Первым нашел в себе силы заговорить Тиван. Вероятно, замечание новоприбывшего задело его даже сильнее, нежели Скирлоха – обращение с непутёвой дочерью.

– Почему ты назвал мой план плохим? – спросил он, не считая нужным занять положенное ему место и продолжая стоять.

– Только потому, что он плох, – ответил Гийс и невесело улыбнулся.

– Но я…

– Думаю, вы прекрасно разбираетесь в том, как вести безконечную войну в Пограничье, но имейте в виду, что сейчас перед вами вовсе не сброд рыжих дикарей. Понимаете, о чём я? Мне ведь довелось оказаться у карьера как раз в тот день, когда туда заявился их передовой отряд. Я видел, как они сражаются. Нашим людям в открытом бою перед ними не устоять.

– Ты что ж это, заранее предлагаешь сложить оружие? – Борода Тивана дрожала от едва сдерживаемого возмущения.

– Нет, сложить руки. – Гийс показал, как он это понимает, и добавил: – Но не головы.

– Вы с ума сошли!

Анора даже в своем нынешнем плачевном во всех отношениях состоянии заметила, что ни задумчиво сидящий через стол от них Томлин, ни её не на шутку перепуганный отец в их разговор не вмешиваются, вероятно, ожидая развязки. Когда говорят военачальники, богачи молчат. Гийс, похоже, это предвидел и теперь явно чувствовал себя хозяином положения.

– Послушайте, Тиван, – сказал он, почёсывая едва различимую шёрстку на подбородке и тем лишний раз указывая на своё отличие от седобородого воина. – Послушайте себя. Подумайте к чему вы тут нас призываете. Знаете, как бы я это назвал? Самоубийство. Если бы не ваши прежние заслуги, я бы мог решить, что вы переметнулись на сторону врага. За которым я, между прочим, наблюдал всё то время, пока вы тут совещались…

– Это не ваше…

– … дело? – Гийс прищурился. – Моё. И моих виггеров, жизни которых мне доверены. Знаете, что я видел со стены? Что они разбили лагерь. Вам это о чём-нибудь говорит?

Тиван тяжело дышал и хранил молчание. Чтобы не сказать лишнего, поняла Анора, потирая ушибленную коленку и косясь на напряженно размышляющего отца.

– Они остановились, – продолжал тем временем Гийс. – Они устали от своего снежного перехода, откуда бы они ни пришли, и поняли, что с наскока им нас не взять. Они решили устроить себе передышку и набраться сил.

– Вот именно поэтому я и не хочу упускать время! – Тиван широкой ладонью рубанул перед собой воздух. – Сейчас или никогда! Пока они устали…

– Костей не соберёте, – пожал плечами Гийс. – Вы уже, помнится, не так давно отправляли отряд в Пограничье. Отряд, который сгинул, как будто его и не было. Если вы не послушаетесь моего теперешнего совета, произойдет то же самое, разве что на ваших глазах. А потом за нашим войском последуете и вы сами, и вы, и вы… – Он по очереди указал на слушателей, странно улыбнувшись Аноре. – Почему вы отказываетесь понимать, что мы сильнее их только в том случае, если они ступят на нашу землю?

– Они уже на нашей земле!

– Не прикидывайтесь, будто не слышите меня. Под нашей землей я подразумеваю Вайла’тун и этот замок. Здесь мы сможем, я думаю, защититься от них. Там, в поле, никогда.

Тиван мотнул головой, словно стряхивая оцепенение.

– А теперь вы послушайте меня, юный мыслитель! Прекрасно, что вы так рьяно печётесь о нашем войске. Которое, правда, создано и служит для того, чтобы все остальные могли жить в покое. Мы здесь затем, чтобы сражаться, а не наблюдать, как будут гибнуть безоружные жители окраин, и радоваться, что наша очередь ещё не пришла. Нет и ещё раз нет! Виггеры с незапамятных времён делали всё от себя зависящее, чтобы держать врага на почтительном расстоянии от наших очагов. В этом и заключается наше предназначение. Для этого в своё время по всему Пограничью и были возведены заставы. Помнится, не так давно вы учились под началом Вордена, так что должны это знать.

– Я знаю…

– Не перебивайте меня! – Тиван угрожающе повысил голос. – Этих ваших непобедимых воинов во что бы то ни стало нужно остановить до того, как они вторгнутся в Вайла’тун. Потому что потом будет уже поздно. Если бы замок наш стоял в открытом поле, я бы охотно прислушался к вашим замечательным советам и ждал врага на стенах, с арбалетами и луками наизготовку. Сейчас же только слепой не увидит разницы. Люди ждут от нас помощи. А некоторые, как вы могли заметить, не ждут, а сами идут в бой. Вы что же, отказываетесь их поддержать?

– Вы про фолдитов? – уточнил Гийс, глядя куда-то мимо собеседника и добавил: – Не смешите меня.

Аноре показалось, что Тиван сейчас выхватит меч и отсечёт наглую голову. Хранивший до сих пор выжидательное молчание Томлин тоже это почувствовал и поднял руку со словами:

– Довольно, друзья мои. Времени на пререкания у нас с вами просто не осталось. Кто-то должен принять окончательное решение. Не знаю, как это было раньше, при Ракли, но предполагаю, что это право предоставлялось ему. Мы поступим мудрее. Анора, где мой сын?

Вопрос прозвучал настолько неожиданно, что девушка не сразу сообразила, что обращаются к ней.

– В спальне был, – неуверенно пробормотала она.

– Веди-ка его сюда да поскорее.

Отец кивнул, и Анора стрелой вылетела в коридор.

Кадмона она застала на месте разглядывающим портрет воина на коне.

– Тебя зовут, – выпалила она, заглядывая в дверь.

По тону её голоса он как то сразу понял, что дело не шуточное, проворно оделся и вскоре уже стоял рядом с ней в тронной зале, удивленно взирая на собравшихся.

– Скажи мне, сын мой, – без вступления начал Томлин, – кто на твой взгляд прав в нашем споре: этот молодой человек, должно быть известный тебе под именем Гийс, или Тиван, наша вторая боевая десница?

– Это неслыханно… – не удержался Тиван.

– Я вас выслушал! – Томлин резко ударил ладонью по столу. – Но решения так и не услышал. Теперь пусть выступит тот, кто здесь по праву…

Он не договорил.

– Гийс… – сказал Кадмон. – Мне кажется, что прав Гийс.

Теперь взгляды всех присутствующих – восторженные, изумленные и разъяренные – устремились на него. Кадмон облизал запекшиеся губы.

– Хорошо, сынок, ступай. – Томлин улыбался. – И прихвати с собой свою невесту. А то она такого, что сейчас тут будут говорить, никогда в жизни не слышала. Отдыхайте, дети, и ничего не бойтесь.

– Как вы… – начал было Тиван, когда дверь за ними захлопнулась.

– Может быть, вы хотите оспорить решение моего сына? – прервал его Томлин.

– Но он…

– Мой сын. И совершенно не заинтересованная в вашем глупом споре сторона. Поэтому идите и поступайте так, как он сказал. Готовимся к осаде.

– Если она вообще произойдет, – напомнил о себе Гийс, избегая смотреть с сузившиеся глаза старого воина. – Сдается мне, что всё закончится переговорами.

– Они спалят Вайла’тун! – в безсилии воскликнул Тиван, приводя последний довод в свою пользу.

– Давно спалили бы, если бы хотели, – лёгким движением руки отмёл его предположение Гийс и переглянулся с Томлином. – Есть ещё какие-нибудь соображения, вита Тиван?

Тон этого смеющегося голоса напомнил старику его место.

– Нет, – ответил он, – думаю, вы и без меня справитесь. – И повернулся, чтобы уйти.

– Не спешите покидать нас, – окликнул его Томлин. – В противном случае вас нам будет очень не хватать.

Тиван безошибочно угадал смысл сказанного. Он замер на полушаге, словно спохватился, дотянулся рукой до ближайшего стула и тяжело сел.

Он слишком хорошо помнил, как эти люди избавились от Ракли. Без малейшего сомнения и угрызения совести, которой, судя по всему, у них отродясь не водилось. Причем избавились не сами, а его же руками. Его и Демвера, отца Гийса, до недавнего времени отвечавшего за всех сверов. Тогда они оба полагали, что это единственно правильное решение в складывавшемся положении. Слишком часто Ракли захватывал бразды правления в свои руки, никого не спросясь и требуя неукоснительного подчинения. Потеря целого большого отряда, посланного в Пограничье после гибели в огне одной из самых близких к Вайла’туну застав, окончательно подорвала их прежнюю веру в его понимание происходящего. Ракли пережил себя. Добровольно отказываться от власти в пользу тех, кто многое знал и умел лучше него, он ни за что бы не стал. Поэтому им пришлось применить силу. Сверы подчинялись Демверу, мерги – ему, Тивану. Кроме того, весьма весомым подспорьем в этом непростом деле оказались силфуры, щедро предложенные Томлином и Скирлохом в качестве награды за повиновение. Нельзя сказать, что брат поднял руку на брата, однако ближайший круг Ракли, его обычная свита и телохранители, были частично схвачены и заточены вместе с ним в подземные клети до лучших времён, частично перебиты. Вскоре после чего наступила очередь Демвера, который, похоже, оказался не то совестливее, не то пугливее Тивана, и в итоге отважился на второе предательство: среди бела дня выкрал из хранилища священные доспехи Дули и скрылся с ними в неизвестном направлении. Как потом выяснилось, направление он избрал самое что ни на есть неподходящее – Пограничье с поджидавшими его там дикарями. Правда, Тиван до сих пор отказывался верить в эту побасенку, которую многие подхватили как достоверную, причём со слов якобы видевшего его там сына, сидящего сейчас здесь же, Гийса. Что касается этого желторотого выскочки, то поначалу Тиван, как и все, был рад его возвращению из плена, в котором тот оказался по недоразумению. Однако очень скоро выяснилось, что сына Гийса, раньше всегда такого скромного и мягкого, можно сказать, подменили. Поначалу он перестал узнавать своих бывших друзей по замку, среди которых был, к примеру, Норлан, сын Тивана, и большую часть времени проводил не где-нибудь, а в тёмном хозяйстве главного писаря Скелли, тоже немало потрудившегося для успешного осуществления перехода власти от Ракли к новым хозяевам. Вскорости появился слух, будто Гийс вернулся домой из плена не только живым и здоровым, но и с украденными его отцом доспехами, то есть совершив в определенном смысле подвиг, за который его не нашли ничего лучше как поставить на прежнюю должность канувшего в небытиё Демвера. Так Гийс в одночасье встал вровень с ним, Тиваном, встал прочно и нагло. Потому что на самом деле никаких доспехов он с собой не принёс. Зато вместо них он доставил отчаявшемуся Томлину его тоже на время пропавшего сына, гадкого во всех человеческих отношениях уродца по имени Сима. Этой услуги Гийсу, похоже, сразу хватило на всё и про всё. Ибо когда на днях Тиван не выдержал воцарившейся вокруг него наглости и, ведомый праведным гневом, заглянул в хранилище… доспехи Дули в самом деле оказались на месте. Конечно, это были не те самые, настоящие доспехи, которые привёз из Пограничья Локлан, сын Ракли, но довольно похожие, выкованные кем-то из умелых кузнецов, который впредь будет махать своим молотом да помалкивать. Тиван тогда с отвращением плюнул и решил при случае вывести наглого обманщика на чистую воду, но случилось то, что случилось: внезапное появление неведомого врага смешало все планы, и только что выяснилось, что слово старого и опытного воеводы ничто по сравнению с запальчивой глупостью едва оперившегося птенца. А это в свою очередь означало необходимость принять решение, которое он по слабости своей старался как можно дольше оттягивать…

– Так-то лучше, – сказал Томлин, сразу же словно забыв о существовании Тивана, и обратился к Гийсу: – Ты думаешь, они пойдут на переговоры?

– Очень скоро мы это узнаем.

– Этот ответ не годится.

– Другого у меня нет.

– Хорошо. – Томлин встал и прошелся вокруг стола. – Ты говоришь, что видел их в деле.

– Как вас сейчас.

– Тогда спрошу так: по-твоему, с ними можно вступить в переговоры?

– Если бы не тот придурок, начальствовавший над рудокопами или как их там и решивший показать свою удаль, думаю, драки могло и не состояться. Они пытались с нами заговорить и не спешили обнажать мечей.

– Их язык похож на наш?

– Сейчас уже не помню. Но, скорее, нет, не сказал бы. Хотя Хейзит… Хейзит с их главным пытался заговорить, объяснял, кто мы и тому подобное. Если бы не Брук, кто знает…

– Любопытно. – Томлин остановился за спиной Скирлоха. – Надо бы поскорее вызвать из Обители Матерей какую-нибудь толмачку потолковее. Они там чего только ни изучают. Раз даже какой-то Хейзит нашёл с ними общий язык… Продолжай.

Гийс пожал плечами.

– Я всё сказал.

– Тут Тиван прав – до такого и я смог бы додуматься. – Томлин продолжил поход вокруг стола. – Что именно ты предлагаешь нам делать?

– Когда я сегодня утром пробирался сюда, – вмешался Скирлох, – люди уже покидали дома и начинали толпиться возле замковых ворот. Мы будем их впускать?

– Замок для этого и существует, – негромко заметил Тиван, глядя в пол.

– Даже если размещать народ на ристалищном поле, мы не вместим всех желающих. – Гийс рассматривал свои ногти. – Вайла’тун слишком разросся с тех пор, когда замок предназначался служить укрытием. Люди могут сами понять, что им лучше идти вверх вдоль реки. Тогда они окажутся у нас в тылу и вдали от неприятеля.

– Ну так пойдите и скажите им об этом! – снова не выдержал Тиван. – А заодно заставьте после этого своих сверов биться насмерть за замок, зная, что их семьи не под его защитой. Поглядим, сколько времени вы выстоите.

Томлин молча подошел к стене и несколько раз потянул скрытый за драпировкой шнур. Где-то в нижних этажах башни тотчас же раздался мелодичный звон колокольчика, зов которого услышала Ильда и дежуривший в то утро вместе с ней Арли, её муж. С недавних пор его перестали посылать в отдаленные уголки Вайла’туна, вероятно, потому что все основные приниматели решений теперь с утра до ночи находились здесь.

– Иди ты, – сказала Ильда. – Это из тронной залы. Они там уже давно заседают. Да не забудь спросить, принести ли им что-нибудь перекусить.

– Яду бы им принести, – поморщился Арли.

– Не говори глупости! – Ильда в страхе замахала руками. – Тебя могут услышать. Или ты забыл, что случилось с беднягой Сартаном, а через него и с Пролом, его дядей и нашим незаменимым поваром? И это при том, что вина Сартана в попытке отравить Скелли так и не была доказана.

– Ну вот видишь, – ответил Арли, кисло улыбаясь жене, – теперь совсем необязательно что-нибудь на самом деле совершать, чтобы оказаться на плахе. Так что уж не мешай мне хотя бы мечтать.

– Балбес! Боюсь, мы скоро все там окажемся. Великаны нас на котлеты пустят. Если ты не поторопишься, потому что просто так в этот колокольчик, как ты знаешь, не звонят. Ступай скорее!

Арли спорить не стал. Он вышел из комнаты и устремился вверх по головокружительной лестнице, чтобы вскоре оказаться перед плотно закрытыми дверьми тронной залы. Осторожно дернул одну створку и заглянул внутрь.

– Заходи, – сразу же заметил его появление Томлин, меривший шагами пространство вокруг стола, за которым сидели ещё трое. – Ты посыльный?

– Да, я Арли, вита Томлин…

– Своё имя можешь оставить при себе, любезный. Лучше скажи, знаешь ли ты прямой ход в Обитель Матерей?

– Прямой ход?

– Понятно – не знаешь…

– Вы имеете в виду подземелье, вита Томлин?

– Так, значит, все-таки знаешь?

– Я посыльный и потому должен много чего знать.

– Как победить врагов?

– Что?..

– Ты случайно не знаешь, как нам победить наших врагов? – уточнил Томлин с усмешкой, от которой Арли захотелось побыстрее вернуться к жене.

– Нет, вита…

– Скирлох, ты закончил? – Томлин уже забыл о нём и теперь заглядывал через плечо толстого человека с клокастой чёрной бородой, который всё это время что-то писал, склонившись над столом.

– Почти. Как ты сказал, Гийс? «Азвенеды»? Он тàк себя называл? Или с двумя «д»?

– Откуда я знаю? – пожал плечами юноша, в котором Арли не сразу признал того самого Гийса, который совсем недавно был простым фултумом и одевался куда как скромнее.

– Не занимайся ерундой! – в сердцах воскликнул Томлин. – Подписывайся, запечатывай и отдавай нашему стремительному гонцу. Ты ведь умеешь носить письма в Обитель?

Это уже относилось к Арли.

– Да, вита Томлин. Мне отдать его и вернуться?

– Молодец, что спросил! Ты ведь не знаешь, что в послании… Нет, тебе придется подождать. Когда это письмо попадет в нужные руки, придёт какая-нибудь женщина, которую ты должен будешь препроводить сюда, в замок, в эту комнату. Времени у нас крайне мало, так что я не стал бы возражать, если бы хотя бы в ту сторону ты пробежался с ветерком. Если женщина окажется не слишком старой, тоже торопи её. Ну что, Скирлох?

– Готово.

В комнате запахло сургучом. Письмо было на тонкой коже, свёрнуто в трубочку, перевязано и надёжно запечатано.

– Всё, поспешай, Арли, если такое имя дали тебе при рождении, и знай, что от твоего проворства зависит жизнь многих достойных людей.

Только этого ещё не хватало, подумал он, выходя из залы. С утра у него побаливала правая нога, а недавний стремительный подъем по лестнице усугубил ноющее ощущение где-то внутри бедра. Ничего, как-нибудь доковыляю.

На лестнице он столкнулся с виггером, который сломя голову взбегал навстречу.

– Что там у вас? – посторонился Арли, однако виггер только сверкнул на него злым и одновременно испуганным взглядом и промчался мимо, тяжело дыша.

Он вбежал в тронную залу как раз в тот момент, когда там воцарилось напряженное молчание, вызванное вопросом Томлина «И что теперь?».

– Началось! – воскликнул виггер, хватаясь за грудь, словно пытался удержать рвущееся дальше сердце. – Они напали на нас!

– Тэвил! – прорычал Тиван, вскакивая. – Говорил же я вам!

– Издалека ли ты бежишь? – Голос Гийса прозвучал неуместно буднично.

– Со стены… мы там только что увидели…

– Как ты попал в виггеры, приятель?

– Что?!

– Тебе достаточно добежать со стены досюда, чтобы так запыхаться? Надеюсь, он из ваших мергов, – повернулся Гийс к Тивану. – Потому что с такой выносливостью наших воинов тут делать нечего.

Тиван не принял вызов. Ему уже не было никакого дела ни до Гийса с его манией величия, ни до Томлина, державшего себя так, будто он всего лишь на чужом празднике, ни тем более до Скирлоха, при всём своем богатстве умевшем играть роль разве что тупого мешка с отрубями. Он ухватил гонца за плечо, встряхнул, не то его, не то себя, и приказал:

– Веди!

– Наш храбрый друг забыл, где находится стена, – услышал он брошенный вслед, как плевок, смешок Гийса.

Нет, подумал Тиван, не забыл. А вот ты, если свершится чудо, и мы все-таки выживем, забудешь наверняка…

Он попытался по пути расспросить гонца о случившемся, но тот только головой мотал, говорил сбивчиво и невразумительно. Мерги и в самом деле далеко не все обладали силой и здоровьем сверов, привыкшей таскать на себе тяжеленные доспехи. Их задача состояла в том, чтобы надёжно сидеть в седле и владеть всеми видами оружия так, чтобы случайно не задеть коня. В пешем строю цена их отваги была невелика, хотя на памяти Тивана бывали случаи, когда мерги творили чудеса доблести, оказавшись и на земле. Собственно, он сам когда-то был далеко не последним из них, за что много зим тому назад ещё Гер Однорукий, отец Ракли, сделал его сперва брегоном, а потом ихеретогой. Своих воинов он тоже старался воспитывать и обучать таким образом, чтобы они могли постоять за себя и за товарищей, сражаясь с ними плечом к плечу, а не только с высоты конской холки. Во всяком случае, ему удалось таким образом воспитать своего единственного сына, Норлана, который сейчас тоже, наверное, стоит где-то на стене (Тиван слукавил, когда сказал, будто отправил его к фолдитам) и с трепетом наблюдает за происходящим.

А наблюдать было за чем.

Когда Тиван следом за провожатым появился на рантах, чёрная масса у Пограничья значительно приблизилась к дальним постройкам Вайла’туна, оттуда уже доносились едва различимые с такого расстояния крики, хотя дыма пожаров, чего извечно боится больше всего каждый вабон, видно пока не было. Зато были видны первые ряды наступающих – могучих всадников в сверкающей на морозном солнце не то чёрной, не то синей броне, причудливых шлемах, тянущих за собой разноцветные ленты, с длинными копьями наперевес и вытянутыми щитами, прикрывающими ноги, а заодно и бока лошадей. Что и говорить, если у них такие всадники, какими же крепкими и неутомимыми должны быть их кони!

Узнавшие Тивана воины посторонились.

– Ну что, будем стоять и пялиться? – громко выкрикнул кто-то слева.

– Пусть только подойдут! Уж я угощу их отборными стрелами, – ответили ему справа.

– Почему ворота не открывают? Вона сколько народа внизу околачивается. Всех внутрь надо!

– Приказа не было.

– Иди к Квалу с твоим приказом! Эй, открывайте!

– Почему фолдиты медлят? Ща самое время в бочину им вдарить.

– Не медлят. Не видишь что ль – тронулись наперерез.

– Почему мы-то тут сидим? У меня гостинцев для всех припасено.

– Заткни глотку и жди!

– Дождешься тут…

– Да не было приказа выдвигаться, говорю!

– Глядите, они уже между домов просачиваются!

– Открывай ворота!

– Фолдиты! Фолдиты пошли!

– Молодцы!

– Заткнись!

– Ворота, откройте ворота!

– Я не могу на это смотреть. Кто со мной? Встретим гадов!

Во мгновенье ока вокруг Тивана всё смешалось. Самого же его как будто не стало. Никто не обращал на начальника мергов внимания. Все что-то делали, словно наперёд, лучше него знали, как следует поступать.

А эти, в башне, сидят и гадают, что предпринять, подумал он, продолжая вглядываться в угрожающе-черную массу, натекающую на Вайла’тун. Да кому нужны их умные планы! Сейчас происходит то, чего никогда не происходило раньше, чего никто не ожидал и что отбивает всякую охоту сидеть, сложа руки.

Потом он заметил устремленные на него взгляды. Нет, далеко не все поддались панике. Его наконец заметили. Заметили те, кому возня и толкотня на рантах мешали сосредоточиться, как и ему. Кто хотел чёткости в понимании своей задачи и был готов действовать, но не слепо, по наитию, а так, как должно действовать защитнику своего дома – быстро, хладнокровно и безжалостно.

Тиван улыбнулся.

– Херетоги, ко мне! – хрипло крикнул он, краем глаза подмечая появление при выходе в башни Гийса, уже не такого полусонного и напыщенного, как в тронной зале. – Ворота открыть! Впустить людей! Разместить, сколько можно. Остальных уводить подальше, за Вайла’тун. Помочь с подводами. Нам сегодня кони не понадобятся. Всем мергам приказываю вооружиться стрелковым оружием и рассыпаться по крышам изб по ходу следования врага. Стрелять наверняка. В открытый бой не вступать. Ризи, – ткнул пальцем в грудь полноватого воина с короткой стрижкой и тщательно выбритым подбородком, – твоя сотня пусть остается в замке. Занять внешнюю стену. Использовать луки и арбалеты. Если враг сумеет добраться досюда, встречать залпами.

Выкрикивая всё это, Тиван украдкой следил за Гийсом, ожидая, когда тот вмешается и попытается отменить его приказы. Юноша смотрел зло, но молчал.

Херетоги передали услышанное брегонам, и вот уже поток воинов с луками и арбалетами наперевес радостно заструился через ворота, навстречу другому потоку – женщин, детей и стариков, пытающихся прорваться в заветное укрытие.

– Фолдиты! Фолдиты! Они вступили в бой!

Тиван позабыл о Гийсе и глянул в том направлении, куда указывал палец Ризи.

Действительно, фолдиты нестройной толпой преодолели отделявшее их от врага расстояние и ударили ему в бок. Оставалось лишь удивляться, почему чёрные всадники не предугадали этого отчаянного шага. Что именно там происходило было видно плохо, мешали крыши домов, по которым то здесь то там уже ловко карабкались недавние мерги.

– Где сверы? – послышались возмущенные выкрики. – Почему они медлят?

Тиван с удовлетворением отметил, что Гийса окружают его более опытные соратники, не привыкшие отсиживаться в кустах, когда речь идет о решительных действиях. Среди них хватало доблестных воинов, как десятников, так и сотников, которые не посмотрят на цвет и количество нашитых на его куртку лепестков и поступят так, как велит им совесть. Подчиняться, когда нужно взять в плен отвергнутого военачальника, – одно, а вот следовать приказам, вернее, соглашаться на их отсутствие, когда гибнут соплеменники, – совсем другое. Гийс не хотел понять, что на уровень его нынешнего поста не поднимаются люди случайные. Его занимают лишь те, кто заслужил на это право своей честной службой и самоотверженными поступками ради других. И если он сейчас поступит не по совести, промедлит, ему никогда уже не вернуть прежнее доверие виггеров.

Вероятно, Гийс всё-таки это в последний момент осознал, потому что, хотя говорил он негромко, сверы пришли в движение, десятники один за другим уходили со своими отрядами прочь со стен, фултумы, помощники сверов в легких кожаных чешуйчатых панцирях, надетых прямо поверх кольчужных рубах уже ждали своих подопечных на ристалищном поле с заранее заготовленными тяжелыми доспехами, помогали их застёгивать, отмахивались от любопытных мальчишек, зачарованных этим невиданным зрелищем, и смело шли по мосту через ров первыми, расчищая сверам дорогу мечами или длинными копьями.

– Они сами напросились! – крикнул кто-то, разделяя скрытое под маской сосредоточенности ликование Тивана. – Зададим им жару, братки!

По тому, что укрывшиеся на крышах мерги уже начали ожесточенную стрельбу, стало понятно, что враг, несмотря ни на что, проник в Вайла’тун достаточно глубоко. Беженцы перестали прибывать. Очевидно, молва о происходящем уже достигла ушей большинства, и люди решили ни на кого не надеяться, а бежать побыстрее да подальше от угрозы быть убитыми.

И тут пошел снег.

Нет, не пошел, а буквально повалил с затянувшегося серыми тучами неба, моментально превратив всю картину боя в непроглядную молочную завесу. На кромках стен и под ногами за какие-нибудь несколько мгновений образовался снежный покров в ладонь глубиной. А снег всё сыпался и сыпался, не зная конца и устали. Белые мушки застилали глаза и скатывались слезами по обветренным щекам озадаченных виггеров. Никто не мог понять, радоваться или огорчаться. Ведь если враг теперь творит разбой под прикрытием снега – его трудно распознать и изничтожить, если же снежная буря отпугнула его – это нечаянная радость и благо для всех, кто жив и готов после вынужденной передышки вернуться к выяснению отношений с новой силой.

– Ну, что там? – Тиван поймал за рукав спешившего мимо фултума. – Ты снизу?

– Снизу-то снизу, да только ничего там не видать, – чуть не отмахнулся парень, не узнав военачальника.

– Где Норлан? – рявкнул Тиван, отпуская фултума и оглядываясь по сторонам в поисках сына. – Кто видел Норлана?

Он чуть не поскользнулся, утаптывая снег, но успел ухватиться за деревянный поручень.

У них с сыном была негласная договоренность о том, что Норлан, вернувшись из не слишком удачного похода в Пограничье, недовольный собой и исходом предприятия, но зато живой, станет при отце кем-то вроде осведомителя. Те помощники, что были у него прежде, стойкие и надёжные, оказались верны Ракли и разделили его плачевную участь. Новых он не нашёл. У Демвера их отродясь не было. Вот и решили, мол, ему тоже не положено. Демвер сморозил глупость, его больше нет, а он так и остался, как показала эта атака, отдающим приказания, но отдающим вслепую, хоть и с высоты замковых стен.

– Норлан!

– Я здесь, отец.

Из пурги ему навстречу выступил знакомый плащ с капюшоном.

– Норлан, Тэвил! Скажи хоть ты мне, что там творится? Ты был внизу? Где вражина?

– Отступил…

Норлан был молод, однако его довольно приятное худощавое лицо уже украшали тонкие усы, переходившие в остренькую бородку. Сейчас всё это превратилось в одну некрасивую сосульку, мешавшую говорить.

– Ты сам видел? – Тиван по привычке поймал руку сына и притянул к себе. – Мы не имеем права ошибаться.

– Я знаю, что говорю, отец. Снег обратил их в бегство.

– Снег…

– Мне донесли, что двоих удалось сбить с лошадей и захватить в плен. Их сейчас ведут сюда.

– Прекрасно! – Тиван поискал глазами ещё кого-то. – Пусть проводят их в тронную залу.

– Я выясню.

– Что ты собрался выяснять?

– Как я понял, их хотел допросить Гийс. Это его сверы их скрутили…

– Тэвил! Почему так получается, что всё теперь достаётся ему? Он ведь палец о палец не ударил!

На самом деле в голове Тивана крутилось сейчас гораздо больше вопросов. Прежде всего, будучи опытным военачальником, он никак не мог взять в толк, кто додумался нападать на Вайла’тун в самый разгар зимы. Тем более на конях. Тем более сходу, без должных приготовлений. Со стороны это смахивало на попытку самоубийства. Будь сейчас лето, тут бы уже всё лежало в руинах. Но зима – другое дело. Внезапный снег – лишь подтверждение его мыслей. Кони вязнут и проваливаются, холод, короткие дни, быстрые сумерки и долгая ночь, наконец, избы, промёрзшие настолько, что ни одна зажигательная стрела им не страшна. Чтобы отважиться на такое, нужно либо безмерно верить в свои силы, либо быть полным дураком и невеждой в ратных делах. Либо…

– Я слышал, ему помогает сам Скелли.

– Что? – Тиван не сразу сообразил, о чём говорит ему сын. – А, ты про Гийса? Да, я знаю. Его обман пришёлся ко двору. Нам с тобой нужно держать ухо востро. Ступай к своим и выясни поподробнее, что происходит. Думаю, при таком ветре снег скоро пройдет.

– Но я бы хотел поприсутствовать при допросе…

– Вряд ли он произойдет очень скоро. За толмачихой из Обители послали только перед самой атакой. Её ещё нужно отыскать и доставить в замок. Так что времени – целая Бехема. Сейчас гораздо важнее понять расстановку сил. Выясни, сколько погибло наших и позаботься о том, чтобы убитых врагов тоже не оставили лежать на улицах. Надо глянуть на их вооружение и доспехи. Пригодится, чтобы понять, как вести себя с ними дальше.

– Я сделаю.

– Не сомневаюсь. И будь осторожен.

Норлан кивнул, натянул капюшон на самые глаза и растворился в снежной пелене.

Третья возможная причина безрассудного нападения представлялась маловероятной, если не сказать сумасшедшей, однако Тиван слишком хорошо помнил историю с пожаром на первой заставе, положившим начало концу правления Ракли. Иногда, чтобы обрушить избу, достаточно выбить один-единственный колышек, если знаешь, какой. Любой снегопад – это всего лишь отдельные крохотные снежинки. В одиночестве они безропотно тают на ладони. Но когда их много, они могут обратить в бегство целую армию. Если на тебя нападает свора диких собак или дикарей, уничтожь вожака, и ты победил. Вот так же и с напастями. Стоит умело подтолкнуть одно событие, как за ним следует череда управляемых катастроф. Важно только занять правильную позицию в стороне и ждать удобного случая, чтобы выступить в роли спасителя. Тогда любые жертвы окажутся ненапрасными. Возможно ли такое, чтобы среди пришедших сюда врагов оказались те, кому было бы выгодно собственное поражение? Если задать этот вопрос вслух, можно самого себя посчитать умалишенным. Войны не затеваются с надеждой на поражение. Но разве эта война? Больше смахивает на отчаянный наскок обезумивших от голода шеважа, нежели на продуманное действие хорошо обученных воинов. Словно кому-то не терпится принести богатую жертву Квалу.

– Ну, так что, вы намерены продолжать со мной спорить? – было первым, что он услышал, когда чуть ли не на ощупь добрался до входа в башню.

Гийс всем своим видом показывал, будто уже давно поджидает его. Они вошли внутрь, поплотнее прикрыли за собой дверь и отряхнулись. Гийс не скрывал самодовольную улыбку.

– Хороши бы вы были с вашими мергами, если бы бросились им навстречу! Ещё отец заповедовал мне никогда не спешить, коли есть время. Что скажете?

– Скажу, что если бы не буря, у вас сейчас было бы совсем другое настроение.

– Буря! Зимой подобные вещи не редкость. Нужно взвешивать все возможности.

– Я слышал, вы захватили пленных.

– У вас тонкий слух!

– Не жалуюсь. Толмачихи ещё нет?

– Знаю не больше вашего. Надеюсь, наш гонец поспеет вовремя. А то мои люди уж больно охочи до расправы. Вы ведь тоже были по-своему правы: мне доложили, что с той стороны, откуда они двигались, много наших полегло. Теперь объявилось немало желающих идти мстить. Полагаю, когда снег утихнет, нам будет непросто их сдержать. Тогда ваш план сработает сам собой.

– Гнев – плохой помощник в бою.

– Не спорю. Поэтому надо как можно скорее разобраться, с кем мы имеем дело. Хотите сопроводить меня к пленникам?

Тиван не ответил, и они молча поспешили вниз по лестнице, туда, где в подземелье замка, вдали от посторонних глаз и ушей содержались неугодные правителям подданные. Или старые правители, неугодные новым. Содержались ровно столько, чтобы раскаяться в своих деяниях и тихо покинуть этот ставший негостеприимным мир.

Здесь царили холод и темень. Не такой холод, как на улице, разумеется, но достаточный, чтобы даже не подумать снять шубу. Тиван только расстегнул ворот. Света факелов хватало лишь на то, чтобы не оступиться на крутых ступенях. Гийс шёл первым, шёл уверенной размашистой походкой, столь не свойственной ему прежде.

Собственно, прежде Тиван его почти что и не замечал. Нельзя было даже сказать, что Гийс прячется в тени отца. Он оставался вне этой тени. Демвер большую часть времени проводил на ристалище или в тронной зале, тогда как его сын постоянно уединялся где-то среди беор, слушая наставления покойного Вордена и не проявляя ни малейшего внешнего интереса к делам ратным. И вот такое превращение! Как же мало мы знаем наших близких! Неужели и Норлан когда-нибудь покажет свой истинный лик? Ну уж нет, этого мальчика Тиван знал, как облупленного. Быть может однажды он и в самом деле займёт его место, но уж точно не ценой предательства и подковёрных интрижек…

Последний раз Тиван спускался сюда в тот день, вернее, в ту ночь, когда они сажали в клеть изрядно избитого, хотя и не сломленного до конца Ракли. Накануне был совет, на котором Тиван оказался прилюдно унижен и оскорблён, так что никаких лишних мук совести он не испытывал и искренне считал, что поступает верно. Ракли за глаза ненавидели если не все, то многие. Самомнением и постоянно чинимой несправедливостью тот умудрился настроить против себя даже недавних близких друзей, а когда за ним пришли, первым схватился за оружие и стал рубить и колоть направо и налево, невзирая на лица. За что ему в итоге и досталось. Вспоминая сейчас себя в тот момент, Тиван не мог сказать наверняка, кто именно бросил клич идти свергать супостата. Очень может быть, что это был он сам. Точно не Демвер. Хотя Демвер не возражал, не отговаривал и добровольно присоединился к остальным. Охранников Ракли, тех, кто не сложил оружия, они изничтожили сообща. В побоях Ракли Демвер участия не принимал, тогда как Тиван разошёлся не на шутку и, чего греха таить, несколько раз от души приложился к выплевывающей кровавые проклятия физиономии. С тех самых пор он больше ни разу не навестил Ракли и лишь слышал донесения о том, что тот вроде бы пока жив, хотя и не сказать, чтобы здоров. Если так, то у пленника оказалась отменная выносливость, поскольку обычно здесь хватало нескольких дней, чтобы отправиться, минуя объятья Квалу, к праотцам.

На самом деле клети не имели ничего общего с клетками, и было непонятно, откуда они получили такое сбивающее с толку название. Возможно, когда-то пленников, действительно, сажали в клетки, но тогда неясно, где эти клетки стояли. Потому что в этой части подземелья было лишь одно более или менее просторное помещение, служившее комнатой для допросов. Второе, с низким потолком, было сплошь, как кротовыми норами, изрыто узкими дырами, через которые несчастных спускали под землю, в каменные мешки глубиной в два человеческих роста, после чего верхнее отверстие, как кастрюля, закрывалось решётчатой крышкой. Крышка эта в свою очередь крепилась к полу здоровенными железными крюками, так что поднять её изнутри не представлялось возможным. Единственной связью пленника с внешним миром служила отныне цепь, начинавшаяся на его железном ошейнике и заканчивающаяся ещё одним мощным напольным крюком в шаге от отверстия.

Тиван никогда особо этим негостеприимным местом не интересовался. На то здесь испокон веков назначался специальный человек, именовавшийся палачом и успешно совмещавший два этих полезных занятия. Последний палач, увы, оказался слишком мягким человеком, попавшим на эту должность ещё в бытность Ракли, а потому его сочли ненадёжным и заменили, как только одна из клетей пополнилась столь необычным жильцом. Ведь прежняя история замка не знала случаев, чтобы его хозяева спускались сюда не в качестве судей, а в качестве изменников. Однако рано или поздно, как гласит мудрость, всё меняется, так что пришлось менять и палача. Теперь им был хмурый детина по имени Акир, сын Роджеса, тоже некогда служившего палачом и разжалованного Ракли за то, что отказался казнить своего подопечного, заподозренного в заговоре против старшего брата. Братом этого подопечного был не кто иной как Локлан, старший сын Ракли. Соответственно, клятвопреступником оказался его второй сын, младший брат Локлана Ломм. Вот такая невесёлая семейная история. Акир был по происхождению эделем и всей душой ненавидел Ракли в память об отце. Во всём Вайла’туне трудно было сыскать более подходящего надсмотрщика за родовитым пленником. Акир нёс свою службу исправно и сейчас встречал промёрзших гостей невесёлыми кивками лохматой головы и крепкими рукопожатиями.

– Их отвели в допросную, – только и сказал он, демонстрируя врожденную проницательность.

Допросной, собственно, и была единственная здесь комната. Сегодня в ней горели все без исключения факелы, так что воздух успел прогреться, и Тиван с удовольствием избавился от шубы. Гийс не последовал его примеру. Казалось, он вообще позабыл о его существовании, когда увидел две крупные фигуры, распростертые на полу.

Несколько сверов и фултумов, всё ещё измазанные в чужой крови, сосредоточенно возились над ними, приковывая за руки и за ноги к большим деревянным щитам, которые потом можно было легко поднять и приставить к стенке. Обычно в таком положении пленники оказывались совершенно безпомощными и потому весьма сговорчивыми.

Их уже раздели, и потому Гийс первым делом направился к груде доспехов, сваленных в углу. От доспехов пахло весной и полевыми цветами. Тиван недоуменно остановился. Повёл носом, решив, что обознался. Но нет, аромат исходил именно от доспехов: радостно-разноцветных, украшенных лентами, словно гости пожаловали на праздник прощания с зимой и просто забыли облачиться в заранее заготовленные наряды.

Гийса, казалось, ничего не могло смутить. Он наклонился, запустил руку в середину кучи и выпрямился с высоким, темно-зелёным шлемом, похожим на шлемы виггеров разве что островерхим шишаком. В остальном шлем производил впечатление мастеровитой поделки какого-нибудь умелого ткача, а вовсе не кузнеца. По тому, как держал его Гийс, было видно, что он очень лёгкий. При этом насаживался он на голову глубже, чем обычный, полностью закрывая уши и большую часть шеи. Если виггеры для лучшей защиты пускали по ободу шлема кольчужью навеску, то доспех в руке Гийса выглядел одним целым, точно отлитым, а не выкованным из легчайшего металла, без единой клёпки.

Когда сверы вступали в бой, они опускали на лицо сплошное забрало, имевшее узкие прорези для глаз, что предохраняло от стрел дикарей, но мешало обзору. Обычные воины лиц не прикрывали. Здесь же в качестве прикрытия использовалось спускающееся прямо со лба некое подобие птичьего клюва, который едва ли спас бы от стрел, но зато при отвесном ударе мечом пустил бы лезвие мимо носа. Подметив это, Тиван сделал скоропалительный вывод о том, что вторгшиеся в Вайла’тун пришельцы плохо знакомы со стрелковым оружием.

Тыльная часть странного шлема, наоборот, казалось, была выполнена с умыслом удерживать на себе все удары: здесь располагался высокий гребень, очень смахивающий на петушиный, опять-таки слитый со шлемом воедино, без клёпок и расчленений. Резкой дугой гребень взмывал к вершине шишака и там причудливым образом разветвлялся без видимой причины и надобности. Единственная цель этого разветвления, похоже, заключалось в том, что здесь крепились совершенно несуразные разноцветные ленты, в данном случае – зеленые, синие и белые. Зачем они нужны, кроме как мешать сражаться и напоминать наряд расфуфыренной красавицы, Тиван в толк взять не мог.

Гийс осторожно положил шлем на пол и поднял второй, очень похожий на первый, только на сей раз красивого темно-синего, почти чёрного цвета, причем краска была какая-то яркая, не обычная, словно ледяная, отчего шлем загадочно переливался при свете факелов. Вместо гребня на нём по бокам от шишака красовались два коротких рога – жёлтый и чёрный. Острия рогов обвивало по три ленты: на жёлтом – белая, синяя и чёрная, на чёрном – чёрная, жёлтая и красная.

Тиван с интересом подошел ближе и решил взять с груды доспехов то, что принял поначалу за обыкновенный нагрудник. Нет, конечно, не обыкновенный, очень лёгкий и при этом такой прочный, что, казалось, будто его ни разу толком не надевали: никаких трещин и вмятин, кроме нескольких неглубоких царапин, на всей его блестящей зеленой поверхности видно не было. Сверам чуть ли не после каждой стычки с шеважа приходилось свои железные латы именно что латать, особенно если враг попадался вооруженный топором или палицей.

Между тем доспехи ожили и следом за нагрудником потянулись рукава, подол, а за подолом – длинные наножники. Всё это, как оказалось, было соединено посредством железных креплений в единый боевой наряд, в который воин, судя по всему, мог без особых трудностей забраться целиком через широкое отверстие на спине. Это отверстие открывалось, стоило расстегнуть нехитрый замок на поясе и, как крышку, откинуть в сторону весь спинной доспех.

– Неплохо, – хмыкнул Гийс, обращая внимание Тивана на изнанку, точнее, на подкладку доспехов. Она представляла собой очень тонко сотканную ткань, гладкую и прочную, с излишним узором из прямых, пересекающихся как лестничные перекладины линий, плотно подбитую изнутри чем-то мягким и упругим. Сверы ничего подобного отродясь не имели, нахлобучивая доспехи просто поверх повседневной одежды. А здесь подкладка сплошняком покрывала всю внутреннюю часть, отделяя человека от холодного железа. Было видно, что создатели всей этой красоты не пожалели времени, чтобы сочетать безопасность и удобство.

Что касается оружия, валявшегося здесь же, оно такого изумления у видавшего виды военачальника не вызвало. Разве что мечи подлиннее привычных, и не в простых кожаных ножнах, а в дорогих железных, украшенных причудливым орнаментом. Да щиты круглые и слишком маленькие, чтобы выглядело особенно странно, поскольку Тиван был уверен, что видел в руках нападавших другие щиты – длинные, закрывающие ноги всадников и левый бок лошади. В центре на обоих щитах, зелёном и тёмно-синем, был выдавлен изнутри причудливый крест с кривыми загогулинами на концах. Как будто четыре ноги шли по кругу одна за другой.

– А это что, цеп? – не сдержался Гийс, крутя в руке палку длиной в локоть, заканчивающуюся цепочкой, другой конец которой венчало подобие приплюснутого с боков яблока, вырезанного не то из дерева, не то из кости. – У наших фолдитов что ли отобрали?

Простому виггеру простительно не знать таких вещей, подумал Тиван, но если ты метишь в военачальники, будь любезен поумнеть.

– Это кистень, – ответил он вслух. – На цеп похож, но не цеп. Вещь хорошая. Говорят, раньше мы тоже такими пользовались. Давно их не делают, но у некоторых оружейников их ещё можно в закромах найти.

Гийс кивнул, сознавая, что дал собеседнику повод посмеяться над собой. Поддел ногой выглядывающее из-под доспехов круглое остриё и вытащил на свет короткое, обоюдоострое копьё, едва достающее ему от пола до плеча.

– Странная вещица, – заключил он, имея, вероятно, в виду неподходящий размер, особенно учитывая, что относительно невысокие вабоны если и пользовались копьями, то значительно длиннее. Взяв его наперевес, Гийс повернулся к пленникам, которых к тому времени уже подняли на щитах и приставили к ближайшей стене. – Нет, этого пока делать не надо, – остановил он сверов, вознамерившихся избавить их напоследок от перепачканных в крови кожаных штанов. – Мы ждём прихода одной порядочной женщины, так что не стоит доставлять этим отродьям такого удовольствия. Ещё возомнят себя мужчинами.

«Отродья» тяжело дышали, не то от боли и полученных ран, не то от страха перед готовящимся возмездием. Сейчас, поднятые вместе со щитами, они и в самом деле казались великанами, однако, присмотревшись, Тиван решил, что назвал бы их просто крупными. Таких и среди вабонов порой встречались. Обычные богатыри с серовато-голубыми глазами, светлыми, спутанными от пота волосами, и окладистыми, аккуратно стрижеными бородами, чего не могла скрыть даже заливающая их кровь из разбитых носов и губ. Тела мощные, загорелые, что сразу бросалось в глаза посреди зимы. Волосы повсюду, на груди и руках, тоже светлые, словно выгоревшие на солнце.

Один был ранен тяжело, в живот, точнее, в бок, где, видимо, доспех не смог защитить его от пронизывающего удара мечом. Кровь клокотала и пузырилась, а это было признаком того, что из раны выходил воздух. Не жилец, подумал Тиван. Второй, похоже, был просто как следует избит и лишь слегка порезан в нескольких местах, очевидно, уже здесь, когда сопротивлялся. В коротких паузах между вздохами умирающий что-то бормотал на неразборчивом языке. Второй иногда отрывисто ему вторил, так что, скорее всего, они таким образом разговаривали между собой, не то прощаясь, не то подбадривая друг друга.

– За лекарем послали? – осведомился Гийс, читая мысли Тивана.

– С какой стати? – удивился один из сверов.

– Ещё раз такое услышу, лекарь понадобится тебе! Позвать срочно!

Растерявшийся свер бросил взгляд на фултумов, и один из них торопливо вышел выполнять приказ.

Наглости мальчишке не занимать, подумал Тиван. Не так давно он сам был на побегушках. А память у сверов долгая.

– Как тебя зовут? – Гийс тем временем остановился перед пленниками и поднял остриё короткого копья к лицу того, кто казался почти невредимым. – Ты меня понимаешь?

Воин скосил на него подбитый глаз с красным белком и смачно плюнул, но промахнулся. Гийс рассмеялся:

– Узнаю манеры шеважа. Даже благоухающие доспехи не могут скрыть гнилое нутро. Думаю, ты меня прекрасно понял, бородатый. Так как твоё имя?

Пленник оставался равнодушным к острию, царапавшему его щёку в опасной близости от глаза. В том, что Гийс способен собственноручно пытать несчастного, Тиван нисколько не сомневался.

– Не лучше ли дождаться толмачихи? – напомнил он, усаживаясь на принесенный предупредительным Акиром стул.

– Вы полагаете? – Гийс резко повернулся и невзначай рассёк копьём щёку пленника под самым глазом. – А до тех пор будем сидеть и любоваться ими?

– Не вы ли недавно призывали нас всех к неспешности?

Гийсу явно не хотелось продолжать этот спор в присутствии виггеров. Он забыл о существовании первого пленника и шагнул ко второму. Брезгливо надел перчатку и деловито потрогал рану на боку. Пленник взвыл от боли и забился в цепях мелкой дрожью. Гийсу такой ответ явно понравился больше плевка, и он ткнул пальцем сильнее. Вероятно, пленник потерял сознание, потому что повис, уронив взлохмаченную голову на грудь, и больше не подавал признаков жизни. Его товарищ что-то гортанно закричал.

– Вот видишь, что бывает, когда не хочешь говорить, – наставительно заявил ему Гийс. – А ведь я помню, как в первый раз вы с нами разговаривали, ну, там, у карьера, и мне даже показалось, что мы друг друга понимали. Не хочешь попробовать ещё разок? Хорошо, начнём по-другому. Меня зовут Гийс. Гийс, – повторил он, ткнул себя в грудь и указал окровавленной перчаткой на собеседника. – А ты?

Тот что-то неразборчиво пробурчал в ответ.

– Не слышу!

–Бивой…– Пленник повысил голос и поднял глаза на мучителя. – Разбрат?..

Гийс восторженно повернулся к Тивану и развел руками:

– Он мне ответил! Вы слышали? Он мне ответил! Я же говорил, что эти ублюдки нас понимают.

– А мы их?

Гийс пожал плечами. Посмотрел пристально на пленника.

– Бивой?

Тот устало кивнул.

– Разбрат?

Снова кивок, безучастный.

– Тэвил! – Гийс понял свой просчёт.

– Его зовут Бивой, – послышался чей-то спокойный голос.

Никто и не заметил, как вернулся фултум с лекарем. Мунго стоял на пороге, словно присматриваясь к происходящему, прежде чем войти. Тиван нечасто сталкивался с ним в замке прежде, однако всякий раз испытывал необъяснимую робость. Не то виной тому был странный нос лекаря с приплюснутыми ноздрями, не то – копна кучерявых волос, черноту которых, казалось, не брал никакой возраст. При этом зим Мунго было немногим меньше, чем самому Тивану.

– Ты знаешь его язык? – ухмыльнулся Гийс, уступая место перед пленниками тому, кто должен был теперь позаботиться о том, чтобы они вкушали пыточных мук как можно дольше. – Я думал, ты лекарь.

– Я тоже так думал. – Мунго повёл носом, увидел источник приятного запаха, и одна бровь его изумленно поднялась. – Но уж больно этот «Разбрат» показался мне похожим на «разбирать» в смысле – «понимать». Выходит, это не его имя.

– Умный лекарь, – протянул Гийс, стараясь не смотреть на хитро прищурившегося Тивана, которого эта словесная перепалка с новым неожиданным союзником приятно позабавила.

– Глупцов и без меня хватает.

Гийс хотел было что-то возразить, но сдержался.

Тем временем Мунго уже расположился в ногах пленников, раскладывая на полу разные тряпочки, бутылочки, и горшочки, никак не сочетавшиеся с его серьезным видом и могучей фигурой.

– Воды и огня, – распорядился он, не оглядываясь.

Тот фултум, что привёл его и до сих пор нерешительно стоял в дверном проёме, кивнул и исчез. Другой фултум, сняв со стены один из коптящих факелов, застыл в ожидании дальнейших распоряжений.

– Он будет говорить? – поинтересовался Гийс, приближаясь и рассматривая острые ножи с короткими лезвиями, лопатки и всякие железные трубочки, которые Мунго извлекал из своей вместительной сумки и клал на чистое полотенце рядом с притирками.

– Если будет жить.

– Ну, ты ведь здесь именно за этим, не так ли?

– Похоже, кто-то меня опередил, – не остался в долгу лекарь. – Сейчас не помешало бы старое доброе чудо. Парень, скорее всего, загнётся. Хотите, чтобы он выкарабкался, снимите его со стены и оставьте в покое хотя бы на время…

– … которого у нас нет, – отрезал Гийс. – Делай, что умеешь, а там посмотрим.

– С таким же успехом я могу выбросить все свои инструменты в помойку: лишняя трата лекарств. – Заметив во всей позе собеседника нешуточную угрозу, спокойно добавил: – Если есть желание поспорить, можем спуститься к Скелли.

Поймал, так поймал, подумал Тиван. Один тайно оказал главному писарю замка какую-то важную услугу, зато другой явно спас ему жизнь, когда все уж решили, что беднягу отравили насмерть. Не на того напал, выскочка!

Гийс раздражённо сделал знак сверам, и те стали с видимой неохотой, но быстро, снимать раненого со щита. Мунго терпеливо ждал. Второй пленник заметно ожил и теперь наблюдал за происходящим уже не с такой отрешенностью.

– На спину, на спину кладите, – не сдержался Мунго, завидев, что сверы собираются по привычке прислонить несчастного к стене сидя, как их учили оказывать первую помощь в походах. – Где вода? Я велел принести воду! Что ты держишь этот факел? Мне нужен не факел, а очаг, чтобы воду вскипятить. Живо!

Все забегали и засуетились.

Один Тиван продолжал восседать на стуле, ехидно поглядывая на Гийса, который, вмиг утеряв бразды правления, только ходил взад-вперед по комнате, словно не замечая ничего, кроме своих собственных мыслей.

Акир приволок откуда-то жаровню и теперь поспешно разводил под ней костер.

– Мы тут случаем не угорим? – бросил Гийс, когда по комнате поползли первые облака дыма.

– Не угорим. – Акир кивнул на факелы. – Тут хорошая вытяжка. Хотя это место и не предназначено для очагов.

– Вот и я о том же…

Воду уже принесли, и теперь Мунго разливал её по своим заветным горшочкам, ни на кого не обращая внимания. Раненый стонал на полу у его ног. Сверы, не зная, что ещё делать, разбрелись по комнате. Двое перешёптывались с Гийсом. Акир подкладывал в огонь сухие дрова, которые быстро вспыхивали, почти не давая дыма.

Тиван откинулся на спинку и почувствовал, что за это утро очень устал. Неужели стареет? Рановато ему на покой. Пока к власти рвутся такие мальчишки, кто-то должен постоянно быть поодаль и пресекать их петушиные выпады. Раньше про такое и помыслить нельзя было. Во главу угла ставились заслуги, а не услуги. Будь Тиван помоложе, он бы имел полное право воспользоваться очередной грубостью Гийса и вызвать его на открытый бой. С некоторых пор это честное выяснение отношений не приветствуется. Почему-то считается, что братьям по оружию можно позволить таить друг на друга обиду. А если они вспомнят про неё в самый неподходящий момент на поле брани и вздумают разрешить наболевший вопрос путём коварства и предательства? Разве это лучше? Вместо одного подлеца могут погибнуть невинные люди, особенно если между собой сходятся высокопоставленные военачальники, в руках которых нити многих жизней. Например, какого Тэвила они сейчас оба торчат здесь, когда за пределами замка творится невесть что? Разумеется, на крайний случай есть доверенные люди и помощники, которые прибегут с дурными вестями, но разве это дело? Каким бы противоречивым ни сделался Ракли к закату своего правления, в былые зимы он как раз отличался умением чувствовать пульс происходящего повсюду. Сейчас если кто и в состоянии это повторить, то даже не Томлин или Скирлох, уверовавшие в силу своих сбережений, а всё тот же невидимый и вечно забываемый, но всюду и всегда присутствующий Скелли…

– Скелли.

– Что? – не сразу сообразил Тиван, выходя из задумчивости.

– Сюда идёт Скелли, – повторил Гийс, причём было непонятно, говорит он это с радостью или огорчённо.

Тиван машинально поднялся на ноги, будто речь шла не о ничтожном по меркам виггера подземном черве, ползающим где-то у себя в темноте и холоде. У многих главный писарь замка вызывал противоречивые чувства. Даже те, кто получал из его рук подачки в виде упоминаний в старинных рукописях деяний их предков, чем впоследствии облегчалось получением ими титула эделя, едва ли любили его. Тиван прокашлялся. Такое создание вообще любить невозможно. В лучшем случае его побаивались. За глаза – презирали. Враги, которых Скелли плодил с той же лёгкостью, что и эделей, разве что в превосходящих количествах, его ненавидели. Тиван знал это наверняка. История с мальчишкой Сартаном, якобы попытавшимся его отравить, была случаем отнюдь не единичным. Но Скелли всякий раз оказывался слишком хитёр и скользок, чтобы его так просто отослали в объятья Квалу. Возможно, у Скелли была своя тайная договоренность с этой ненасытной повелительницей смерти. Он снабжал её жертвами обманов и козней, а она в ответ отказывалась принимать до срока его щуплое тело. Срок же был ведом только ей…

– Приятно видеть сразу столько людей занятых делом, – заговорил старичок, появляясь на пороге комнаты и окидывая присутствующих холодным взглядом огромных серых глаз. – Что хорошего слышно?

С маленького морщинистого лица его не сходила улыбка, больше смахивающая на оскал трупа, чем на проявление чувства живым человеком. Своей жизнью жили и сухие тонкие руки, которым он, казалось, не мог найти применения, и оттого они то вытягивались к несуществующим далеким предметам, то поджимались обратно, к тощему тельцу, скрытому сегодня не только длинной холщовой рубахой, но и меховой безрукавкой, какие обычно носят неприхотливые пастухи. Схожесть с большим пауком ему также придавали похожие на оборванную паутину длинные жиденькие патлы и бороденка, послушно колышущаяся при малейшем дуновении.

– Я задал вопрос, – напомнил он, как будто довольный, а вовсе не раздраженный всеобщим замешательством. – Или вы можете думать только о плохом.

– От раненого пахнет полынью, – ни с того ни с сего заговорил Мунго, продолжая орудовать со своими горшочками. – И вереском.

– И что это значит, если перевести на наш язык? – Скелли кивнул Гийсу и равнодушно принял пристальный взгляд Тивана.

– Похоже, им известен секрет вересковой настойки. Во всяком случае, другой на его месте от таких ран давно бы испустил дух, а этот, думаю, выкарабкается.

– Рад это слышать. А что за настойка?

Мунго прикрыл рану на боку пленника мокрой тряпицей и с явной неохотой выпрямился.

– Настойка вереска с полынью – хорошее средство для усиления живучести всех тканей на теле человека.

– Из этого можно сделать вывод, что перед нами всё-таки человек, – оскалился Скелли, прерывая лекаря, а Тивану показалось, что он просто-напросто заткнул ему рот. – Что удалось выяснить? – Этот вопрос уже относился к мрачно молчащим виггерам.

– Мы ждём толмачиху, – откашлялся Гийс. – Их язык нам не разобрать. – Он осёкся.

– Вон того зовут Бивой, – кивнул Мунго. – При большом желании кое-что понять можно.

– Но у него такого желания нет. – Гийс выглядел бледным и злым. Тиван хотел бы рассмеяться, однако не мог позволить себе подобной роскоши.

– Зато есть у нас, я надеюсь. – Скелли осторожно приблизился к пленнику и позволил костлявым пальцам коснуться дрожащего от холода тела. – Так ты – Бивой?

– Аз Бивой, княжечи… Ай токи несрок Бивой животу долеч…– И дальше последовала длинная и совершенно неразборчивая тирада.

– Про живот я, кажется, понял, – усмехнулся Скелли, поднимая палец и призывая говорящего замолчать. – Надеюсь, ваша толмачиха сможет больше. Тиван, позволь мне полюбопытствовать, почему мы проморгали появление такого скопища народу у нас под носом?

– Потому что дозорные обязанности с мергов сняли ещё позапрошлой зимой.

– Но ты ведь опытный военачальник и наверняка не торопился сложить с себя такие важные полномочия. Я неправ?

– На последнем, то есть на прошлом совете присутствующий здесь Гийс вытребовал оставшихся у меня людей себе. – Тиван пожал плечами. – Надеюсь, его объяснение толмача не потребует…

Жестоко, подумал он, но справедливо. Пусть мальчишка держит ответ. Непонятно, правда, перед кем, но зато урок ему будет хороший.

– Если вы заметили, – умело сдерживая ярость, заговорил Гийс, – они в большинстве своем передвигаются верхом, а потому превосходят лесных дикарей в скорости. Их выступление оказалось быстрым и потому неожиданным.

– Выступление откуда? – уточнил Скелли. – Из Пограничья?

– Вполне возможно.

– Правильно ли я тебя услышал, маго Гийс? Ты считаешь, что они – союзники шеважа?

– Этого я не говорил.

– Но ты говорил про Пограничье.

– Я сказал «вполне возможно». Потому что есть ещё один путь, почти свободный от непролазного снега.

– И это…

– Вдоль Бехемы, разумеется. Снег там тает, не успев выпасть. Полоска берега всегда остается почти чистой.

– Мне казалось, зимой она покрыта льдом. Для лошадей это ещё хуже снега.

– Лёд есть, но он довольно тонкий, а земля там мягкая, так что под копытами лошадей он легко крошится, – пришел на помощь врагу Тиван. – Мне этот путь кажется более оправданным, нежели через лес. Другое дело, что теперь это не имеет большого значения.

– Имеет, – мягко возразил Скелли. – Потому что мне именно хотелось разобраться, причастны ли ко всему этому шеважа. Если никто не видел, как они выдвигаются из Пограничья, есть надежда, что за их внезапным появлением не стоит коварство дикарей.

– Какая разница, один большой враг перед нами или два поменьше? – подал голос молчавший до сих пор Акир.

– Время, мой друг, – вздохнул Скелли. – Время. Придётся ли нам биться со всеми разом или по очереди, вот в чём вопрос. Ты бы что предпочёл?

Он смотрел на Акира выжидательно, и палачу пришлось отвечать.

– По очереди всё сподручнее.

– Вот и мне всегда так казалось. – Он подошёл к Мунго и некоторое время рассматривал раненого. – Значит, по-твоему, он выживет?

– Как ни странно, у него всё быстро заживает. Даже слишком. Мне никогда ничего подобного не приходилось видеть.

– Очень хорошо. Вот и ещё одна тема для разговора с ними. – Он понизил голос. – Так, выходит, вереск и полынь? Ты знаешь рецепт?

– Не совсем. Я знаю, что эту настойку когда-то умели делать, но не знаю точно, как.

– Выясни. Потому что мне тоже нравится то, что я вижу. – Скелли кивнул на залитый кровью бок и перевёл взгляд на лицо раненого, чья бледность уже сменилась чем-то вроде румянца. – В долгу не останусь.

Мунго молча поклонился.

От Тивана не утаилось выражение не то досады, не то брезгливости, искривившее при этом его полные губы. Похоже, лекарь тоже не питает тёплых чувств к писарю. Тогда зачем же он его спас от отравления? Не мог поступить иначе? Едва ли Мунго могло от Скелли что-нибудь понадобиться. Он не играет в игры с титулами, знает своё место и неплохо справляется с возложенными обязанностями. Его познания в лекарственных средствах, похоже, обширны, он не нуждается в деньгах или в крове над головой. Разве что семьи у него до сих пор нет и не предвидится. Видать, на нём и закончится род легендарного силача, борца и строителя Мали, возведённого в культ многими его последователями, исповедующими как идею созидания, так и разрушения. Интересно… В этом ведь тоже что-то есть. Воины, те же борцы, заняты тем, что уничтожают врага, тогда как строители, напротив, дают жизнь своим новым сооружениям. Вероятно, если к Мунго присмотреться повнимательнее, в нём можно обнаружить не только дар спасать людей и всяких паучьих отродий…

Скелли исчез так же внезапно, как и появился. Увидев, вероятно, всё, что хотел, он ни с кем не попрощался, лишь бросил взгляд на второго пленника, шмыгнул за порог и растворился в тоскующей снаружи темноте.

Тиван расстегнул ворот – жаровня исправно делала своё дело, так что в помещении стало почти тепло.

Некоторое время все хранили настороженное молчание, будто ждали, что писарь вот-вот спохватится и вернётся.

– Я пойду на стену, – первым нарушил тишину Гийс. – Пошлите за мной, когда пожалует наша неторопливая толмачиха. Тиван, вы остаётесь тут?

– Пожалуй, что да. Если что-нибудь произойдет, полагаю, мы узнаем это одновременно.

Гийс кивнул, давая понять, что оценил намёк ехидного противника, и последовал за Скелли.

Тэвил, как же ему надоел этот Тиван! Ещё в бытность фултумом он присматривался к надменным повадкам старика и мечтал когда-нибудь избавить замок от его присутствия. Однажды он даже обмолвился об этом отцу, однако Демвер лишь по обыкновению рявкнул, чтобы Гийс знал своё место, и отправился на ристалище учить уму-разуму любимых новобранцев. Отца не стало, но в отношении Тивана ничего не изменилось. Даже Скелли, которому он недавно излил душу, остался явно глух к его доводам. Тивана, как оказалось, все недолюбливали, но ценили. За опыт и былые заслуги. Как будто догадывались, что предстоит скорая встреча с новым врагом, и он пригодится больше, нежели Гийс с его юношеской дерзостью, не всегда подкреплённой здравым смыслом. Но ведь если во всём руководствоваться здравым смыслом, никогда не проделаешь такого быстрого и почти отвесного пути, какой проделал он, несколькими решительными действиями вознеся себя из ниоткуда к вершине власти. Он с детства знал, что когда-нибудь именно так и будет. Слушая долгие рассказы Вордена, почтительно ухаживая за здешними беорами, соглашаясь на отведенную ему роль послушного и исполнительного фултума при тупоголовых сверах, он терпеливо ждал сигнала свыше и строил планы. В какой-то момент ему показалось, что он начинает ощущать поток судьбы, словно само время уплотнилось настолько, что его можно потрогать рукой и повернуть в нужном направлении. И тогда он стал прислушиваться к внутреннему голосу более внимательно, а главное – стал действовать. Упросил отца отправить его на первое настоящее задание: охранять строительство огромной печи, которая должна была снабжать замок столь необходимым камнем. Сошёлся с придумавшим способ получать этот камень из обычной глины Хейзитом и добился его полного доверия. Его и Веллы, его юной сестры. О чём убедительно просил не кто иной как Скелли, для которого Хейзит почему-то был личностью крайне важной и требующей пристального внимания. Гийс знал о роли главного писаря замка в гибели своего наставника, Вордена. Знал и помалкивал. И Скелли знал, что он знает. И тоже помалкивал. Это взаимное молчание само собой сблизило их настолько, что позволило Скелли не отдавать ему приказы напрямую, а лишь намекать вскользь на желаемый исход. Зато Гийс мог был уверен в том, что ему воздастся сторицей, претвори он эти намёки в жизнь. Захватить Хейзита врасплох, однако, не удалось. Пришлось долго и утомительно разыгрывать роль доброго друга и ждать подходящего случая. Случай не преминул наступить, поставив Гийса перед окончательным и самым сложным выбором. И он этот выбор сделал, во мгновение ока лишившись друзей и отца, но зато приобретя нечто несравненно более ценное, как ему казалось тогда, и что довлело над ним теперь – власть и значимость. Скелли благоволил к нему. Чего он совершенно не предполагал, когда решился вызволить из плена отвратительного во всех отношениях Симу, не то сына, не то близкого родственника Томлина, распоряжавшегося теперь в замке по праву нажитого за прежние зимы несметного богатства. Когда он делал это, вонзая лезвие в тела потрясённых спутников и едва начавшего приходить в себя после сильного ранения отца, Гийс осознавал, что Сима станет для него тем заветным ключиком, который откроет двери в совершенно иной мир, грезившийся ему по ночам. Однако он не мог и предположить, что тем самым завоюет не только расположение Томлина, но и необъяснимую признательность Скелли. «Признательность», конечно, сказано громко. За свою бытность в замке Гийс ни разу не слышал, чтобы Скелли кого-нибудь благодарил. Но он отплачивал за нужные ему услуги гораздо более ценной монетой – действиями. Гийс не сомневался в том, что нынешним своим постом он обязан, главным образом, Скелли, а не Томлину, который, напротив, предпочитал воздавать должное тем, чего у него было в достатке – звонкими силфурами. Так за спасение Симы он без лишних слов отвалил ему столько денег, что хватило бы на покупку не одной избы в центре Вайла’туна. Хотя они были Гийсу за ненадобностью, поскольку за ним сохранился просторный дом отца, правда, со значительно поредевшим набором прислужников, в спешке разбежавшихся после произошедшего. Потому что для всех Гийс был теперь сыном предателя, укравшего доспехи легендарного Дули, чтобы передать их врагам. Мало приятная роль, если бы не хитрость Скелли, который предложил сделать вид, будто похищенное возвращено в целости и сохранности, причем им, Гийсом. Это позволяло разом решить множество неприятных вопросов и давало оправдание его взлёту к достойной награде – месту в совете. Кто ковал подделку, он не имел ни малейшего понятия, однако подмена благополучно удалась, и все получили то, что хотели. Кроме денег и власти, Гийс обрёл долгожданную свободу всем этим пользоваться. Сбежавших слуг он отчасти заменил новыми, завёл нужные знакомства с другими богатыми эделями из окружения Томлина и его правой руки – Скирлоха, и почивал на приятных во всех отношениях лаврах, имея возможность проводить время так и с теми, как и с кем ему хотелось. А хотелось ему, прежде всего, позабыть своё короткое, но бурное увлечение Веллой, сестрой Хейзита, оказавшейся не только самой хорошенькой из встречавшихся на его пути девушек, но и на удивление сговорчивой. Близость, возникшая между ними ещё в пору его дружбы с её братом, осталась в памяти слишком яркой картиной, чтобы вот так просто её разорвать и втоптать в снег, а потому эти дни помрачневшую душу Гийса тревожили самые противоречивые чувства. С одной стороны, ему страстно хотелось отправиться во главе хорошо вооруженного отряда на окраину Вайла’туна, где он тогда оставил Веллу и остальных беглецов, перебить их, а её взять в плен и дальше будь что будет, однако, с другой стороны, именно в силу по-прежнему испытываемых к ней чувств, он до сих пор этого не сделал и, вероятно, не станет делать никогда. До них могут доходить о нём любые слухи, ему наплевать, но если она сама уверится в том, что он предатель, зачем ему такая победа? И напротив, если они уже знают о нём, а они наверняка знают, поскольку, как говорится, молва не стоит в хлеву, то тем сильнее будут их сомнения, её сомнения, в правдивости этих слухов, раз он легко мог бы обнаружить их местонахождение и прислать виггеров, но почему-то этого не делает. Получается, он не так плох, как о нём говорят? На него, возможно, наговаривают? Получается, его можно любить. Наверняка, Велла там в меньшинстве, заступаясь за него перед братом и матерью, но сейчас её воображаемая защита была ему слишком приятна, чтобы что-то менять. Кому-кому, а ей он действительно не желает зла. Возможно, когда-нибудь они ещё встретятся. А пока он должен был предпринимать всё, чтобы думать о ней меньше и реже. И Гийс не нашёл ничего лучше, как выбить клин клином. На завтрашний вечер, не предполагая того, что произошло, он назначил эфен’мот, на который пригласил со всей округи знакомых и незнакомых эделей своего возраста, чтобы развлечься среди равных, а заодно закрепиться в положении щедрого хозяина и их будущего предводителя. Подобные эфен’моты пользовались общей любовью отпрысков богатых и знатных семейств, их устраивали все попеременно, на них встречались, ссорились, влюблялись и расставались, а некоторые девицы буквально жили ими, в другое время не находя себе занятия и праздно тоскуя ни о чём. Для Гийса это была бы превосходная возможность завести новые знакомства и заодно подыскать достойную замену Велле, чтобы скрасить хоть и гордое, но такое утомительное одиночество. Он хотел закатить настоящий пир с Бехемой напитков, угощений и лакомств, с забавными состязаниями и выступлением музыкантов, одним словом, ничуть не хуже, чем бывало на эфен’мотах у того же Кадмона, в доме Томлина, куда его однажды пригласили ещё перед зимой, а последний раз – совсем недавно, по случаю предстоящей свадьбы с дочкой Скирлоха. Кто-то из знакомых даже пообещал ему появление одной весьма интересной во всех отношениях певуньи, и он весь затрепетал от предвкушения возможного чуда, поскольку имя её было слишком похоже на имя Веллы – Фелла. Увы, теперь всё пошло прахом! Даже если непрошеные враги, остановленные не столько отвагой защитников Вайла’туна, сколько начавшимся снегопадом, молча соберут шатры и затемно отправятся восвояси, нанесённый ими урон не позволит никому в ближайшие дни отвлечься от скорби и предаться веселью. Потому что, судя по тому, что он успел получить в коротких донесениях, свидетельствовало о многочисленных потерях не только среди виггеров, но и среди мирных обитателей подвернувшихся под лобовую атаку неприятеля изб. Погибло много женщин, детей и стариков. Такое нельзя было ни прощать, ни забывать. Как только снег прекратится, предстоит во что бы то ни стало нанести ответный удар возмездия и расквитаться с врагом за содеянное. Спорить об этом он не станет даже со старым Тиваном. Однако для него всё это означало, что предпринятые сборы и затраты никому больше не нужны, эфен’мот не состоится, а он, если повезёт, послушает песни неведомой Феллы как-нибудь в другой раз. Очень обидно!

– Я искал вас, вита Гийс.

Он вышел из задумчивости и увидел, что чуть не столкнулся на узкой лестнице с богатырского вида виггером в перепачканных кровью доспехах свера, но без шлема, отчего его борода казалась особенно пышной, а потная шевелюра – всклокоченной.

– Буллон? – не сразу узнал он говорившего, настолько разительно возбужденный вид последнего отличался от присущего ему спокойствия. – Какие вести?

– Всё очень плохо… Они не собираются отступать. Лазутчики донесли, что было замечено перестроение. Лошадей собрали в центре лагеря и готовятся к пешей атаке.

– Что? По снегу?

– Похоже, им известны наши снегоступы, вита Гийс.

Буллон был одним из немногих, кто сразу и безпрекословно принял главенство Гийса, которого прежде удостаивал разве что одобрительным кивком на ристалище. Его обращение «вита» по-прежнему резало Гийсу слух.

– Не удивлюсь, если им известно гораздо больше чем нам, Буллон. – Ему вспомнились только что виденные доспехи. – Как там фолдиты?

– Связи с ними пока наладить не удалось. Гонцов послали, но они далековато, Тэвил…

– Они что-нибудь предпринимают?

– Нет, стоят пока.

– И то хорошо.

– Из Обители бабы зачем-то тамошние понаехали. Что с ними делать?

– Я про них слышал. Ничего не делать. Чего они хотят?

– Биться за нас, похоже. Обратно отослать?

– Не вздумай. Пусть бьются. Насколько мне известно, их там этому неплохо учат.

– Воевать? – искренне изумился Буллон.

– Вот именно.

Переговариваясь, они незаметно поднялись по ступеням и вышли на стену.

Снег всё не прекращался.

Первое, что бросилось в глаза, когда Гийс, прикрываясь ладонью, осмотрел подножье замка – единственное, что ещё можно было различить сквозь белую пелену, – толпы людей, запрудившие всё пространство вокруг.

– Беженцы? – вспомнил он давно, казалось бы, позабытое слово, которым когда-то называли тех, кто возвращался домой с разоренных застав.

– Они самые. Народ в ужасе. Всё побросали и стягиваются сюда. Гонцы еле пробиться могут…

Да уж, подумал Гийс, здесь оно поинтереснее будет, нежели там, внизу, с пленниками. Ещё, несмотря ни на что, он был приятно удивлен тем, как осмысленно развивались события без его ведома и вмешательства. Одни отступали, другие прятались, третьи готовились к продолжению отпора. Все будто знали, что им делать, все действовали, никто не ждал его распоряжений. Никто, кроме Буллона…

– Меня к вам мужики за делом отправили, – словно только сейчас спохватился тот. – Атаковать будем немедля или обождём?

– А сам как думаешь?

– Надо бы их подальше оттеснить. Если снова попрут, пусть хоть на сей раз пешими, опять окраинам несдобровать. Да уж больно снег мешает.

Гийс покосился на небо. Ничто не предвещало прояснений в ближайшее время.

– Где мы стоим?

– Выдвинулись им под нос. Ждём. Ну так ничего же всё равно не видно.

В растревоженном мозгу Гийса промелькнула какая-то особо шустрая мысль и исчезла. Он попытался её вернуть. Что-то вспомнилось. Почему-то из далёкого теперь детства. Где же это было? Точно, он был с матерью. Она тогда ещё жила с ними, терпела отца и не помышляла о том, чтобы сбежать в Обитель Матерей. Тем более навсегда. Стояла такая же лютая зима. Не столько холодная, сколько снежная. Он был тогда слишком мал, чтобы понимать, как и почему они очутились с ней вдвоём в лесу. Скорее всего, это было не что иное как Пограничье. Но в тот момент он знал лишь, что ему очень страшно. Потому что поблизости кружила стая волков. Волки завывали, предчувствуя лёгкую добычу. Но так и не напали. Мать сделала что-то такое, что отпугнуло их и позволило пережить ночь и дождаться подмоги. Что она сделала?..

– Факелы! – Гийс взирал на Буллона с загадочной улыбкой. – Все факелы, что есть, на передний край. Послать гонца к фолдитам, чтобы делали то же самое. Достать последние из хранилищ, откуда угодно! Раздать всем, кто может их держать, и запалить. Пусть они увидят, сколько нас на самом деле. Глядишь, одумаются, твари. Да и мы вроде как зрячими станем.

Он удивился, почему Буллон не пляшет от восторга и не бежит немедленно выполнять приказ. Свер что-то обдумывал.

– Ты не согласен со мной?

– Нет, вы всё дело говорите, вита Гийс. Но факелы их вряд ли отпугнут. Они наверняка знали, на что шли, когда сюда явились. Разве что выгадаем некоторое время.

– Так ведь уже неплохо! Чем в пургу на врага гнать, лучше выждать, собраться в один кулак и тогда жахнуть. Сунемся сейчас порознь, нам пальцы-то пообломают. Не убедил?

– Правда ваша. Вот только я всё ж таки думаю, что факелы не только нам, но и им службу сослужат.

– Это ты про что?

– А про то, что по факелам даже в метель стрелять удобно. Я не знаю, конечно, чего там у них имеется, но раз они смело на замок шли, видать, не только коней да снегоступы с собой притащили. Короче, закидают они нас чем-нибудь, по факелам то…

– Хотели бы закидать, давно бы уж закидали, – возразил Гийс, правда, уже не столь уверенно. – Кроме луков да коротких копий, я у них там никакого оружия не видел. Или есть что-то, чего я не знаю?

– Да нет, вроде…

– Тогда не плети пеньку, а выполняй, что тебе было сказано. Всем взяться за факелы! И чем скорее, тем лучше. Погода пока на нашей стороне.

Буллон явно не был окончательно уверен в правильности распоряжения, однако спорить со старшими, пусть только по званию, он не умел. Пробурчав себе в обледеневшую бороду какие-то доводы против предложенного Гийсом, он, тем не менее, повернулся и поспешил восвояси передавать решение по цепочке. А оставшийся стоять на стене Гийс напряженно ждал, когда его слова превратятся в мутные мерцающие огни среди снежного тумана. Если это получилось у его матери, должно получиться и у него. Оставалось лишь надеяться, что по характеру их теперешний враг больше походит на волков, чем на безпечных бабочек, для которых огонь – лучшая приманка…

– Не нравится мне всё это, – услышал он за спиной голос Томлина. – Предложение Тивана теперь кажется мне более правильным.

– Вы про эти толпы? – Гийс указал рукавицей вниз. – Щенки в момент опасности и страха жмутся к матери.

– Не хотел бы я, чтобы этот момент затянулся. – Томлин был в роскошной меховой шапке с опущенными ушами и длинной, до самой земли шубе. Странно было видеть его здесь, среди колючего снега и пронизывающего ветра. – Куда ты послал того человека?

Гийс сухо пояснил. Томлин призадумался.

– А Тиван где?

– С пленниками. Мы взяли двоих. Ждём из Обители кого-то, кто может знать их язык. Только не понимаю, каким образом…

– Не твоя забота. Это ведь я за ней послал. Они там набрали много знаний – пора поделиться. – Томлин смотрел на Гийса изучающе, будто они давно не виделись. – Что говорил Скелли?

Он про всё знает, удивился Гийс. Осведомлён не хуже самого писаря. Видать, ожидает подвоха с его стороны. Странно, если бы он поступал иначе.

– Интересовался, откуда враг мог к нам подобраться.

– И откуда же?

– Предполагаем, что вдоль берега прошёл. Вряд ли через Пограничье.

– То есть, они всё-таки не заодно с дикарями?

– Не похоже.

– Отведи меня к пленникам.

– Они внизу, в клетях.

– Я знаю. Отведи.

– Но факелы…

– Отведи.

Не хочет идти один, подумал Гийс. Или не хочет, чтобы я оставался здесь. А может, напротив, хочет показать, что заправляет тут всем, а я – лишь исполнитель его приказов. Ладно, потерпим до поры до времени.

Он решил было разведать по дороге, не вернулся ли гонец с толмачихой, однако смолчал, чтобы лишний раз не выставлять себя дураком в насмешливых глазах Томлина: кто же может перемещаться между Обителью и замком с такой скоростью? Если ничего не помешает, толмачиха появится к вечеру. Который из-за этой снежной бури неизвестно когда теперь наступит. День ожидался долгим.

Клети встретили их теплом от жаровни, рядом с которой по-прежнему крутился Акир. Тиван продолжал восседать на стуле. Мунго чем-то осторожно мазал бок спящего раненого. Второй пленник был снят со щита и сидел на корточках в углу, прикованный к стене цепью, замкнутой железным кольцом на грязной шее. Из охраны остался один свер с фултумом. Остальных, видать, Тиван своей властью отпустил заниматься более полезными делами.

Гийсу показалось странным, что все молчат и только смотрят на них как-то выжидательно, словно ждут чего-то. Как если бы их появление застало собравшихся врасплох. И тут он понял, чем это вызвано.

– … и проклятье обрушится на ваши предательские головы! И увидите вы гибель сынов ваших, и отцы ваши будут молить о быстрой смерти для вас! И не узнают души ваши покоя в чертогах Квалу, и вечная зима будет окружать вас до конца времён!

Голос доносился прямо из-под ног. Гийс невольно попятился, натолкнувшись на Томлина. Голос был слабым, то и дело прерывался глубоким кашлем, однако в нём звучала такая ярость, что становилось не по себе.

– За предательство ваше воздастся вам сполна! Как и я, будете вы гнить под землёй на радость червям и смердеть, удобряя собой новые побеги! И никто не поможет вам в вашем горе и не будет никого, кто бы отважился противиться такой незавидной судьбе! Призываю все смерти лютые на головы вам, чтобы ни вам, ни потомству вашему не выползти на белый свет, не увидеть лета, не смочить губ водой колодезной и живой! Да будете вы прокляты поныне и отныне за содеянное в страхе и ненависти и да свершится возмездие, уготованное вам по воле предков!

– Эй, ты там закончил? – крикнул Томлин. – Не хочешь смириться с тем, что тебя уже нет?

– Я был, есть и буду! – не задумываясь, ответил голос из-под земли, и Гийс увидел, как одна из ускользающих под решетчатую крышку цепей то натягивается, то опадает. – Я был, есть и буду!..

– Это тебе только так кажется, Ракли, – оборвал его Томлин, закатывая глаза и всем видом показывая, что делает присутствующим одолжение, беря на себя общение с сумасшедшим. – Сиди там и жди смерти. Она уже скоро придёт за тобой. Ты ведь хочешь снова на свободу?

– Моя свобода – не твоя забота, поганый пёс! И ты знаешь это прекрасно. Я уже говорил с Квалу. Она не хочет меня принимать, пока я не расквитаюсь со всеми вами. Что, вам страшно? Вас уже осадили её посланцы? Они жгут ваши дома и убивают вас, как баранов? Погодите, это лишь начало! Вайла’тун будет стёрт с лица земли и порастёт бурьяном, как и память о вас! Есть силы сильнее вашей! Как нет греха безславнее предательства! И ты, Томлин, ещё будешь звать меня и просить о прощении! Но тогда я скажу, как говорю сейчас, что ты недостоин его, а достоин жены своей, мерзкой совы и колченогой наседки, этой разносчицы заразы и позора, которая сейчас, в этот самый момент любуется той, кого воплощает, кого ненавидят и боятся все праведные вабоны! Скажи ей при встрече, что Ракли передавал ей привет и пожелания не дожить до того мига, когда свершится долгожданный суд над ней и всеми её выкормышами…

– Довольно!

– Мне отсюда виднее, и не тебе знать, как всё будет. Ты только орудие в её руках и отвратительно играешь свою роль. Ты потеряешь всё, что имеешь, но даже не сможешь просить подаяния, ибо там, где ты окажешься, не будет никого. Никого! Твоя шкура будет содрана и выставлена не на обозрение даже, а на достойное поругание. Ты ведь уже чувствуешь, как она зудит и стремится отделиться от постылого мяса, под которым гниют ещё при жизни твои тонкие кости?

Гийс отчетливо заметил, как Томлина передёрнуло. Хорошо, что в прежней жизни Ракли едва ли толком знал его самого и потому вряд ли мог сейчас таким же образом проклясть.

– Похоже, тепло жаровни разбудило замёрзшую муху, – пошутил Томлин, переглядываясь с Тиваном и хмурясь на смущенных своим неловким положением виггеров. – Нельзя ли её как-нибудь приунять? – Это уже относилось к хозяину здешних нор Акиру. – На худой конец, переместить два наших окровавленных трофея куда-нибудь ещё.

Гийса давно занимал вопрос, отчего заговорщики не избавились от Ракли сразу же. Зачем притащили его сюда и теперь вынуждены содержать и выслушивать нелицеприятные речи? Что им мешает поступить с ним, как с обычным вражиной, и таким образом покончить раз и навсегда с отжившим своё родом? Опасения, что наследник вернётся? Так ведь Локлан, говорят, давно утонул в Бехеме…

Он подошёл к решётке, встал к присутствующим спиной и, приспустив штаны, обильно помочился в отверстие. Должно быть, он ждал, что снизу поднимется вой, потому что наступившая тишина его озадачила. Было слышно только, как горячая струя ударяет в дно ямы.

Справив давно донимавшую его нужду, Гийс заправился и повернулся к остальным.

– Кажется, мы о чём-то говорили, – напомнил он, переводя взгляд с улыбающегося лица Томлина, через потрясённых виггеров и Акира, на нервно поджавшего губы Тивана.

И тут из-под решетки, с которой ещё капала его дымящаяся моча, донеслось:

– Надеешься огнём отпугнуть волков, мальчик? Тогда подумай о мухах, которых ты им только привлечёшь…

Гийсу, пожалуй, впервые в жизни стало не по себе. Он сдержался, чтобы не вскрикнуть, но почувствовал, как предательски подкосились ноги. Этот человек знал то, чего не мог знать! И если это так, то куда спрятать из памяти его прежние пророческие слова? Неужто он видит из своей ямы то, чего не могут видеть глаза обычного человека? Неужто он сильнее их? Надо бы вспомнить и запомнить всё, о чём он только что говорил…

– Ты, наверное, не знаешь, что сейчас зима, – бросил он в ответ, отворачиваясь и пряча от присутствующих покрасневшее лицо. – Мухи давно перемёрли, старик.

– Это не так, и ты это знаешь, убийца…

– Напрасно ты подлил масла. – Рука Томлина легла Гийсу на плечо. – Оставь старого дурака в покое. Ему недолго осталось.

– Но он…

– Здесь со многими странные вещи происходят. Не обращай внимания. Он болтает то, что ему кажется. И ещё неизвестно, угадывает ли он, или это мы так его понимаем. Просто постарайся в другой раз справлять нужду где-нибудь в сторонке. Ну, друзья мои, что удалось выяснить у наших дорогих пленников?

Тиван махнул рукой на кучу доспехов, сваленных в углу.

– Хотите сказать, что вся эта груда была одета на двух наших гостей? Не знаю, как вы, а я бы с места под ней не сдвинулся. – Томлин приблизился к доспехам, пригляделся и поймал себя на мысли, что перед ним словно лежат два человека, пустых изнутри. Как два огромных сверкающих кокона, покинутых гусеницами, превратившимися в бабочек-летуний. Наклонился и поднял один, оказавшийся на поверку легчайшим. – О, в таком бы я, пожалуй, повоевал! Интересная штучка. Кто мне скажет, это железо? – Ответное молчание, казалось, только позабавило его. – Если никто не возражает, я потом заберу их себе и потолкую с некоторыми знающими кузнецами. Кто-то, помнится, говорил, что врага лучше всего бить его собственным оружием. Кстати, об оружии… – Томлин с удовольствием взвесил на ладони длинный меч в прочных железных ножнах, украшенных непонятным, но запоминающимся орнаментом. – Красивая штучка!

Говоря всё это, он, не переставая, думал о словах, долетевших из-под решетки клети. Мерзкая сова и колченогая наседка, разносчица заразы и позора… Так, кажется, Ракли назвал его Йедду? Что ж, в чём-то он не погрешил против истины. Фигура у неё с юных лет оставляла желать лучшего, много лучшего. Но он давно смирился. Нет, конечно, когда-то он пытался внять голосу мужской гордости и завести хорошеньких любовниц на стороне, с длинными стройными ногами, узкими бёдрами и упругими грудями, да только ничего из этого не вышло. Когда он не сразу понял, о чём его предупреждает эта полная, чернявая женщина, ноги которой были крепкими и короткими, зад плоским, а груди, хоть и большие, отвислыми и невзрачными, очередную его девицу нашли в собственной постели с перерезанным горлом. История вышла некрасивая, но красноречивая. Больше испытывать её терпение он не отваживался. Тем более что Йедда легко сумела ему доказать, что жена нужна мужчине не всегда только для того, чтобы с удовольствием коротать ночи. Ведь именно она сделала из него то, чем он являлся теперь – самого влиятельного и богатого человека в Вайла’туне. Именно она превратила его скромное состояние, доставшееся в наследство от отца, владельца швейной мастерской, в предмет вожделения самого Ракли и его окружения. Глупый Локлан, сын Ракли, почитал за честь одалживать у него деньги, сперва кошелями, а потом мешками на свои полоумные затеи. Среди которых случались и не слишком глупые, вроде истории с постройкой печи для изготовления камней из глины. Додуматься до такого мог бы и ребёнок, но ведь не додумался же! А он, Томлин, пошёл ещё дальше и преспокойно прибрал это начинание к рукам. Заодно расправился с Ракли, заставил Локлана обратиться в бегство и вот-вот избавится от некого Хейзита, собственно, придумавшего этот примитивный способ. И за всем этим невидимой тенью витала его пышнотелая, располневшая ещё сильнее после рождения Кадмона Йедда. Именно она подсказала, когда подоспело время действовать. Именно она указывала ему на тех, с кем стоит иметь дело, а кого избегать, кто проявит себя, а кому на роду написано сгинуть в небытие, кто даст себя вовлечь, а кто окажется твёрдым орехом, признающим только силу молотка. В эти моменты ему даже казалось, что она становится по-своему красивой, окрылённой. Но, Тэвил, Ракли прав: птица из неё всегда получалась одна и та же – чёрная лупоглазая сова!

– Я его тоже, пожалуй, заберу. – Томлин наполовину вытянул меч из ножен и полюбовался блеском узкого клинка. – У моего сына нет склонности к сражениям, но зато есть тяга ко всему красивому. Подарю ему в качестве напутствия. У каждого правителя должен быть свой меч. Тем более если он когда-то принадлежал поверженному врагу.

С этими словами он зашагал в обратном направлении, вероятно, собираясь покинуть присутствующих. И тем самым совершил величайшую ошибку в своей жизни. Вернее, ошибку совершил тот свер, который сажал пленника по имени Бивой на цепь. Потому что Томлин при этом не присутствовал и никак не мог знать, что цепь была выбрана обычная, здешняя, предназначенная для того, чтобы спускать на ней человека под пол, одним словом, довольно длинная. Так что когда Томлин с довольным видом проходил мимо, Бивой оттолкнулся от стены и молча прыгнул на него сбоку. Цепь предупредительно лязгнула, однако не успела натянуться достаточно для того, чтобы помешать отчаянному прыжку увенчаться успехом: пленник выхватил меч прямо из ножен, за которые цепко ухватился Томлин, и коротким ударом, почти без размаха, опустил лезвие ему на плечо, тем самым отделив меховой рукав вместе с рукой от остальной шубы.

Фонтан крови брызнул в лицо Гийса, который раньше других осознал происходящее и ринулся на помощь несчастному с другой стороны.

Пленник оказался проворнее: прежде чем ловко отбить удар нападавшего, он успел сделать ещё один выпад и пропороть шубу остриём меча насквозь, в том месте, где у её бывшего хозяина когда-то билось гордое сердце. Поразив первого врага и отразив атаку второго, он отпрыгнул обратно к стене и принял оборонительную стойку, довольно странную, держа меч не перед собой, а отведя назад, где он почти не был виден за согнутой ногой.

Тиван вскочил, опрокинув стул. Он заметил, как лекарь, поняв, куда может быть нанесён следующий удар, откатился подальше от второго пленника.

Акир с воплем отчаяния бросился к поверженному Томлину.

Незадачливый свер и потрясенный быстротой произошедшего фултум схватились за оружие, лежавшее, к счастью, вне досягаемости противника: арбалет и копьё.

Гийс, тяжело дыша от возбуждения, с мечом наперевес, стоял посреди комнаты и не спешил делать следующий шаг.

И всё это сопровождал кашляющий, почти лающий хохот из подземелья:

– Да! Вот так их! Руби и коли! Пусть узнают правду моих слов! Кровь с мочой – это так вдохновляет!

Тиван увидел, что кровавая лужа под телом Томлина уже растеклась настолько, что просачивается под решётку клети, в которой бесновался Ракли.

– Живым брать! – попытался он кого-нибудь вразумить.

Свер уже выстрелил, но каким-то образом умудрился промахнуться. Стрела чиркнула по камням стены и ушла в земляной потолок. Пока он заряжал вторую, возможность для выстрела была упущена: фултум и Гийс вступили с пленником в ожесточённый поединок, но тем самым прикрыли его своими телами.

Ещё вчера жена накаркала, подумал свер, укладывая арбалет на изгиб локтя и ожидая подходящего момента, чтобы стрельнуть поточнее. Кто только за язык тянул, паскуду! Сон, говорит, ей приснился дурной! Ещё бы не дурной! Вместо того, чтобы дома сидеть, как всем порядочным женщинам зимой полагается, поплелась накануне к соседке да засиделась до ночи. Мол, та ей какой-то рецепт объясняла, чтобы мужчине силу его мужскую вернуть. Эко невидаль! Да окажись он в одной постели с дочкой той самой соседки, такое бы учебучил! Жене бы себе отвар какой отыскать. Ну, чтобы молодость вернулась и ляжки похудели. Так нет, сидит до темноты, потом всю ночь ворочается, а на утро сообщает, будто ей приснился он, её замечательный муженёк, идущий в замок напрямки через канал и проваливающийся под ломкий лёд. Ишь чего надумала! Он отродясь таких глупостей не совершал. Как все нормальные вабоны воды проточной боится. Зимой, когда вода вокруг в виде снега, лишний раз носа на улицу не высовывает. И что теперь! Если всё закончится так же плохо, как началось, он, глядишь, и в самом деле потонет. Только не в канале, а в собственном дерьме, потому что очень важный человек был убит как свинья по его вине, причем на виду у обоих военачальников…

Пленник был обречён. Он пытался выйти из угла, в котором удерживала его цепь, но острое копье с длинным кованым наконечником то и дело отгоняло его обратно, не давая толком развернуться.

Приказ взять его живым, казалось, касался только фултума. Потому что Гийс разил своим мечом наотмашь, мало заботясь о здоровье полуголого противника. Который оказался бойцом не промах, ловким и мощным, потерявшим немало сил, но черпавших их теперь из отчаянности положения. Если бы не цепь и назойливые выпады копья, думал Гийс, высматривая брешь среди загорелых мускулов врага, я бы уже лежал рядом с Томлином, да примет его к себе Квалу! Тэвил, когда же он устанет!

– Что, не охота помирать, вонючие псы? – заливался хохотом и заходился кашлем невидимый Ракли. – Говорил вам, рано радуетесь! Я ещё ваших нерожденных детей переживу! Вот попомните мои слова! Ату их!

Остриё копья прочертило кровавый след по лоснящейся от пота груди пленника. Опасаясь ответной атаки и потому стараясь не приближаться сам, фултум держал его почти за конец, отчего уколы получались недостаточно сильными и целенаправленными.

Гийс то и дело косился на него, безмолвно призывая действовать более решительно.

Тиван за спиной кричал, чтобы пленника не убивали. При этом совершенно не собирался никому помогать. К тому же, он был военачальником над мергами, а вовсе не над сверами, и не мог отдавать приказы через голову того, кто храбро сражался рядом.

В итоге фултум принял окончательное решение и перехватил копьё понадежнее, поближе к середине. Теперь он при желании мог всадить его противнику в бок или живот, только для этого нужно было сделать два коротких шага ему навстречу, как учили на ристалище. Улучив удобный, как ему показалось, момент, фултум сделал оба шага, готовясь поразить врага одним последним выпадом. Который бы наверняка у него получился точным и смертельным, если бы не цепь, метавшаяся по полу железной змеёй. Фултум не заметил, как левая нога оказалась стоящей в одном из её свёрнутых колец. Зато это заметил пленник. И резко дёрнул цепь на себя. Фултум почти потерял равновесие, ударил копьём слабо и мимо, зато не упал, и только отшагнул в сторону. Увы, этот шаг оказался для него крайне неудачным. Стоявший сзади свер решился-таки на второй выстрел, и на сей раз по нелепой случайности, называемой судьбой, угодил своему помощнику точно в незащищённый затылок. Фултум некрасиво повалился вперед, под ноги того, кого невольно спас.

– Придурок! – заорал Гийс и попятился.

– Мухи! – хохотал Ракли. – Мухи мрут зимой!

– Акир, зови подмогу! – в безсильной ярости сжимал кулаки Тиван.

– Уже, – ответил ему лекарь, отступая в сторону и пропуская мимо себя троих сверов с заряженными арбалетами и двоих фултумов с копьями наперевес.

Пленник по имени Бивой равнодушно опустил меч остриём в пол, опёрся на рукоять и улыбнулся в ожидании своей дальнейшей участи.

– Я не хотел! – мямлил свер, с ужасом глядя на кровавый результат своего нерасчётливого выстрела и от ужаса переставая думать о чём бы то ни было, включая предостережение жены. – Он сам подставился!

– Не стрелять! Не стрелять! – кричал Тиван, понимая, что сейчас его будут слушать меньше, чем когда-либо. Рядом с ним не было никого, кто бы мог своей волей остановить всё это позорное безобразие. – Он нам ещё ничего не сказал…

– И не скажет, – заверил Гийс, выхватывая арбалет из рук ближайшего виггера, и, не целясь, выпустил стрелу в улыбающееся лицо. Пленник выронил меч и медленно завалился навзничь, показывая всем торчащее из горла оперенье. – Сегодня я сам таких ещё с десяток добуду. Хоть всю ночь с ними разговаривай.

Сверы одобрительно заворчали, довольные жестокой решительностью своего военачальника. Ярость никогда не считалась среди них недостатком. Даже слепая.

Никто не обратил внимания на поспешный уход лекаря.

– Скоро! Скоро вы все будете целовать руки Квалу! – слышалось из-под пола.

– Заткните этого болвана! – отчаянно выкрикнул Гийс.

На мгновение Тивану показалось, что вот сейчас он разрядит другой арбалет прямо в решётку пола. Вероятно, он так бы и поступил, если бы на лестнице ни раздались громкие голоса, и всё помещение ни заполнилось хорошо вооруженными незнакомыми Тивану людьми, во главе которых снова явился Скелли, худой, сгорбленный и злой.

– Опусти арбалет, Гийс, – негромким, но не терпящим возражений голосом, сказал он и кивнул одному из своих людей: – Забери у него оружие, Рэй.

Человек с лысой головой, зачем-то стянутой тесьмой, как делают вечно потные кузнецы, протянул руку и выжидательно посмотрел на Гийса. Тот выдержал паузу, но рука ждала, и в итоге он был вынужден сдаться и вложить в неё арбалет.

– Ваш меч, – подсказал лысый человек, протягивая вторую руку.

– Это что, шутка? – вскипел Гийс. – Какой меч?!

– Который сейчас даёт мне право прикончить тебя на месте, – не повышая тона, объяснил Скелли. – Если тебе это всё равно, можешь оставить его при себе.

Тиван увидел, как Гийс, до которого, кажется, только теперь дошёл смысл происходящего, меняется в лице и отдаёт меч Рэю. Тот передал оба трофея стоявшему позади высоченному детине. Тиван также отметил, что все новопришедшие носят бороды, обрамляющие их непроницаемые лица в разной мере, но с какой-то примечательной одинаковостью. Вероятно, дело тут было вовсе не в бородах, которые особенно среди виггеров считались вещью вполне заурядной, а во взглядах и уверенной неспешности движений, отличавших этих незнакомцев от не менее грозных да только уж больно зашоренных гвардейцев замка. Хотя все хранили молчание, Тиван сразу уловил эту разницу и невольно сам испытал некую робость в их неподвижном окружении. Сейчас двигалась только фигура Мунго, вошедшего последним и снова участливо склонившегося над раненым. На расчленённый труп Томлина он лишь бросил удручённый взгляд, которого вполне хватило, чтобы понять тщетность какой бы то ни было помощи.

– Твоё нынешнее поведение не соответствует твоему положению, – продолжал Скелли сухо и раздражённо. – Принимая во внимание твои прошлые заслуги, я оставлю тебе жизнь, но от руководства сверами ты отстранён. До лучших времён.

– Что?! Я…

– Научись молчать, сын Демвера! – Было непонятно, нравится ли Скелли отчитывать Гийса прилюдно или наоборот, но делал он это с толком, твёрдо и резко. – С меня довольно твоих дурацких выходок, которые посмотри, чем обернулись. – Он ткнул длинным пальцем в сторону Томлина. – Ты будешь объясняться с его женой и сыном? Я тебя спрашиваю! Ты?

– Если надо…

– Никому этого теперь не надо. Эй, Тиван, где вы там?

– Здесь, вита Скелли.

– Вы принимаете на себя общее руководство защитой Вайла’туна. Все необходимые уведомления уже разосланы. Тут вам пока делать нечего. Мы сами попробуем разобраться. Ступайте и добудьте нам победу.

Когда Тиван с гордо поднятой головой шёл к лестнице, ему казалось, он слышит скрежет зубов этого допрыгавшегося выскочки. Сверы и фултумы дружно последовали за ним, послушные красноречивому жесту. Последним на подкашивающихся ногах из темницы вышел тот, чья неловкость сегодня стоила жизни товарищу и одному очень-очень важному человеку.

На сей раз Тиван не стал подниматься на стены, чтобы опять увидеть непроглядную пелену снега, а спустился вниз, в заметённый по колено двор. Кто-то из фултумов остервенело работал лопатой, пытаясь сохранить очертания основных дорожек.

Как ни странно, Скелли не погрешил против истины, когда говорил, что о новом его назначении уже знают. Во дворе, при выходе через первые ворота он столкнулся с двумя херетогами ихеа’герефой. Те будто поджидали его. Херетоги вели под уздцы фыркающих коней.

–Хевод Тиван, – начал один из них, – мы рады, что у нас наконец-то единоначалие…

– Я рад, что вы рады. Каков расклад?

– Факелы раздали и зажгли.

– Не понял.

– Этот Гийс распорядился. Вы не знали?..

– Факелы отпугивают неприятия, – поспешил пояснить второй мерг. – Хорошая была мысль.

Хеа’герефа смотрел исподлобья и помалкивал. Неужто они там успели спеться с Гийсом и теперь недовольны? Нет, Тэвил с Гийсом! Будут слушаться меня как миленькие!

– Что говорят лазутчики?

Хеа’герефа ждал этого вопроса. Прищурившись из-под капюшона, он недоверчиво покосился на своих спутников и ответил, что лазутчики доносят обнадёживающие вести.

– Всё войско стоит, ничего не предпринимает, ждёт, похоже, конца снегопада. Лагерь разбили основательный. Ребята наши шатров сотни три насчитали. Ну, вприкидку, потому что весь их лагерь вкруг не обойдёшь, а видно, сами понимаете, отвратно.

– Что ещё сообщают?

– Конников много. Обозов много. Ну, с кормами и провизией, короче.

– Ещё бы, – понимающе хмыкнули мерги. – Сейчас травы не сыскать.

– Знамо дело! Обозы в середине лагеря расставили, стерегут крепко, не подлезть.

– Судя по всему, издалека к нам пожаловали, – сделал напрашивавшийся вывод Тиван. – Но раз так, раз с запасами у них ограниченно, если мы от них отобьемся хотя бы на первых порах, они скоро сами уйдут.

– Может да, а может и нет, – возразил хеа’герефа, ничуть не смущаясь собеседника. – С чего бы они к нам налегке шли? Догадывались ведь наверняка, что сходу приступом не возьмут. Должны были бы заранее о своём снабжении позаботиться.

– Думаешь, ещё не все обозы подошли? – нахмурился Тиван.

– Либо не все, либо это только передовой отряд. А где-то ещё имеется, побольше.

О такой возможности Тиван предпочитал не думать.

– Либо они с нашей зимой просчитались, – предположил один из херетог. – Понадеялись, что снег скоро сойдёт, и травы будет вдоволь. Мне их даже жалко.

Тивану на память пришли не то смуглые, не то загорелые тела пленников. Похоже, парень может оказаться ближе к истине, чему ему кажется. Бывают же, наверное, места, где зим вообще не знают. Трудно в такое поверить, конечно, но Тиван всегда подозревал, что вабоны и шеважа – не единственные, кто обитают в этом непростом мире.

– Вести от фолдитов есть какие-нибудь? Они всё ещё ждут? Кто с ними на связи?

Мерги переглянулись. Свер поковырял варежкой шлем, похожий на ведро, который до сих пор держал подмышкой, и тоже промолчал.

Тивану снова не хватало Норлана. Как же всё неудачно! То есть, могло бы, разумеется, быть и хуже, гораздо хуже, но уж больно зыбко это снежное затишье, того и гляди вновь начнётся кровавая буря…

Словно вторя его мыслям, из серой мглы позади собеседников появилась лошадиная морда, за ней ещё одна, за второй – третья. Всадник и две телеги.

– Отец!

Вот так приятная неожиданность! Норлан, про которого он только что вспомнил. К слову о чудесах…

– Что у тебя там в телегах? Раненых привёз?

– Раненых наших почти нет. Кто соснежниками столкнулся, того те порешили. Полегло, думаю, не меньше сотни. Кто раной отделался, тому, считай, повезло. Но кое-кого и нам порубать удалось. Это, как ты просил, я доспехи с их покойничков раздобыл да оружие. На две телеги хватило, а остальное народ успел растащить.

Тиван поднял заснеженный полог, увидел уже знакомые разноцветные очертания.

– Как ты их назвал? Снежниками?

– Это не я их назвал. Их там уже все так кличут. Привет, Феркос!

Норлан панибратски похлопал одного из херетог по плечу, чего за ним раньше не водилось. Не меньше Тиван удивился и тому, что сам не признал этого доблестного воина, рядом с которым стоял… Эмир, кто же ещё! Надо же, как его последние события в замке перетряхнули! Неужели это и есть старость?

Ему захотелось поделиться с сыном вполне того заслуживающей новостью о своем недавнем назначении, но не хорохориться же при посторонних.

Норлан махнул рукой сопровождающим, чтобы те шли с телегами дальше и разгружались. Фултумы побросали лопаты и тоже поспешили на помощь.

– Какие будут распоряжения сверам? – напомнил о своём существовании хеа’герефа.

– Тебя как звать-величать? – поинтересовался приободрившийся в присутствии сына Тиван.

– Варран вот уж скоро сорок зим.

– Послушай, Варран, про обозы этих снежников ты дельно рассуждаешь. Почему бы нам не попробовать их уничтожить? Пока, как ты сам говоришь, подмога ни подоспела. Поручаю тебе этим лично заняться.

Варран с сомнением посмотрел на худое лицо старика, на заиндевевшую длинную бороду с заплетёнными по краям косичками, и с сожалением вспомнил своего бывшего военачальника, Демвера Железного, причём железного не только по прозвищу, но и по повадкам. Тот бы сейчас тут в замке не отсиживался и глупейших приказов не отдавал. А уж если бы отдавал, то не как проситель, а как воплощение безудержного Лаирта, если не сказать – самого Дули. Не зря Варран недавно слышал тихие пока разговоры о том, чтобы в его честь зачать новый культ. Давно пора. Демвер был не чета всем этим умникам, которые только и смогли, что извалять его честное имя в грязи и назвать чуть ли не предателем.

– Это всё? – на всякий случай переспросил он, но Тиван уже отвернулся и деловито повёл сына в сторону башни, а за ними вяло потянулись оба мерга и их кони. – Это всё…

Полегло не меньше сотни, вспоминал Варран слова Норлана, пока быстро шел по склону вниз, обратно, туда, где за последними внутренними воротами замка гудела, как растревоженный улей, толпа перепуганных беженцев с верховья Бехемы. Видать, парень имел в виду своих мергов. Потому что от одной только его, Варрана, сотни, которая не на крышах с арбалетами пряталась, а пошла встречать врага по проулкам, назад вернулось от силы большая половина. Чедрик, его бывший брегон, а недавно, после смерти старого Орама, выбранный вместо него сотником, повстречался ему на пути сюда чуть живой, с настолько разбитым шлемом, что двое фултумов с трудом его разжали и стянули с окровавленной головы. Чедрик тоже многих из своих тогда не досчитался. Сказал, что если бы не отчаянная храбрость этих самых фултумов, один из которых оказался не у дел после гибели подопечного свера, всадник непременно нанёс бы ему второй удар дубиной или кистенём, или как там у него эта штука называлась, и тогда шлем было бы просто не с чего снимать. Заварушка, короче говоря, получилась куда серьезнее, чем могло показаться засевшим тут в замке. Фултумы завалили нападавшего с двух копий, одно из которых угодило в незащищенную шею лошади, а второе – точнёхонько в извечно уязвимое место – подмышку. Доспехи и оружие, наверное, достались в итоге мергам, потому что фултумам возиться с убитым врагом было некогда: Чедрика нужно было как можно скорее тащить к лекарям, которые тоже старались из-за замковых стен понапрасну не высовываться.

Вероятно, на лице Варрана было написано больше, чем он хотел бы показать, потому что при виде него все брегоны, гревшиеся в сторонке от остального народа, под лёгким навесом у костра, встали. Из прежнего десятка их осталось семь: одного после Чедрика не успели назначить, а двое до сих пор не вернулись сюда, в их всегдашнее место сбора, что могло означать лишь одно: парни честно выполнили свой долг до конца. Своего.

Навес был открытым, ветер пытался задуть костёр, но тот только сильнее разгорался, не обращая внимания на снег. Наш костерок, не без гордости подумал Варран.

– Ну, что уставились, девочки? Думали, я вам добрые вести принесу? Что у нас, наконец, достойная смена Демверу появилась или что нам велено по домам расходиться? Похоже, этому теперь никогда не бывать. – Он бросил взгляд на ристалище и нырнул под навес. – Очередной дурак посылает нас на верную гибель.

– Это ты про Тивана что ль? – поинтересовался тот, которого все звали Скакуном и чьего настоящего имени никто уже давно не помнил. Скакун сел в седло лишь однажды в жизни, но этого вполне хватило, чтобы прозвище пристало к нему куда сильнее, чем та грязь, которую он долго ещё оттирал от физиономии после легендарного падения. – Правда, что он теперь там у них главный?

– Всем нам соболезную. – Варран сел поближе к костру и сунул замёрзшие руки почти в самое пламя. – Лучше никого не нашли. Дались мы ему!

– Что говорил то? – настаивал Скакун.

– Хочет, чтобы мы каким-то чудесным образом уничтожили вражеские обозы. Пентли, это твои люди их видели?

– Мои, – невесело отозвался рябой брегон, шмыгая носом. – Дрянь дело.

– Я того же мнения. Но попытаться придётся. И не потому, что нам тут делать нечего, а потому что лучше нас никого поблизости нет. Я пока сюда шёл наверняка это понял.

– Может, хоть с Чедриком эту честь поделим? – предложил вечно осторожный Урвуд. – У него там были ребята толковые.

– Это ты мне расскажи! – Варран отдёрнул руку и подул на обожженные пальцы. – Когда-то я сам у Орама в брегонах ходил. Только если так разбирать, то нам бы пригодились все сверы с их фултумами да сотни две-три мергов в броне потяжелее. И что тогда получится? Открытый бой? Не надоело жопу подставлять?

– Так мы что ж, одни туда сунемся? – Урвуд оторвал от бороды ледышку и бросил в костёр. – Кто-то, видать, захотел в свою честь беору заполучить. Не рановато ли?

– Это не тебе решать, – толкнул его плечом Макван, самый старый из брегонов, как его называли, «вечный брегон», которому не раз предоставлялась возможность поучаствовать в выборах херетоги, однако он делал вид, что это вовсе не про него. Не то по скромности, не то по недомыслию. – Не понимаешь что ль? Чем меньше народу у нас будет, тем легче в стан вражий проникнуть. Только, – тут он вопросительно глянул на Варрана, – мне тоже непонятно, как это сделать…

– А вот Пентли нам сейчас всё и расскажет, во всех подробностях. Тогда и решим.

Рябой брегон снова стал шмыгать носом, собираясь с мыслями. Внешне он производил впечатление туповатого увальня, однако смотревшие на него сейчас люди прекрасно знали, на что он способен. Пентли было чуть больше тридцати зим, но за это время он не раз доказывал, что является, вероятно, лучшим лазутчиком во всем Вайла’туне. Прошлым летом он умудрился не только незамеченным пробраться в лагерь шеважа, разбитый посреди топкого болота, но и провести в нём, никем не замеченный, две ночи, таясь в холодной жиже. Разумеется, попал он столь безвыходное положение исключительно в силу своей собственной глу… отчаянной отваги, зато выжить ему помогло недюжинное умение сливаться с любой кочкой. И терпеть. В тот раз он раздобыл важнейшие сведения, которые позволили виггерам расправиться, судя по убитым, с целым кланом дикарей.

Зимой вылазки в Пограничье прекращались, и лазутчики становились обычными сверами, но это вовсе не означало, что они хотя бы на время теряли свои навыки. Вот и в то утро Варран ни мгновения не сомневался, посылая Пентли с его десятком храбрецов вперед, в стан неприятеля, стоило тому объявиться в поле видимости замка.

– Ну, издалека там всё просматривается лучше некуда, – начал Пентли, привыкший думать и исполнять, но не любивший говорить понапрасну. – Особо близко мы потому к ним подобраться не смогли. Видели, однако, хорошо. С нашей стороны они там поставили нечто вроде башенок деревянных, на которые забрались дозорные.

– Сколько штук?

Пентли посмотрел на свои пальцы, прикидывая.

– Шесть наберётся. На каждой по два человека в дозоре. Большими арбалетами вооружены. Думаю, жахают подальше наших. Мощные.

– Сила частенько мешает точности, – заметил хранивший до сих пор молчание Натмит, лучше других понимавший в искусстве меткости. – Чем размах лука длиннее, тем дольше целить. Одним залпом двенадцать арбалетных дротиков от силы двоих наших снимут. Может и меньше, но не больше. Если мои ребята успеют заранее залечь, мы с этих башен за то же время восьмерых собьем, как нечего делать.

– Это если только на крайний случай, – сказал Варран, радуясь, что удалось свернуть разговор в нужное русло: обсуждение планов. Могли бы и не согласиться. – Урвуд, у тебя, помнится, тоже были неплохие стрелки. Поделишься ими с Пентли.

– И у меня есть, – напомнил о себе Скакун. – Только я их никому не отдам.

– А я тебя и спрашивать не стану. Первым делом о чём думать надо? – Варран выдержал короткую паузу. – Правильно, об отступлении. Вот потому нам и нужны люди, которые прикроют ниши тылы. Урвуд, сколько дашь?

– Троих. Больше нет. Есть ещё парочка фултумов, итого пять.

– Уже неплохо. Похоже, Скакун, твоя помощь может и не понадобиться. Ты и Бисти будете прикрывать нас по бокам.

– Клинышек решил вбить? – поинтересовался тот, кого назвали Бисти, невысокий, но очень широкий в плечах крепыш с почти детским безбородым лицом, правда, сплошь в рубцах и шрамах, говоривших о его крутом нраве. – Я-то своё крыло вытяну, а вот Скакун, боюсь, просядет. У тебя сколько на ногах осталось?

– Почти все, – буркнул Скакун. – Гляди лучше, как бы тебе не просесть.

– Бисти прав, – рассудил Варран, не желая доводить до перепалки. – Пойдёшь посередине, со мной и Макваном. – Даккер, у тебя, надеюсь, все на месте?

Даккер сидел с закрытыми глазами, привалившись плечом к столбу навеса, и делал вид, что спит. Сонливость была его обычным состоянием. В остальное время он махал мечом и ел за двоих.

– Все пучком и у всех торчком, Варран. Ты только скажи, куда идти и кого рубить. – Даккер прищурился на костёр. – Пусть даже это будет наша последняя вылазка.

– Почему последняя? – возмутился Скакун.

– Потому что живыми мы оттуда вряд ли вернёмся, красавица. – Даккер плюнул и угодил точно в середину костра. – Сам ведь, небось, видел, какие там к нам мальчики пришли. Но пока время есть, повоюем.

– Ты тут плач раньше срока не поднимай, – сказал Варран. – Нет таких, кого мы бы не побили, если надо.

– Во-во, – поддакнул Макван.

– Когда пойдём? – поинтересовался Урвуд. – Я бы ночи дождался.

– Если снег до этого не пройдёт, безполезняк переться, – предположил Бисти. – И сейчас-то я шагов на пятьдесят смутно вижу, а в темноте вообще ослепнем. Факелы-то не потащишь. Надо чего-нибудь зажевать и идти сразу. Угадал, Варран?

– Почти. – Варран встал и надел рукавицы. – Пожрать и по пути успеем.

– Вот те раз! – вздохнул Бисти, ища поддержки у товарищей. – У меня живот урчать будет, весь вражеский стан перебудит.

– Они там не скоро заснут, – хмыкнул Пентли, потуже затягивая ремни на короткой шубе и похлопывая себя по бёдрам: меч и кинжал были на месте. – Зато после жрачки ты жутко воняешь, братец. Не замечал?

Все невесело хохотнули и тоже стали торопливо собираться в путь. Из-под навеса, оставив костер гореть, они вышли, уже точно зная, кому что делать.

В обычное мирное время сотня, ну, почти сотня выходящих из замка сверов да ещё во всеоружии вызвала бы по меньшей мере тревогу у любого, кому они попались бы на глаза. Сегодня на них никто даже не обратил внимания.

Варран по обыкновению шел сбоку и приглядывался к своим подопечным. Как же он был прав, когда раз и навсегда порешил принимать к себе в дружину лишь тех, кого за стенами замка не обременяла семья! Он знал, что из-за этого чудачества над ним за глаза подсмеиваются, но сегодня он был всё равно что на коне: другим сотникам и десятникам приходилось несладко, выискивая и созывая к местам сбора своих людей, которым перед лицом нависшей беды хотелось первым делом обеспечить безопасность своих домочадцев или, во всяком случае, убедиться, что с теми всё в порядке. Попробуй их теперь собери! А ещё если не повезло и близкие пострадали, то такой вояка либо раскисал, либо, наоборот, становился яростным и неудержимым, что мешало следовать приказам никак не меньше. Варран был этого лишён. У самого у него водились две вкусные девахи для телесных радостей после исполнения первейшего долга, но сейчас он о них почему-то даже не вспоминал. Хотя нет, постой-ка, одна из них пришла ему на память очень даже кстати: неподалёку от её избёнки находилось ещё одно местечко, где можно было раздобыть одну очень нужную им сейчас вещь – горючее масло. Никаких денег у него при себе не было, а если бы и были, он расплачиваться ими не собирался, но вряд ли добрые люди откажутся помочь, чем могут, в столь важном деле. Стоило попробовать. Тем более что жила Ромина, его ненаглядная подружка и обладательница двух очаровательных родинок – на левом бедре и на правой груди, как раз по дороге.

– Скакун!

Тот охотно подбежал и пошёл рядом.

– Веди всех к Стреляным Стенам. Там у ворот скоро встретимся. Всё, давай. Эй, Пентли!

Брегон сменил брегона.

– Собирай своих, пойдём за маслом.

– Так я и думал. Опять нам в самое пекло лезть?

– Мы – лучшие, – напомнил Варран. – А вы – лучшие из лучших!

– Короче, погибнем первыми, – подытожил Пентли.

– Ты чего сегодня такой грустный?

– Последний повод веселиться у меня был, когда я поутру перелетал через плетень, спасаясь от всадника, а навстречу мне молодцы Натмита выпустили рой стрел. Насилу увернулся. Всаднику моему повезло меньше. Жечь обозы – это почётно.

– Обозы – самое уязвимое место нашего нынешнего врага. Не будет обозов – они уйдут. Ну, скорее всего, уйдут. Без провианта им не выстоять.

– Думаешь, Варран, они этого не понимают? – Пентли смахнул с капюшона шапку снега и сплюнул. – Я бы на их месте об обозах заботился в первую голову.

– То есть, хочешь сказать, что их охраняют как зеницу ока?

– Зеницу не зеницу, а попотеть нам в этом холоде придётся. Подпалить несколько штук мы, думаю, успеем, а там либо ноги придется уносить, либо поляжем все. Потому что, не забывай, обозы стоят внутри их лагеря, а не сбоку или снаружи. Всё равно, как если бы они решили взять Вайла’тун, начав прямёхонько с тронной залы. У костра я говорить не стал, но ты хоть представляешь, на что подвязался?

– А ты предлагаешь по домам разойтись и ждать, что будет?

– А ты знаешь, что будет? – Взгляд у Пентли был хитрым и, как всегда, лишённым страха, который выдавал голос. – В смысле, что будет, когда мы запалим их драгоценные обозы. Ведь они вовсе не обязательно бросятся после этого врассыпную и уберутся навсегда из наших мест. Если после этого им нечего будет терять, вся эта разноцветная толпа в отчаянии попрёт на Вайла’тун, и получится очень-очень плохо, друг мой Варран…

– Ты прав в том, – согласился хеа’герефа, стараясь не пропустить заветный поворот между избами, – что было бы гораздо правильнее всем действовать заодно: всё продумать заранее, заручиться поддержкой тылов, договориться с пришедшими нам на подмогу фолдитами и таким образом обезопасить себя на случай непредвиденных последствий нашего будущего подвига. Однако мы отлично знаем, что будет, если мы этот подвиг не совершим. Нам сюда. Скакун!

Он махнул рукой вперёд, показывая, чтобы сотня шла дальше, к воротам. Пентли сделал похожий жест, только в обратном направлении, и от сотни отделился десяток ссутулившихся под снегопадом людей, которые через мгновение обступили обоих собеседников в ожидании дальнейших распоряжений. Никто не задавал лишних вопросов, не пытался быть умнее остальных. Варран одобрительно кивнул и посмотрел на Пентли, предоставляя тому слово.

– Обозы, которые мы сегодня видели, нужно сжечь. Мы идём за горючим маслом. Не отставать.

Этого оказалось вполне достаточно. Они свернули в ближайший проулок и сразу наткнулись на ожидаемые трудности: путь между избами был завален снегом, который на предыдущей дороге успели затоптать многочисленные беженцы. Здесь же, похоже, из домов с самого утра никто не выходил. Пока они шли, в одном месте им попалась свесившаяся с крыши нога в железном сапоге свера. Вероятно, это был труп одного из стрелков, которые отражали первый натиск неприятеля. Глубоко же тот зашёл!

– На это нет времени, – сказал Варран, заметив, что кто-то замешкался, подумывая, не спустить ли убитого на землю. – Иначе таких скоро только прибавится.

Никто с ним не спорил.

Несмотря на отсутствие свежих следов и высокие сугробы, дома казались вымершими. Такое могло произойти только, если их обитатели успели сбежать отсюда ещё до начала снежной бури. В таком случае план Варрана мог сгнить на корню: никто им масла не даст. Выслушав это опасение, Пентли ничуть не смутился:

– Не дадут, возьмём сами. Не утащили же они его с собой. Даже проще получится.

Зайти в чужую избу или даже во двор, когда там нет хозяев, считалось в Вайла’туне поступком крайне предосудительным и недозволенным. В обычное время нарушителю могла грозить если не расправа на месте, то серьезная выволочка с применением карательных средств. Ещё в детстве Варран видел и навсегда запомнил, как одного соседа, дважды уличённого в попытке проникнуть в чужой дом, порешили для острастки привязать к столбу и продержали там на позорной цепи два дня. При этом никто его, разумеется, и пальцем не трогал, а пожаловавшееся на него семейство исправно подкармливало беднягу. Правда, в результате для него это стало пыткой, потому что никуда отлучиться он не мог и все два дня был вынужден справлять нужду прилюдно, прямо у столба.

Но Пентли был как всегда прав. Не то время, чтобы церемониться. Хорошо бы только, чтобы те же мысли не пришли в шальные головы каких-нибудь отчаянных парней, которых с некоторых пор стали отлавливать всё в больших количествах. Для них раньше и обитаемые избы иногда не были помехой, а уж сейчас, лишённые сбежавших хозяев… Да уж, похоже, вражеское вторжение может повлиять на уклад здешней жизни сильнее, чем он мог предположить ещё утром.

В доме Ромины горел свет. Конечно, ставни были закрыты, однако Варран имел обширный опыт в подобных делах и знал, куда нужно смотреть. Из щелей определенно пробивался свет. Ромина делила кров с престарелыми родителями и старшим братом, которого Варран, как ни странно, никогда воочию не видел. Неужто они все решили остаться здесь, почти под самым носом у неприятеля? Опрометчивый поступок, нечего сказать. На глупость каких-нибудь шеважа ещё можно было бы понадеяться, но новый враг наверняка имел представление об огне и при желании мог бы, как и Варран, проведший по лесным заставам не одну зиму, поджечь деревянное строение даже под проливным дождём. Эта мысль навела его на другую: он забыл дать Скакуну поручение подсобрать сухого сена. Ничего, быть может, сам догадается.

Не успел он решить, стоит ли по пути наведаться к Ромине и на всякий случай предупредить её о надвигающейся опасности, как навстречу им попался первый живой человек. Или почти живой. Это был окровавленный виггер, без оружия и без шлема, и он не шёл, а полз по сугробам, изрыгая проклятия и завывая. Увидев своих, он поднял руки. На остатках лица его возникло нечто напоминающее победную улыбку, и он с радостным криком повалился вперед, на снег. Когда они добрались до него, несчастный был мертв, а на сугробе, в который он упал, осталась красная вмятина по форме его тела.

– Кто-нибудь его узнает? – спросил Варран, сам пытаясь разобрать знакомые черты в том, что ещё утром было лицом, но после удара чем-то тяжелым больше напоминало толчёную клубнику.

– Вообще непонятно, как он столько прополз, – пробормотал вместо ответа Пентли. – Они ведь уже давно отступили. – Тут он подумал о том же, о чём и Варран и резко скомандовал: – К защите!

Это означало, что враг может прятаться где-то поблизости.

Сверы образовали круг и выставили перед собой щиты. Фултумы поспешно заряжали арбалеты. Варран оказался в середине, вместе с убитым.

– Я его, кажись, знаю, – оглянулся через плечо один из виггеров. – Это Кролик, из десятка Даккера. Его, помнится, недосчитались.

– Кролик? – Варран отлично помнил этого весёлого новобранца, вступившего к нему в сотню незадолго до начала зимы. Кроликом его прозвали за рассеченную ровно пополам верхнюю губу. Он пригляделся. Да, такая же была у трупа. Пожалуй, она да подбородок – единственное, что не пострадало от удара. Одного глаза вообще не было, другой закатился, нос провалился в кровавое месиво. – Отвоевался… – Слушать меня! Держать строй и отходить вон к той избе налево, где виден свет!

Вероятно, всех сейчас охватывало одно и то же очень странное из-за своей непривычности чувство. Они находились на своей земле, более того, в черте Стреляных Стен, и при этом были вынуждены обороняться и ждать отовсюду любого подвоха. Такого ещё не было. Никогда.

Дом Ромины встретил их подозрительной тишиной.

Щиты раздвинулись, и Варран привычно постучал в запертую дверь. Обычно никто не интересовался, кого это принесло, Ромина просто вырастала перед ним на пороге, ласковая и сияющая, они обнимались, и он уводил её к себе, лишь изредка заходя ненадолго, чтобы поздороваться с родителями.

– Ромина, открой! Это я, Варран.

Внутри явно кто-то был, но отмалчивался.

Заподозрив неладное, он стукнул сильнее.

Жениться на Ромине и жить с ней, как живут вместе обычные люди, Варран вовсе не собирался. Когда он думал об этом, ему казалось, что он дал обет и посвятил себя служению братству сверов. Семьи в их непростом деле были обузой. Чтобы хорошо делать своё непростое дело и при этом думать о ком-то? Нет, такого счастья ему точно было не нужно. Вполне достаточно было знать, что при желании ему есть, кого проведать, с кем почувствовать себя мужчиной в полном смысле слова, ненадолго, ровно настолько, насколько позволяли другие, более важные обязанности. Если не Ромина, в его распоряжении всегда оказывалась пусть и менее привлекательная внешне, но зато куда более покладистая и послушная Прэя, бездетная вдова его друга-фултума, сгинувшего прошлой зимой во время преследования отряда шеважа. Прэя была немногим старше Ромины, хорошо знала мужской нрав и умела подстраиваться. Ночуя у неё, по другую сторону замка, Варран отдыхал душой и телом, тогда как после ночи любви с Роминой он долго ещё приходил в себя, а окружающие интересовались, отчего это у него такой радостно-растерянный взгляд.

– Ты меня слышишь, Ромина?

Все настороженно прислушивались, выжидательно поглядывая на Варрана. А тот вспоминал, на что запирается дверь изнутри, и никак не мог вспомнить. Кажется, на засов. Какие в последнее время всё чаще и чаще стали появляться в избах некогда совершенно безпечных в этом отношении вабонов.

Отстранив локтями ближайших сотоварищей, он отступил шага на два и обратным ходом что было мочи саданул ногой в дверь. Доски застонали, изба вздрогнула, но засов выдержал. Выдержал он и второй удар. В третий Варран вложил всю свою ненависть и чуть не потерял равновесие, когда дверь с треском отлетела в сторону.

Боль в ушибленной ноге не позволила ему сразу же ворваться внутрь, и это спасло Варрану жизнь.

Навстречу из-за дверного косяка сверкнуло широченное лезвие топора, и если бы он успел сделать лишний шаг вперед, то поплатился бы головой, вернее, перерубленной шеей. А так он отпрянул и ещё умудрился препроводить уходящий влево топор привычным подбивом собственным мечом, который всё это время держал наготове. Подобный ловкий подбив не позволял нападавшему сразу же вернуть оружие в исходное положение после промазанного удара.

Невидимый противник от неожиданности или за ненадобностью выпустил топор, и рукоятка плашмя ударила Варрана по скуле.

– Тэвил! – выдохнул он, снова отшатываясь и замечая, что прямо в него изнутри избы, растопырив хвостовое оперенье, вылетает безстрашная и бездумная стрела. – Тэвил…

Всё происходило во мгновение ока, однако ему казалось, будто время почти остановилось. Он часто слышал, что подобное бывает, но никогда не испытывал сам. Как можно уклониться от стрелы арбалета, пущенной в тебя с нескольких шагов? Никак! Зато можно успеть приподнять край железного щита и услышать, как стрела тупо ударяется в него и по касательной взмывает куда-то в небеса.

– Вперёд!

Это кричал уже не он, а пришедший в себя Пентли, которого сверы самого оттеснили в сторону, спеша прорваться в избу.

Наружу донеслись ругань, звон клинков и женские крики.

Она жива, мелькнуло в застывшем без мыслей мозгу Варрана. Мы ещё успеем её спасти. И он обнаружил, что каким-то чудесным образом опередил остальных и первым налетает на орущего врага в темно-малиновых латах с разноцветной волной за запрокинувшимся шлемом. Почему они рядятся, как детские игрушки?

Тэвил!

Это уже касалось его самого, поскольку Варран отчетливо увидел, что падает грудью точнёхонько на выставленный вперед меч противника. Щитом он только что отбил угрожающе напряженный арбалет, но оказалось, что вторая рука «малинового» не задействована и сжимает длинное тонкое лезвие, которое теперь должно было неминуемо проткнуть либо грудную клетку, либо незащищенную шею. Снова бег времени замедлился, и Варран увидел, как разноцветные ленты за шлемом резко натягиваются и уволакивают противника назад, туда, где в углу комнаты кричит заплаканная и перепачканная кровью девушка, очень похожая на Ромину, кричит и тянет, отчаянно тянет эти ленты к себе.

Остриё меча лишь оцарапало Варрану бровь. «Малиновый» завалился навзничь, извернулся и хотел было отомстить девушке за такую подлость, тем более что увернуться от него она бы уже не смогла, но тут его жизнь оборвалась ударом копья в шею, пригвоздившим незадачливого воина к полу.

– Порядок, – услышал Варран за спиной голос Пентли. – Наша взяла.

Он обнаружил, что лежит, уткнувшись лицом в колени поверженного врага, девушка завывает, а звуки борьбы и крики, действительно, стихли.

– Их двое было, – сообщил Пентли, помогая ему подняться. – Прятались тут…

Варран похлопал товарища по руке и склонился над Роминой. Она смотрела на него с болью и ужасом, губы её дрожали, слёзы смешивались с кровью и оставляли на бледных щеках красные подтёки.

– Ты ранена?

– Они убили их… они убили всех… что теперь делать…

Она как будто не узнавала его. Смотрела, но не видела. Варран потрепал её по щеке. Он уже огляделся и всё понял сам. В противоположном углу, на сундуке, сидел в неуклюжей позе, привалившись к стене, отец – рот открыт, голова неестественно сдвинута набок, рубаха на груди залита кровью. Мёртвая мать лежала на полу, возле перевёрнутой постели с разорванными подушками и кроваво-красным одеялом. Было похоже, что нападавшим здесь встретили посильное сопротивление. И конечно, едва ли это был слабый от старости отец и Ромина. Её брат, скорее всего, её брат, худой мужчина в такой же рубахе, как у отца, полулежал грудью на столе посреди комнаты, а из спины его, пониже лопаток, всё ещё торчала рукоятка позабытого кинжала.

– Ромина, дорогая моя, тебя не ранили?

Вместо ответа она вытянула к нему руки. Он осмотрел ладони, смазал кровь, поспешно закатал рукава до локтей, тоже ничего страшного не обнаружил, но тут ему бросилось в глаза, что ворот её простенького платья разорван, разорван настолько глубоко, что в прорехе отчетливо видна красивая голая грудь.

Картина произошедшего здесь до их прихода сделалась очевидной. Когда все соседи в спешке бежали, Ромина осталась, не желая покидать больную мать с отцом, которые всё равно не могли передвигаться быстро. Её поддержал брат. Потом нагрянули пришельцы. Брат попытался оказать сопротивление. Был убит вместе с родителями. Ромину пощадили за красоту, хотя, вероятно, и над ней успели поиздеваться. Ради неё, наверное, они и не спешили вернуться под защиту шатров, решив отсидеться тут, а заодно позабавиться.

Варран окинул вопросительным взглядом разошедшихся по избе товарищей.

– Ты её знаешь? – зачем-то уточнил Пентли, хотя всем всё и так было ясно. – Кажись, мы вовремя. Надо бы девушку твою в замок отправить. Тут никому нельзя оставаться. Может, и в других избах кто ещё сидит, из этих…

Размышляя, как поступить дальше, Варран стал собирать оружие павших врагов. У обоих оказалось по арбалету, широкому и тугому, туже, чем у него самого, хотя арбалет Варрана даже у видавших виды сверов частенько вызывал трепет, и по мечу, длинному, с тонким лезвием, при взгляде на которое складывалось впечатление, что им нельзя рубить – только колоть. Топор валялся на крыльце, тяжелый и грозный.

– Никогда в жизни не видел подобных доспехов, – признался кто-то из виггеров, рассматривая недавнего противника Варрана. – Похоже на железо, но не железо.

– Железо, – возразил другой.

– Больше смахивает на кожу какую-то. Очень прочную только.

– Ага, кожа! Ещё скажи, что это кора. Железо самое настоящее. Но работа и, правда, потрясная. Нашим кузнецам такое не сотворить.

– И зачем только они на себя этих ленточек дурацких понавязали? – Говоривший вознамерился их для порядка оторвать, однако был остановлен окриком Варрана:

– Эй, погоди-ка! У меня, кажется, появился новый план.

– Только давай сперва разберёмся с твоей девицей, – напомнил Пентли, кивая в сторону Ромины, которая стояла теперь на коленях возле трупа матери и беззвучно рыдала, не обращая ни на кого внимания. – Её надо бы всё-таки отсюда убрать. В замке сейчас будет побезопаснее.

– Нет! – Она оглянулась через плечо, и лицо её обезобразила гримаса боли. – Я никуда не пойду! А вы можете убираться на все четыре стороны! Прочь!

Варран обнял её за дрожащие плечи.

– Ромина, ты спасла мне жизнь, и я тебя не брошу. Но нам действительно нужно идти дальше, а тебе будет лучше в замке. Потом мы вернемся и вместе похороним твоих… Ты меня понимаешь?

Она долго смотрела на него знакомым вопрошающим взглядом, потом стряхнула с плеч руку и встала, оправляя разодранное платье.

– Я пойду с вами.

– Но мы идем вовсе не в замок.

– Я пойду с вами! Дайте мне оружие! – Не получив желаемого, она сама подошла к одному из сверов и без видимых усилий забрала у него вражеский топор, ещё хранивший на себе кровь её родителей.

Мужчины переглянулись, кто с удивлением, а кто и с нескрываемым удовольствием. Варран был в ужасе, но сдержался.

– Ты, кажется, говорил про новый план, – первым вышел из замешательства Пентли. – Мы слушаем.

– А, план… – Варран потёр лоб и вспомнил. – Доспехи. Они нам могут пригодиться. Надо их снять и взять с собой. Как есть, с этими лентами и всё такое. Ребята попались крупные, но кому-нибудь из нас они, думаю, будут в пору.

– Ты решил проникнуть в них во вражий стан?

– По крайней мере так можно попытаться подобраться к обозам, не вызывая подозрения. Под прикрытием снега или сумерек облить маслом и поджечь. По-моему так получится лучше, чем прорываться с боем.

– Ну, попробовать можно, – согласился Пентли и добавил, оглядев товарищей: – Только у меня таких великанов не водится.

– Ещё не вечер, разберёмся. Раздеваем их.

Вскоре они так же дружно покинули избу. Погруженная в свои мысли Ромина шла рядом с Варраном, неся топор на плече, как заправский дровосек. Она переоделась в шубу, вероятно, отцовскую, толстую и длинную, походя со стороны на обычного мужчину, если бы не отсутствие бороды и длинные пряди чёрных волос, выбивавшиеся из-под высокого капюшона. Интересно, отважилась бы на подобное Прэя?

Хрусту снега под ногами избы отвечали мертвенной тишиной. Если противник таился в них, ему сейчас ничего не стоило уложить их из арбалетов, всех, почти не целясь. Но избы выжидали.

Нужный им двор оказался дальше, чем предполагал Варран. Летом здесь разводили пчёл, рядом жил дровосек, который наловчился таскать из леса древесную смолу, льняного масла на рынке продавалось немало, так что хозяева имели всё необходимое, чтобы заниматься изготовлением добротных факелов. Варран не раз приходил сюда раньше с заказами из замка. Сейчас двор был занесён снегом и пуст, однако и Варран, и Ромина знали, где искать. Не пришлось даже ничего смешивать самостоятельно: в дальнем сарае они обнаружили четыре непочатых кожаных баула с резко пахнущей жидкостью. Забив потуже пробки, чтобы раньше времени не выдать содержимое, они обвязали баулы ремнями, и четверо взвалили их на спины. Двинулись дальше.

Стреляные Стены выглядели не такими покинутыми и заброшенными, как предполагал Варран. Ранты скрипели под перешагиваниями не одной сотни ног. Сюда давно уже добрался приказ Гийса устрашать противника огнём, так что над головами столпившихся у ворот людей стояло оранжевое марево из факелов и снега.

– Чего так долго? – спросил Скакун, отряхивая плечи и потирая замерзший нос.

– Друзей твоих встретили, – отмахнулся Пентли, а Варран показал на отобранные доспехи.

Скакун оживился, но, завидев Ромину, снова помрачнел:

– А это ещё кто такая? Я с бабами на дело не хожу.

– Да ты и без дела с ними не ходишь, – заметил подошедший Бисти и уточнил, обращаясь к Варрану: – Много их было?

– Двое, как видишь. Похоже, кое-кто из них у нас в тылах засел. Правда, может, нам просто повезло. Так что передайте народу на стенах, чтобы держали ухо востро. Сена добыли?

– Ну, мы и сами в этих вопросах чуток смыслим, – самодовольно усмехнулся Скакун, кивая на три пухлых свёртка в человеческий рост, заботливо обмотанных пеньковым листом.

– А белых покрывал? – напомнил Пентли об их договорённости в замке.

– Всё есть, – ответил за Скакуна Бисти. – На половину наших должно хватить.

Для редких зимних вылазок в Пограничье сверы давно приспособили толстые, почти белые простыни, которые они надевали на себя поверх доспехов и в таком странном виде подкрадывались к стойбищу шеважа незамеченными, приобщая внезапность к своим немногочисленным союзникам. Сейчас эта маскировка была как никогда кстати, так что Варран мог ненадолго перевести дух. Они были готовы к своему непростому заданию. Осталось лишь решить, как именно действовать дальше…

– Ошибиться мы не имеем права, – говорил Пентли, пока они совещались в ненадёжном укрытии ворот. – Если они ещё этого не сделали, то после первой же нашей неудачной попытки так усилят охрану обозов, что нам можно будет про них вовсе забыть.

– Можно подумать, что сейчас они их нам с радостью позволят поджечь, – вздохнул Урвуд.

– Обозы сейчас стоят позади войска, в тылах, их, разумеется, охраняют, но я думаю, что если нам удастся незаметно обойти их кругом, с Бехемы, то есть слева, или справа, мы сможем к ним подобраться, не поднимая особой паники. Если же нас раскусят, обозы перетащат куда-нибудь в центр лагеря, и тогда поджечь их сможет разве что молния. Но зимой молний не бывает. Ничего не получится.

– Значит, нужно сработать с первого раза, – заключил Скакун.

– Мудреца видно издалека, – съязвил Бисти и ловко увернулся от добродушной оплеухи.

– Ну, так у кого есть мужики повыше? – Варран указал рукавицей на снятые с врагов доспехи: два безжизненных тела на склоне сугроба. – Парочки хватит. Только чтобы ещё и котелок варил.

– Это уж ты загнул! – усмехнулся Натмит. – Таких не бывает.

– У меня, кажись, есть, – сказал, подумав, Макван. – Только надо бы сперва примерить.

Он ушёл собирать народ, а Варран взял Ромину за локоть и отвёл в сторону. Сейчас они впервые могли поговорить наедине.

– Ты чего удумала, красавица моя?

– Не смей мне возражать! – воскликнула девушка, выдергивая руку и морщась как от сильной боли. – Они убили моих родителей… Варран. – Она вся обмякла и взглянула на него с мольбой. – Ты не представляешь, как мне было страшно. Я до сих пор не верю, что это не сон. А может, мы и, правда, спим?

– К сожалению, нет. И если ты меня сейчас не послушаешь, то никогда больше не увидишь снов. Останься здесь, на стене. Там, куда мы идём, от тебя не будет пользы…

– Я пойду!

– Наоборот, ты нам можешь помешать, и тогда всё сорвётся.

– Что сорвётся?

– Ну, ты же знаешь уже, мы хотим поджечь эти их обозы и по возможности живыми вернуться. Подожди нас тут.

– Я тоже хочу убивать их!

– Не кричи. Если получится пробраться незаметно, мы никого там специально убивать не будем.

– Это как это?

– Ну, а зачем? Мы сверы и должны первым делом выполнять основную задачу. Сейчас она для нас – уничтожение вражеского провианта, чтобы они развернулись и ушли.

– Ушли?! Так вот о чём мечтают наши доблестные войны? Чтобы враги ушли? Поубивали наших и ушли? Ты слышишь себя, Варран? Что ты такое говоришь?!

Если бы поблизости были те самые вражеские обозы, они бы сейчас вспыхнули от её разъярённого взгляда. Варран закашлялся. Конечно, она была права. Его Ромина была права, а он сморозил глупость, которую раньше назвал бы просто приказом.

– Мы… мы должны спалить их хозяйство, и тогда остальным будет легче на них нападать. Мы не позволим им уйти.

– Ты сам не веришь в то, что говоришь. – Она перестала кричать, заметив, что на них обращают внимание, но голос её сделался от этого только ещё жёстче. – Если бы у нас были воины, а не, как это там у вас называется, стратеги, мы бы давно расквитались с этими убийцами. Не сидели бы в замке и не ждали бы, что кто-то что-то сделает. Думаю, не пойди снег, Вайла’туна бы уже не было.

– Ромина…

– Что?!

– Ты, конечно, права, но…

– Премного благодарна за понимание! Я всегда знала, что рядом со мной доблестный воин и замечательный мужчина!

– Перестань!

– Не перестану! У тебя вон сотня здоровенных мужиков, а вы даже не собираетесь никого убивать. Прекрасные воины! Как вас, сверы что ли? Не трогай меня!

– Ромина! Что ты тут крик бабский устроила? Ты хоть видела, сколько их там?

– Нет…

Варран ухватил её красивое раскрасневшееся лицо за подбородок и резко повернул к себе.

– Тогда тебе тоже повезло, что пошёл снег. Потому что их там немерено. И если мы не попытаемся их остановить, когда снег закончится, они все снова будут тут. Поняла? Мне жаль твоих родичей, это страшно и ужасно, но если мы не сделаем того, что можем сделать, погибнут все.

– Я говорю…

– И я с тобой согласен, Тэвил! Я бы, наверное, тоже предпочёл, чтобы мы все навалились на них разом. Но в замке выжидают. Плохо это или хорошо, не мне судить. Там на нашей стороне защита стен. Здесь – открытое поле, где их всадники нас просто снесут.

– По такому снегу?

– Не придирайся!

– А я буду придираться! Потому что, похоже, ты каким-то не тем местом думаешь. Сейчас их всадники нам не так страшны, как утром. Смотри, сколько снегу прибавилось!

– А ты такая замечательная думалка, что представляешь нас кем, птицами? Высокий снег мешает нам ничуть не меньше, чем им. Атаковать. Но не прятаться. И мы будем в нём прятаться, пока это нам удобнее.

– Я пойду с вами!

Варран выругался, махнул рукой и отошел, тем более что Макван уже вернулся, приведя с собой не двоих, а пятерых высоких молодцев. Причём трое из них уже были в разноцветных доспехах с чужого плеча.

– По дороге мы тоже кое-чего подобрали, – пояснил он. – Остальных они, похоже, успели утащить с собой. Пятерым будет сподручнее, чем двоим.

– Отлично! – оживился Варран. – Пентли, Бисти, Скакун! Выступаем! – Он краем глаза видел, как Ромина стоит и в задумчивости теребит рукоятку воткнутого перед ней в снег топора. – Натмит, Урвуд! Ваши люди прикрывают, так что обойдутся без маскировки. Эй, на рантах, что там видно?

– То же, что и тебе, – ответил неуместно весёлый голос. – Стена.

– Это хорошо, – подсказал Макван.

– Да уж! Эй, выдвигаемся!

Ворота медленно открылись, и отряд неторопливо просочился через них в снежную мглу. Правильное направление было отмечено далеко впереди заревом от костров над лагерем врага.

Большую часть пути они шли вместе, не разделяясь и не обгоняя друг друга. Сугробы представляли преграду лишь тем, кто торил дорогу. Идущие в середине двигались по уже протоптанным колеям и ждали своей очереди занять место в голове. Вражеские костры они держали по левую руку, всё-таки решив обойти противника со стороны Пограничья.

– Я вот как раз подумал, – сказал один из фултумов, обращаясь к своему сверу, – почему Пограничье называется Пограничьем? Что там за граница такая проходит? Между нами и кем?

Свер был погружен в собственные мысли и ничего не ответил.

– Между жизнью и смертью, – высказался за него идущий поодаль Варран. – За неё никто не может проникнуть. Даже Дули погиб, когда попытался.

– Но я слышал, что незадолго до зимы кто-то смог её перейти и даже нашёл то место, где лежит Дули. Ну, в смысле, где лежали его доспехи…

– Сейчас не лучшее время повторять всякую чушь, – раздражённо отрезал Варран. – Доспехи да, он принёс, я сам видел, но никто не может сказать, что он явился к нам с той стороны Пограничья, а не приблудил откуда-то отсюда. Из-за Мёртвого Болота никто ещё не возвращался.

– Сказывали, он даже не другом языке говорят…

– А ты думаешь, в Пограничье мало всякой нечисти водится? Нет, парень, там дальше – смерть.

– Если от этих вражин отобьемся, – задумчиво произнёс фултум, – я сам попробую туда добраться. Уж больно интересно.

– Если отобьемся, приятель, я тебя свером сделаю. – И Варран добавил, увидев восторженное лицо собеседника: – Тогда тебе не придется тратить время на пустые затеи.

Варран, который ещё не был в этих местах в отличие от Пентли, на глазок определил, что противник как раз занял разрабатывавшийся до зимы карьер, где впервые видели его разноцветных всадников. Не мудрено, поскольку плотники успели понастроить там для гончаров немало сараев, в которых теперь можно было неплохо устроиться на ночлег. После первой стычки всех тамошних строителей спешно отозвали и велели разойтись по домам, говорят, даже не заплатив, но сараи остались. Варран не разбирался во всех этих тонкостях, однако знавал кое-кого из гончаров и плотников, а потому разделял их мнение о том, что с окончанием строительства печи поспешили. Ребята в один голос говорили, что придумка с камнями из глины была замечательная по своей простоте, и сейчас можно было бы встретить врага не одним не подвластным огню укреплением. Это решение об отводе строителей вместо того, чтобы усилить тамошний гарнизон, было, пожалуй, единственным из решений Демвера, которое Варран после долгий размышлений не разделил. Когда к власти пришёл его выскочка-сын, кстати, служивший в том самом гарнизоне возле карьера, что-либо возобновлять было уже поздно – во всю грянула зима. А теперь ещё и эти чужаки невесть откуда пожаловали…

– Не, я бы всё равно туда смотался, – подумав, сказал фултум. – Лишь бы нам сейчас отбиться.

– Отобьемся, – заверил его подошедший откуда-то сбоку Натмит и добавил, понизив голос и положив руку на плечо Варрана. – Твоя баба дело говорит.

– Да? Что на сей раз?

– Понятно, что ей побольше кровушки пустить в отместку за своих хочется, но ей пришла мысль, что нам, ну, тем, кто с арбалетами на расстоянии заляжет, надобно не просто наш общий отход прикрывать, а в первую очередь помешать этим супостатам затушить обозы. Будем по всем, кто приблизится к огню, бить наповал.

– И сколько ты так бить собрался? Думаешь, они там все дураки и не смекнут, откуда в них стрелы твои летят? Ты нас, может, прикроешь, а кто тебе зад потом прикрывать будет?

– Да хоть бы ты, а хоть бы и никто! Что толку огород городить, если им удастся всё резво погасить? И это если у людей Маквана вообще получится то, на что их посылают: хвороста навалить и горючего налить притом, что обозы наверняка стерегут на совесть.

– Тут ты неправ, – вмешался слышавший их разговор Пентли. – Сейчас они настолько веруют в свою неприкосновенность, что обозы просто вывели в тыл и почти про них забыли. Вся сила у них была сосредоточена впереди и по бокам. Песни петь и с бубном плясать, разумеется, не советую, но с зада подойти, думаю, пока особых сложностей у нас не будет. Вон, гляди сам, у них и костров-то с этой стороны раз два и обчёлся.

В самом деле, за размышлениями да разговорами отряд уже достаточно далеко обогнул снежное зарево, чтобы увидеть перед собой нависающую черноту Пограничья. Шеважа были где-то там, за стеной могучих деревьев, однако сверы не опасались удара в спину: дикари боялись зимы больше Вайла’туна и никогда не отважились бы подобраться так близко. Интересно, думал Варран, прикидывая дальнейшие действия, каким образом шеважа связаны с этим войском? Как и любой вабон, он плохо представлял себе жизнь вне Вайла’туна и считал, что ничего, помимо дикарей и его сородичей в природе просто не существует, а если и существует, то это какая-то досадная случайность.

Настала самая сложная и ответственная часть их отчаянного предприятия. Привыкшие к строжайшей дисциплине, которая не раз давала преимущество сверам в их стычках с шеважа, а заодно притупляла волнение и чувство страха, десятники повели своих людей на позиции. Первыми выдвинулись вперед арбалетчики Натмита. К ним присоединились оставшиеся воины из десятка Маквана, также известные своей меткостью. Отсюда они плохо, но всё же видели контуры обозов, видели, что стоят они не запряженные, и что охрана, действительно, малочисленна и расслаблена. Всего горело два костра, вокруг которых в общей сложности сидело человек шесть-семь, причём одетых вовсе не в цветные доспехи, а почти так же, как сами вабоны: правда, шубы были явно потоньше, а на головах красовались странного вида широкие меховые шапки, больше смахивающие на мельничные круги.

Варран вместе с остальными прошёл мимо арбалетчиков и залёг в снег примерно на полпути до обозов. Отсюда было удобнее всего обозревать всё пространство и отдавать приказания. При нём остался Скакун и его десяток, не считая фултумов. Их задачей было оставаться в резерве и в случае чего усилить любой из попавших в беду отрядов. Быстро орудуя подручными средствами в виде широких лезвий топоров и щитами, они окопались, полностью скрывшись от взоров неприятеля за снежными буграми.

Отряды Даккера и Бисти, кутаясь в белые покровы, подкрались ещё ближе к обозам и легли, не шевелясь и почти не прячась в снегу, чтобы не привлекать к себе внимания раньше времени. Они должны были выжидать и обнаруживать себя лишь в том случае, если за поджигателями ринется разъяренная погоня. Тогда они получали право отбросить все предосторожности и ударить по преследователям с боков, замкнув в клещи.

Люди Урвуда и сам он, такой всегда опасливый и осторожный, невозмутимо остались лежать в центре этой живой вилки, готовые, если понадобится, принять на себя главный удар.

Теперь все они, затаив дыхание, следили за неспешными действиями самых опытных в подобных случаях воинов из десятка Пентли и пяти избранных за свой немалый рост. Все они были в белых накидках и медленно ползли вперед, прямиком в направлении обозов, таща за собой баулы с горючей смесью и связки соломы. Расстояние между сторожевыми кострами было довольно большим, но не настолько, чтобы мечтать просочиться в брешь между ними без препятствий. Любое неосторожное действие могло поднять тревогу.

Варран следил, как баулы и солома благополучно проследовали почти к самой кромке вражеского лагеря и остановились. Теперь переодетые храбрецы должны были встать в полный рост и, не прячась вовсе, чтобы сойти за своих, проделать всю нехитрую, но опаснейшую работу.

Нет, не так!

Варран издал условный свист. Если из врагов кто его и услышал, то принял за тревожный оклик зяблика. Времени на то, чтобы задуматься, не покажется ли кому-нибудь пересвист птиц зимой да ещё под снегопадом странным, не было. Зато желаемый результат был достигнут: ушедшие вперед товарищи тревожно замерли, ожидая дальнейших команд.

Варран повернулся спиной к обозам и поднял руку. Натмит безошибочно узнал этот жест и подполз.

– Сделаем по-другому, – сказал Варран, чувствуя, как рассеиваются его собственные сомнения. – Раздели людей пополам и пусть выдвинутся ещё ближе сюда. Если снег внезапно не прекратится, вас не должны заметить. Пусть разделят между собой тех, кто сторожит у костров. Промашки быть не должно. Одним залпом нужно положить всех. До соседних костров довольно не близко, так что их не обязательно сразу спохватятся. Лишь бы не ранить и не дать возможность поднять тревогу. Тогда мы подставимся. Но если получится, ребятам будет гораздо проще покончить с делом. – Натмит согласно кивнул, хотя и безрадостно. – И пусть дальше обе твои группы следят за остальными. Если кто сюда направится, стрелять раньше, чем они обнаружат трупы. Понятно?

– Вполне. У меня тоже были подобные мысли.

– Не сомневаюсь.

Натмит быстро вернулся к своим, а Варран показал отряду Пентли открытую ладонь и трижды опустил её, призывая запастись терпением.

Теперь он наблюдал, как черные пятна расползаются по снегу в две стороны и медленно, очень медленно приближаются к кострам. Решать, в кого стрелять, они должны сами. К счастью, их больше, чем мишеней. Значит, могло получиться.

Стражи в круглых шапках, похоже, приросли к своим кострам, не обращая внимания на происходящее вокруг. Варрану всегда в подобных случаях было интересно узнать, о чём думает человек, которому осталось жить считанные мгновения.

– Послушай, – сказал он Скакуну, взиравшему на происходящее с таким спокойствием, будто они пришли в таверну «Лихой воробей» промочить горло, а потом разойтись по домам. – Предлагаю сделать ещё хитрее. Не знаю, как у них тут поставлено наблюдение, может, обходы какие есть или переклички, но можно попробовать раздобыть для наших поджигателей лишнее время.

– Лишнего времени не бывает.

– Вот именно. Поэтому, когда сторожа у костров упадут, вели своим сразу же занимать их места. От ближайших костров их отличить не должны. Главное, чтобы все сразу же нахлобучили на себя эти дурацкие шапки.

– Все слышали? – Скакун на всякий случай повторил сказанное, но с тем важным дополнением, что сразу же назвал, кому и к какому костру бежать. – Чтобы не хватить лишку и вас там не оказалось больше, чем было, – пояснил он.

Всё дальнейшее происходило слажено и быстро.

Туго дрогнули тетивы на арбалетах. Стражники попадали вокруг костров, не издав ни звука. Варран махнул рукой из стороны в сторону, и Пентли во главе своего десятка рванулся, пригибаясь к сугробам, вперёд.

– Пошли, пошли! – засуетился Скакун. – Шапки всем чтобы надеть! Живо!

Теперь оставалось наблюдать и ждать.

Только сейчас Варран спохватился, что нигде не видит Ромину. Он был уверен в том, что до сих пор девушка с топором оставалась рядом с ним, он ещё хотел отвлечь её и поговорить по душам, и раз – она пропала.

А Ромина тем временем помогла кому-то закатить под ближайший обоз вязанку сена и посчитала свои обязанности на этом выполненными. Ей в нос ударил неприятно-сладковатый запах горючей смеси, обильно выливаемой на сено. Она встала на четвереньки и поползла прямо под днищами обозов вперёд, сама до конца не сознавая, зачем и куда.

Обозов было много-много. И все оказались на колёсном ходу. Никаких саночных полозьев. Она ухмыльнулась. Видать, умом и проницательностью враги не отличаются, раз допускают такие простецкие ошибки. Либо их дом находится настолько далеко, что когда они выступали в поход, зимы там ещё и в помине не было.

Ромина продолжала ползти, усердно орудуя локтями и коленями, как её учил в детстве сын соседского мыловара, мечтавший, чтобы когда-нибудь его взяли в сверы или на худой конец в фултумы. Отец, которого сегодня зарубили первым, был против этой дружбы, но матери тот парень почему-то нравился, и Ромина впоследствии надолго стала его подружкой. Брат, убитый предательским ударом ножа в спину, ревновал её и был только рад, когда того забрали-таки в замок, откуда он уже не вернулся. Говорили, что его отправили на одну из дальних застав в Пограничье. Там ли он ещё? Жив ли? Помнит ли её?

Топор сделался неподъемно тяжелым и мешал двигаться. Она легла лицом в снег и засунула его рукояткой за пояс на спине. Стало полегче. Интересно, они успели поджечь солому? Времени уже прошло предостаточно, однако, как ни странно, она не слышала отчаянных криков, которые бы означали, что пожар замечен.

Варран. Он знал своё дело. С ним было хорошо и надёжно. Но даже он не сумел защитить её в нужный момент. Не позволил отомстить. Решил пожалеть, будто она всё ещё та молоденькая девочка, которая впервые встретилась ему две зимы назад. Это его дело. Она сама позаботится о себе. И о том, чтобы единственные по-настоящему близкие ей люди погибли не напрасно. Они дали ей жизнь, они научили её всему, что она знает и умеет, так что теперь пришёл её черёд воздать им должное. Враги были рядом, враги были вокруг, и она не имела права этим не воспользоваться!

Ромина легла на спину и посмотрела назад. Днища обозов представляли собой сплошную низкую крышу, защищавшую от снега и ветра. Сколько их тут? Сотня, больше? Где же пожар? Вот будет смеху, если они продумали всё, но забыли главное – огниво! А что, с Варрана станется. Не так давно он запамятовал про день её рождения и имел бледный вид, когда стали приходить званые и незваные гости. Ему даже пришлось ненадолго исчезнуть, прежде чем он снова явился, как ни в чём не бывало, и преподнёс ей, вероятно, заранее купленное по этому случаю нарядное платье. У мужиков память короткая.

Она двинулась дальше и скоро обнаружила, что достигла последнего ряда обозов. Лежа под прикрытием наполовину увязшего в сугробе колеса, она стала внимательно разглядывать вражеский лагерь.

Неподалёку от неё находился край карьера. Над огромной ямой курился дым, и она сообразила, что там внутри тоже жгут костры. Мимо неё прошли, переговариваясь на чужом языке, трое или четверо воинов. Снизу они казались гигантами в сверкающих даже в отсутствие солнца латах. Только сейчас, глядя на их ноги, Ромина задумалась о том, скольких же она успеет зарубить прежде, чем они уничтожат её. Одного, двоих? Ни топором, никаким другим оружием она не владела, будучи обычной женщиной из обычного рода, в котором отродясь не значилось никого с воинскими задатками. Когда она подбирала с пола топор, то искренне надеялась, что он сам подскажет ей правильные действия. Брат рассказывал как-то раз о таинственной силе оружия, о том, что хороший меч, например, становится частью своего хозяина и может творить настоящие чудеса. Про топоры он, правда, ничего такого не говорил, но для Ромины все эти острые железки с рукоятками были совершенно одинаковыми, а потому сейчас, вынув топор из-за пояса, она взвесила в руке его внушительную тяжесть и отчётливо осознала, что помощи ждать неоткуда. Топор был мёртвым. Она удивилась ещё больше, когда поняла, что это неприятное обстоятельство совершенно её не волнует. Топор был тяжелым, но не настолько, чтобы она не смогла им махнуть, а значит, что-нибудь она им все-таки сумеет сделать, если выберет подходящий момент. О последствиях Ромина не думала вовсе. Она слишком хорошо видела быструю смерть родителей и брата, чтобы понять, что им даже не было больно. Смерть страшна сама по себе, но не страшнее жизни в одиночестве и муках совести.

Мимо неё продолжали то и дело проходить люди. В большинстве своём это были затянутые в разноцветные латы воины, но были и очень похожие на обыкновенных вабонов, в шубах с капюшонами или круглых шапках, как те, что сидели у костров, пока их не нашли стрелы её сородичей. Сейчас она видела, что шапки эти вовсе не шапки, а длинные отрезы меха, вроде сшитых вместе лисьих хвостов, которыми чужеземцы просто-напросто обматывали головы. Белую накидку она оставила на снегу ещё перед тем, как нырнуть под обозы, так что теперь могла запросто сойти за кого-нибудь из местных. Нужно было только незаметно встать на ноги и смешаться с остальными.

Что она и сделала, но, пройдя несколько шагов, поняла свою ошибку. По сравнению с неприятельскими воинами, она выглядела карликом или ребёнком. Кроме того, пока она машинально двигалась в направлении недостроенных деревянных изб, ей пришло на ум, что здесь она единственная женщина.

У неё когда-то была подруга, которой такой порядок вещей очень бы даже понравился. Мужчины были для неё всем. Особенно незнакомые, которых она встречала по вечерам в тавернах, обольщала, и с которыми проводила остаток ночи, чтобы потом никогда больше не увидеть. Ромину она обратить в свою веру так и не сумела, а сама кончила плохо, обманув очередного одноразового ухажёра, который оказался из числа крутых на расправу храбрецов, что последнее время стали всё чаще промышлять за пределами Стреляных Стен, обирая простых людей. Говорят, её изуродованное тело видели в обводном канале, но так и не успели вытащить, потому что воды Бехемы оказались слишком прожорливыми и не отдали его.

Как бы то ни было, Ромина опасливо передёрнула плечами, не то вспомнив незавидную судьбу подруги, не то предвидя свою собственную. Она понадёжнее запрятала под капюшон длинные пряди, вздохнула поглубже и пошла вперёд, открыто, вызывающе, не прячась и не подпуская к сердцу холодные волны страха.

Если бы на её месте оказался Варран, он бы наверняка удивился схожести военного построения знакомого ему лагеря вабонов и здешнего окружения. Сразу же за обозами начинались ряды высоких шатров, круглых в основании и островерхих, на которых снег не задерживался, а соскальзывал вниз и создавал естественное укрепление для стен. Единственная разница, пожалуй, кроме размеров, заключалась в отверстии для выхода дыма, поскольку у вабонов он обычно выходил через дыру в самом острие крыши, где скрещивались несущие жерди, а тут верх был скошен и зашит, зато дыму предоставлялось для выхода специальное окошко чуть ниже, закрывавшееся накладным клапаном. Шатры стояли не в произвольном порядке, как могло показаться поначалу, а строгими рядами, да так затейливо что, встав в любой точке между четырьмя соседними, вы могли бы видеть происходящее вокруг вас во всех направлениях. Именно этим занимались дозорные, протаптывавшие себе дорожки верхом на конях, показавшихся Ромине низкорослыми, но могучими и неутомимыми. Шатров было великое множество, как и людей, спешивших куда-то по своим делам. Причем шатры эти отличались от шатров вабонов ещё и тем, что были раскрашены в яркие цвета и расписаны затейливыми рисунками, не то узорами, не то письменами. У девушки возникло даже ощущение, будто она попала не в неприятельский лагерь, а оказалась в чужом поселении, не уступавшем размерами Вайла’туну. Странно было подумать, что всего лишь накануне вечером здесь не было ничего, кроме заснеженного поля.

Ромину дернули за рукав. Началось, подумала она и обернулась. Человек в круглой шапке резко бросил ей несколько непонятных слов, махнул рукой в сторону и, к счастью, не дожидаясь ответа, пошёл своей дорогой. Она поспешно кивнула, будто поняла, и, не задумываясь, свернула в указанном направлении. Как раз вовремя, поскольку, отойдя на несколько шагов, незнакомец, словно спохватившись, замер, оглянулся и на всякий случай даже проследовал назад, но уже никого не застал. Тогда он поспешил к проезжавшему мимо всаднику в светло-голубых доспехах, что-то сказал ему, и тот, привстав в седле, медленно двинулся над головами снующих повсюду соплеменников, кого-то напряженно выискивая.

Ничего этого Ромина не видела, а если бы видела, то наверняка ускорила бы шаги и тем самым выдала себя раньше времени.

Между тем она лишь теперь начала понимать, где оказалась, а главное – зачем. В каждом войске есть военачальник. Это она знала наверняка. Значит, если сил и времени у неё хватит лишь на то, чтобы убить одного-единственного врага, пусть уж этим врагом станет тот главный, кто привёл сюда всё это несметное войско и кто больше, чем кто бы то ни было, повинен в гибели её семьи. Всё же самое главное обычно пряталось в центре. Собаки окружали немощных щенков злобным лаем, обращенным на прохожих. Муравьи прятали свою матку внутри муравейника, откуда её было почти невозможно достать. Каким бы неприступным ни казался замок, он стоял на гораздо большем удалении от Пограничья, чем любая простецкая изба. Выходит, здесь тоже должна быть своя середина, её только нужно отыскать. И сделать это как можно быстрее.

Потому что, похоже, Варран всё-таки нашел своё огниво. В лагере начинался заметный переполох.

Сперва мимо Ромины, чуть не растоптав её и ещё нескольких пеших, проскакал во весь опор с десяток всадников. Проследив, куда они направляются, она с радостью разглядела в хмуром небе над шатрами колыхания оранжевого столба пламени. Почему так далеко? Неужели она успела так много пройти? А может, это вообще не обозы горят, а Вайла’тун? Ну, уж нет, тогда бы все эти чужие ей люди не подняли такой дикий вой. А они именно выли, а не кричали, выли так, словно им вырывают сердце, протяжно и заунывно, как воют волки, предрекая скорую беду отбившимся от стада оленям.

Ну а потом все побежали. Ромину толкнули в спину, сбили в снег, она выронила топор, подобрала, прижала к груди, как ребёнка, и сама приникла спиной к сугробу в двух шагах от входа в очередной шатёр.

Нет, такой огонь им быстро не загасить, ликовала она, больше не видя, но прекрасно представляя себе оранжевый вихрь. Проспали, гады! Обозики-то ваши того, тю-тю, к праотцам отправились! Варран только с виду увалень, а дело своё знает. Вона вас как расшебуршил! Будете знать, как в чужой дом соваться! Где же ваш главный?

Ей показалось, будто она слышит восторженные крики вабонов, тоже увидевших спасительный пожар: эхо их нестройного хора докатывалось со Стреляных Стен. Вряд ли она слышала их на самом деле за шумом растревоженного муравейника, в который на глазах превращался лагерь. Воины теперь бежали по снегу и мчались верхом во все стороны, не разбирая дороги, завывали уже не люди, а пронзительные трубы, где-то неподалёку ухал, должно быть, огромный барабан, множество барабанов поменьше заходились отчаянной дробью, больше похожей на треск падающих деревьев, лошади ржали над своими хозяевами, а те из последних сил пытались переорать весь этот сумасшедший гвалт.

Ромина краем глаза заметила, как в шаге от неё остановился конь и нервно забил задним копытом по снегу. Посмотрев вверх, она увидела устремлённый на себя пронзительный взгляд из-под длинного козырька светло-голубого шлема. Незнакомец что-то рявкнул. Либо выругался, либо спросил, кто она такая. Ни повторить сказанного, ни ответить, Ромина не могла. Это был её безславный конец, каким он рисовался ей в воображении с момента встречи с человеком в круглой шапке.

Незнакомец спрыгнул с коня, сразу же возвысившись над ней непреодолимой скалой.

Сидя притиснутая к сугробу, она могла разве что ткнуть противника топором в живот или ногу, что едва ли произвело бы на него хоть какое-то впечатление. Ни места, ни сил для сколько-нибудь стоящего размаха у неё просто не было. Кто знает, может, и к лучшему…

Незнакомец повторил свой вопрос. При этом он медленно вытянул из ножен длиннющий меч, и Ромина была готова поклясться, что слышит его звенящее напряжение, хотя шум вокруг стоял оглушительный.

Девушка не нашла ничего лучше, как поспешно приложить руку ко рту и протестующее замотать головой. Что взять с бедной немой? Ну, кроме жизни, разумеется.

Она видела себя со стороны и почему-то вспоминала недавнюю картину, свидетельницей которой стала на дворе у соседки, собака которой только-только ощенилась. Её брат в коем-то веке решил обзавестись псиной и позвал Ромину выбрать щенка. Малютки жались к скалившей зубы матери и испуганно скулили, хотя и Ромина, и брат улыбались им и пытались успокоить нежными словами. Они боялись чужаков, пусть даже те и не представляли никакой видимой опасности. Конечно, острый меч на расстоянии вытянутой руки и испепеляющий взгляд не были предназначены для её успокоения, однако и пугаться раньше времени не стоило. Здесь она была просто щенком, который только и мог, что не больно укусить кому-нибудь руку.

Она откинула капюшон, чтобы стали видны её длинные чёрные волосы, какие бывают исключительно у заботящихся о своей красоте женщин, и вернула незнакомцу его взгляд, добавив ярости и лихой отчаянности. Снова закрыла варежкой рот и замотала головой.

В следующее мгновение могучие руки сгребли её в охапку, оторвали от снега и без усилий перебросили через луку седла, сбив дыхание. Ромина уткнулась носом в жёсткую кожу, пахнущую сладковатой кровью, увидела болтающееся далеко внизу стремя, красиво изогнутое, железное, выкрашенное в тёмно-малиновый цвет, а не простое, деревянное, какими часто пользовались вабоны, если вообще пользовались стременами, и попыталась спрыгнуть. Не тут-то было. Конь закружил на месте, а железные пальцы хозяина больно ухватили её за волосы, не давая пошевельнуться. Топор она выронила ещё на взлёте, так что теперь чувствовала себя притороченным к седлу походным мешком, причём пустым и никому не нужным.

Не отпуская её волос, всадник вставил ногу в стремя и ловко сел верхом, больно ударив девушку коленом в бок. Ромина хотела было закричать от обиды, но спохватилась, вспомнив, что для врагов она отныне немая. Конь тем временем пошёл резвой рысцой благо снег тут повсюду был хорошо утоптан, и ей пришлось как следует напрячь живот, чтобы не сбить остатки дыхания. Холодный воздух обжигал ноздри, однако она стиснула зубы, поджала подбородок и решила терпеть, сколько понадобится. Может быть, её везут к главному.

Огненный столб она больше не видела. Кровь притекла к голове, перед глазами вздрагивало седло да колено всадника то и дело норовило ткнуть её в скулу. Одна его безчувственная рука норовила с мясом вырвать бедные пряди, тогда как другая совсем по-хозяйски забралась под подол шубы и наглым образом ощупывала беззащитную задницу. Судя по всему, обнаружив себя как женщину, Ромина из огня попала в полымя. Или это к лучшему? Ждать ответа оставалось, похоже, недолго.

Она заметила, что всеобщий ор постепенно стих. Отдельные гортанные крики раздавались, но то были, вероятно, чёткие приказы, исполнялись которые без лишних вопросов. Она не могла понять, куда её везут, голова кружилась, живот болел, очень хотелось встать на ноги и смело глянуть врагам в лицо. Однако пытка продолжалась ещё некоторое время, пока конь ни остановился, и всё та же рука ни потянула нещадно за волосы назад, запрокинув зажмурившееся лицо и заставив соскользнуть с седла. Ромина почти повисла на волосах, едва касаясь ногами снега, и непроизвольно ухватилась за державшие её пальцы. Какой же силищей должен был обладать этот человек, если она никогда не считала себя худышкой?

Когда он следом за ней спрыгнул с седла, она потеряла равновесие, завалилась на спину, и он потащил её за собой, снова как мешок, только, должно быть, ещё более небрежно. Она теперь видела лишь удаляющегося коня с обращенной в её сторону сочувствующей мордой и нескольких воинов в островерхих шлемах, взиравших на неё с некоторым интересом, но без малейшего желания помочь.

Изловчившись, Ромина перевернулась на бок, засучила ногами, как упирающийся ребёнок, и, наконец, оказалась спотыкающейся на коленях. Несколько шагов, и ей удалось, согнувшись в три погибели, встать на ноги. Боль в волосах ослабла. Теперь оставалось подчиняться властной руке, чтобы избегать излишнего натяжения волос. Она будет послушной немой. В надежде выжить и отомстить.

Она не сопротивлялась, когда её заволокли в пустой шатёр, когда бросили на холодный, затянутый кожей пол, когда накинули на шею грубую петлю и привязали другой конец верёвки к центральному столбу, поддерживавшему крышу, когда подняли на ноги, дрожащую от ненависти, и как-то очень быстро сорвали всю одежду, а потом, не лаская и даже не рассматривая, уткнули носом в ворох приятно пахнущих тряпок и жестоко отлюбили, торопливо и жадно, отчего она смогла сделать неутешительный вывод: хозяин шатра не знал женщину вот уже долгое, слишком долгое время.

Вероятно, поверив в то, что она немая, он не утруждал себя разговорами с ней и проделал всё в молчании, лишь однажды позволив себе хищный рык. Она ожидала увидеть его тоже обнаженным, но когда ей было позволено повернуться, оказалось, что он даже не снял шлема. Просто в доспехах было предусмотрено одно важное отверстие, а может быть и два, чтобы воин в любой удобный момент имел возможность справить нужду. Сейчас ему подвернулась она, и он справил нужду так, как подсказывало желание. Лицо под светло-голубым козырьком оставалось напряженным и неприветливым. К своему стыду Ромина обнаружила, что поворачивается к нему боком и принимает одну из своих любимых соблазнительных поз, от которых раньше сходил с ума Варран. Нет, она не хотела продолжения этой пытки, но она сознавала, что достойна большего, чем просто быть сосудом чьего-то вожделения. Кроме того, ей не помешал бы защитник.

Она чувствовала на себе его строгий взгляд, понимала, что не может не нравиться мужчине, даже врагу, даже удовлетворившемуся ею – тем более удовлетворившимся ею, – что у неё в меру пышная грудь и красивые сильные бёдра, а гладкий живот так и тянет прижаться щекой, что из-за подобных ей женщин нередко вспыхивают скандалы в семьях и ссоры между друзьями, что красота её становится во сто крат краше без одежды. Всё это она понимала и отчасти видела в его серых глазах, однако ему этого было как будто мало. Он протянул руку в железной перчатке, сдавил левую грудь до невольного стона, отпустил и снова перевернул на живот. Ромина решила, будто он хочет продолжения, и сама подалась назад, ему навстречу, на мгновение забыв про месть и возмечтав об удовольствии, но её ждало разочарование. Он заломил ей руки за спину и связал кисти. Она не сопротивлялась. Пускай, если ему так больше нравится.

Однако она снова обманулась. Связав ей руки, он оставил на её шее туго затянутую петлю, но отвязал другой конец от столба. Намотав веревку на здоровенный кулак, что-то снова бросил ей хриплым голосом и потянул за собой. На улицу?! На снег?! Голую?! Она думала, что не сможет сделать ни шагу, однако её мнения на сей счёт никто не спрашивал. Её просто вывели на мороз и снова повели под скучным снегом неведомо куда и зачем. Несколько раз она спотыкалась и падала, обжигаясь о сугробы. Ног под собой она не чувствовала, а то, что видела, напоминало ей красные гусиные лапки. Кто-то толкал её в бок, кто-то провожал смехом, но она шла, ни на кого не обращая внимания, занятая своей болью, холодом и ускользающей надеждой за месть.

Потом её обдало жаром, и она увидела, что стоит почти на краю карьера, а рядом горит большой костёр. Вокруг костра сидят несколько избитых до крови и оборванных человек и с ужасом смотрят на неё. Стерев снег с лица о голое плечо, она окинула их рассеянным взглядом.

– Ромина, это ты?!

Того, кто спрашивал, она, кажется, видела вместе с Варраном. У него ещё было забавное прозвище. Лошадиное. Она не помнила точно.

– Ромина!

– Вы всё сожгли? – Она больше не смотрела на них, надеясь, что и они отвернулись.

– Да, что могли… Мы потеряли тебя. Варран очень убивался… Без тебя не хотел уходить. Мы тоже остались. Вот нас и схватили…

Из-за неё сегодня погибнут ещё люди. Много людей. Погибнут неотомщенными. А значит, напрасно. Где же главный? Главный всегда должен присутствовать на допросах пленников. Или они уже не пленники?

Дальнейшее она воспринимала странно, как в бреду, будто это происходило вовсе не с ней, а с какой-то другой несчастной, опороченной женщиной. Ей не оставили у костра, с остальными, но повели дальше, только вёл уже не пленивший её воин, а двое одинаково одетых во всё чёрное мужчин с длинными крючковатыми носами и грустными тёмными глазами, какие иногда встречались среди самых бойких торговцев на рыночной площади Вайла’туна. Несмотря на охвативший её непередаваемый страх, Ромина различила у обоих на головах ярко-жёлтые повязки, вроде платков, перехваченные на затылке зелёными тесёмками, отчего сзади они казались скорее женщинами. Они ласково, словно извиняясь, наклонили ей голову ниже и повели по спиральному спуску вдоль стенки карьера туда, вниз, в середину, где толпились ещё какие-то люди.

– Что с ней делают? – не унимался фултум, которому Варран обещал подыскать место свера. Парню выбили один глаз, а второй застилала кровь из рассеченной брови, но он узнал эту смелую девушку, узнал даже без одежды, и теперь хотел знать её участь. – Скакун, что с ней там делают?

– Их всех убивают, – отозвался брегон, радуясь лишь тому, что Варран не дожил до этого позора. – Подвязывают за ноги, надрезают шею и сцеживают кровь в большие кувшины. Живодёрня, обычная живодёрня! Тэвил!

– Хоть сейчас Тэвила не поминай! – закашлялся Макван. Они со Скакуном оказались единственными уцелевшими брегонами, но у Маквана было стрелой пробито лёгкое, и он медленно угасал. – Это не живодёрня. И не казнь. Это жертвоприношение. Их приносят в жертву. Я когда-то видел такое в Вайла’туне…

– Где?! – Скакун решил, что ему послышалось.

Макван поморщился и промолчал. Ему оставалось совсем недолго, и он знал это.

Скакун, связанный по рукам и ногам, изловчился, повернулся на бок и стал во все глаза наблюдать за происходящим внизу, стараясь запомнить каждую подробность.

Голая девушка шла по снегу между своими провожатыми, которые не позволяли ей выпрямиться и встретить смерть достойно и гордо. В центре карьера был сооружен деревянный помост с двумя высокими столбами, соединенными поперечной балкой, на которой вниз головой уже висело семь или восемь трупов. Чуть в стороне, с краю помоста, лежало ещё несколько тел, вероятно, уже отслуживших своё и снятых за ненадобностью. По другую сторону столбов прихода новой жертвы дожидалась небольшая группа одетых во всё чёрное людей. Отличались они между собой лишь повязками на головах. У большинства повязки были жёлтыми, у некоторых – зелёными и только у одного – розовой. Под балкой между раскачивающимися трупами прохаживалась высокая фигура в белых, забрызганных кровью покровах до пят, вооружённая длинным кинжалом, больше смахивающим на огромную булавку.

Скакун видел, как Ромину подвели к человеку в розовой повязке, как тот одобрительно закивал и сделал нетерпеливый жест. Желтоголовые затолкали девушку на помост, где она, очевидно, упала в обморок, увидев обезкровленные трупы. Её подхватили, уложили на спину и перенесли верёвку с петлёй с шеи на ноги. Другой конец перебросили через балку, потянули – и вот уже новое тело покорно закачалось перед палачом вниз головой.

– Нет!! – крикнул одноглазый фултум, всё-таки увидевший то, чего не стоило видеть.

Белый палач отступил на шаг, поднял руку, неторопливо, со знанием дела нацелился и одним коротким движением пронзил Ромине горло своей ненасытной булавкой. Желтоголовые уже позаботились о том, чтобы под ней оказался пустой сосуд. Ромина не приходила в сознание, не знала, что с ней происходит, а потому не билась в конвульсиях, как остальные, и не доставляла своим убийцам ни малейших хлопот. Она просто молча умирала, отдавая им свою юную кровь, которая струилась горячим потоком по бледной шее и стекала с чёрных волос в узкое горлышко страшного кувшина.

– Тэвил! – не сдержался Скакун.

На сей раз ему никто не помешал. Макван лежал на боку и глядел широко открытыми немигающими глазами в серое небо, навстречу тихо падающему снегу. Квалу сжалилась над ним.

Как ни странно, никакого страха Скакун сейчас не испытывал. Он был воином, виггером, а виггеры для того и существуют, чтобы рано или поздно перебираться в чертоги своей гостеприимной повелительницы. Сегодняшняя их задача тоже не обещала лёгкого конца.

Когда обозы полыхнули, и пламя стало весело перепрыгивать с одного на другой, он даже удивился, что всё так гладко получилось. Пятеро переодетых во вражеские доспехи отлично постарались. Скакун видел, как они встречают ни о чём не подозревающих противников, пытавшихся чем попало сбить огненные языки ярости, и рубят им головы и руки, давая пожару посильнее разгореться. Сами они были, пожалуй, обречены, поскольку врагов, несмотря на усилия безперебойно стрелявших из укрытия арбалетчиков Натмита, становилось с каждым мгновением всё больше, так что рано или поздно они не могли не понять, кто мешает им бороться с огнём. Однако остальные брегоны пока что безпрепятственно могли отвести своих людей подальше и с чувством блестяще выполненного долга вернуться в замок за новыми приказами.

Увы, Варран оказался иного мнения. Скакун всегда догадывался, что, несмотря на отсутствие собственной семьи, женщины в его жизни играют слишком большую роль. Варран спохватился, что в пылу начавшегося сражения не может отыскать свою ненаглядную Ромину, и Скакуну, чей десяток уже бросил изображать вражеских стражников в круглых шапках, пришлось спешить ему на помощь. Некоторое время маскировка позволяла им вводить врагов в заблуждение, однако ничто не длится вечно, и скоро остатки их сотни уже бились спина к спине в окружении всё прибывающих противников. Уже тогда Скакун распрощался с жизнью и сражался так, как если бы каждый взмах мечом был для него последним. На его глазах пал Варран, пронзённый сразу двумя копьями налетевшей откуда-то сбоку конницы. Он видел, как лихое побоище постепенно превращается в скучное избиение горстки его изможденных и израненных сотоварищей значительно превосходящими силами, озлобленными потерей обозов. Потому что пламя бесновалось ещё и тогда, когда на Скакуна сзади навалились те, кому удалось ранить стрелой до сих пор прикрывавшего ему спину Маквана, и их обоих скрутили и таким образом взяли в позорный плен. Остальным виггерам повезло больше. Никто из них не поднял руки, сдаваясь на волю победителя, никто не выронил оружия и не попытался бежать с поля боя. Полегли все, за исключение Скакуна, умирающего Маквана, фултума с выбитым глазом, и ещё двух сверов, которых оказалось проще связать по рукам и ногам, нежели достать мечом под искусными доспехами. Только когда их тащили сюда, к этому жаркому костру, он краем глаза видел, что врагам удалось спасти остатки обозов, забросав огонь снегом. Варран был бы доволен. Интересно, что там нынче думают в замке?

– Нас осталось четверо, – зачем-то сообщил он остальным, подумал и добавил: – Если кто хочет, сейчас самое время высказаться.

– Сегодня был славный денёк, – отозвался один из сверов. – Мне и моему мечу давненько не было так весело и сытно.

Фултум плакал, вытирая кулаком кровь с единственного глаза.

– А ты что скажешь?

Поскольку усадили их вокруг костра, второго и последнего свера Скакун не видел. Парень молчал, вероятно, тоже потрясённый увиденным.

– Дело твоё. – Скакун поёжился. – А по мне так настало время славить героев. – И он запел низким голосом ту песнь, которую давно знал наизусть, но надеялся услышать ещё через не один десяток зим. Были в ней и такие слова:

Нас закалили зимние стужи,

Ветры, и ливни, и зной.

Наши тела превратились в оружье,

Гибель – в дорогу домой…

То была сильная песня, сильная и звучная, как подвиги, которые совершали воспеваемые в ней герои прошлого. Её знали все, кто когда-либо надевал на себя ратные доспехи и переступал порог замковых стен, чтобы верой и правдой служить Вайла’туну. Этой песней провожали в последний путь павших героев настоящего, отдавая дань их доблести и решимости пожертвовать самым дорогим ради спасения ближнего.

Скакун пел и наблюдал, как его товарищи поднимают головы и неровным хором подтягивают:

Мы умираем, чтоб жить безконечно

В памяти тех, кто придёт

Следом за нами, и славою вечной

Наш озарится уход…

Те люди, которых принесли в жертву испусканием крови, не были виггерами, размышлял Скакун, не прерывая пения, хотя их уже услышали окружающие и начали угрожающе подтягиваться, вынимая мечи и натягивая арбалеты. Там были простые вабоны, которых нападавшим удалось взять в плен перед началом снегопада. Мужчины и женщины, раздетые донага и подвешенные за ноги, они, как правильно заметил Макван, стали частью какого-то дикого обряда, смысла которого Скакуну никогда уже не постичь. Что это? Кара? Возмездие? Искупление? Может быть, за то, что виггеры, и его сотня в том числе, чинили в разорённых стойбищах шеважа по всему Пограничью? Ведь они тоже не получали указаний сохранять жизни стариков, женщин и даже детей. Стойбище считалось очищенным, когда с деревьев срывались все гнёзда для ночлега, а дикари оставались гнить сваленными в одну большую кучу посреди поляны, служившей им когда-то домом. Тогда он не задавался вопросом, правильно ли поступает. У них всегда был приказ, а дикари отказывались умирать добровольно и оказывали посильное сопротивление. Некоторые сверы гибли, исполняя свой долг, и тогда уничтожение шеважа превращалось для их товарищей в насущную необходимость, чтобы потом иметь хоть какую-то возможность оправдаться перед родственниками павших. Но они никогда не устраивали из убийства зрелищ. Что же имел в виду Макван, когда говорил, будто видел подобные жертвоприношения в Вайла’туне? Жаль, что Скакуну этого уже не выяснить…

Среди обступавших этих странных пленников, не нашедших ничего лучше, чем прямо здесь, в снегу, на виду у всех, затянуть какую-то заунывную песню, был один воин в темно-зелёных доспехах, который единственный понимал, что происходит и от всего сердца желал помочь этим несчастным гордецам, решившим если уж умереть в логове врага, так с достоинством, но не мог. Нет, конечно, ему бы не составило труда сорвать с себя этот идиотский наряд, в который он облачился по воле покойного ныне брегона, и присоединиться к поющим, чтобы стать частью их подвига, однако это значило бы, что там, в таком близком и таком далёком Вайла’туне о произошедшем здесь никто не узнает, и слава, о которой пел сейчас Скакун, самих их обойдет стороной. Это было бы ещё более несправедливо и нелепо, чем то, что ему волей случая удалось выжить в битве за обозы, невредимым добраться досюда, пользуясь всеобщей неразберихой, и увидеть собственными глазами страшную смерть безвинных людей в карьере и гибель последних товарищей. Теперь он был просто обязан вернуться в замок и рассказать о случившемся.

Ещё утром он был помощником Маквана, который сейчас не пел вместе со всеми, потому что лежал мёртвый со стрелой в боку и задумчиво смотрел в небо. Звали его странным именем Рой Стивол. Вернее, Роем его звала мать, а Стиволом – отец. Оба так и не сумели договориться, хотя дед Роя Стивола предлагал примириться и называть внука Маккусом – в честь себя самого. Однако столь вопиющее решение неизменно отклонялось, и Рой оставался Роем, а Стивол – Стиволом. Правда, когда он вырос и сделался свером, все сотоварищи стали называть его не иначе как Башня за выдающийся рост, сочетавшийся с узкими плечами, длинными и худыми, хотя и очень сильными руками и большими ступнями, требовавшими скучных походов к сапожнику и всегдашней дополнительной платы за то, что обычные люди могли без труда купить на рыночной площади. Темно-зелёные доспехи пришлись ему на удивление в пору, а кожаные сапоги, снятые с убитого врага, почти не жали, но Башня, не задумываясь, променял бы всё это на возможность помахать сейчас двуручным мечом и присоединить к своим сегодняшним трофеям ещё десяток-другой супостатов.

И всё-таки его отличали не только рост и сила, но и довольно светлая голова, хотя и принявшая на себя за утро немало ударов, не разучившаяся мыслить относительно трезво.

Поэтому, вместо того, чтобы учинить последний кровопролитный бой с такими же, как он, только разве что получше вооруженными «башнями», Рой Стивол одним из первых приблизился ко всё ещё поющим пленникам и встал так, чтобы Скакун увидел его. Дождавшись яростного взгляда, он незаметно для остальных, сделал левой рукой жест, означавший на немом языке сверов «я тебя понял». На мгновение ярость во взгляде Скакуна сменилась удивлением, и он запел ещё громче и вызывающе. Ответить таким же жестом он не мог, поскольку руки Скакуна были связаны за спиной, но он едва уловимо кивнул тёмно-зёленым доспехам, и все увидели на его бледном лице торжествующую улыбку.

А Рой Стивол уже шёл восвояси, не оглядываясь, готовый голыми руками разорвать всякого, кто попытается с ним заговорить или ещё как-нибудь помешать донести до сородичей весть о рождении новых героев и их безпримерном подвиге.

Он вовремя спохватился, что идёт не туда, то есть, прямиком к Вайла’туну, к той части лагеря, где сосредоточены основные силы неприятеля. Свернул к обозам. Вернее, к их остаткам. Огонь неплохо постарался, а они с товарищами подарили ему достаточно времени, чтобы утолить голод. Спаслись лишь те из обозов, которые удалось откатить в сторону от пожарища и забросать снегом. Таковых он насчитал не больше дюжины. Сгорело неизвестно сколько, но, пожалуй, не меньше сотни. Сотня за сотню, невесело усмехнулся Рой Стивол, имея в виду погибших братьев. Что ж, раз я в их число не попал, надо бы и мне откатиться подальше.

Попадавшиеся по пути вражеские воины не обращали на него никакого внимания. Он был таким же, как они, изможденным, в помятых доспехах, перепачканных кровью и черным пеплом, злым и одиноким. Он представлял себе, что они сейчас чувствуют, пережив столь внезапный удар в самое сердце и понимая, что вовсе не так неуязвимы, как им могло показаться днём. Они хотели войны, они её получили. Пусть готовятся к новым лишениям. Или убираются туда, откуда пожаловали!

Его толкнули в плечо. Человек на голову выше Башни, в ярко-жёлтых доспехах и с целым хвостом красно-белых лент на шлеме молча дал понять, чтобы он следовал за ним. Должно быть, тёмно-зеленый цвет принадлежал здесь низшим воинам, раз с ними даже не удосуживаются заговорить. Что к лучшему.

Жёлтый, сам того не ведая, вёл его в нужном направлении: не совсем к Пограничью, откуда они пришли и где теперь осознавшие свою оплошность враги заметно усилили охрану, и не на передовую, где по-прежнему сосредотачивались основные их силы, приведённые после пожара в самое что ни на есть боевое положение и явно готовые по первому зову снова выступить против защитников замка. Они шли между шатрами к той части лагеря, которая смотрела в направлении войска фолдитов, как его помнил Рой Стивол.

Фолдиты разочаровали его. Утром он, как и все, заметил их приближение со стен замка и обрадовался нежданной помощи. Он понадеялся, что они, не будучи связанными с его военачальниками никакими обязательствами, послушаются голоса совести и обрушатся на противника всей своей необузданной мощью, о которой последнее время ходили всякие слухи в связи с отпором осмелевшим дикарям. Однако фолдиты просто встали у окраины Вайла’туна и, похоже, решили тоже ничего не предпринимать, словно ждали команды из замка. В том, что подобной команды не поступит, Рой Стивол не сомневался. Осторожность стала основной стратегией нынешних военачальников, сменивших Ракли и считавших, будто лучше действие – бездействие.

Поглядывая на широкую спину провожатого, Рой Стивол подкарауливал удобный случай, чтобы всадить оставшийся у него из всего оружия короткий кинжал в узкую брешь между шлемом и воротом на затылке. Было ещё два незащищённых места сбоку, в подмышечных впадинах, но он не был уверен в том, что длины кинжала хватит, чтобы достать через такую груду мышц до сердца. По пути им то и дело попадались другие разноцветные воины занятые своими обязанностями, но не терявшие при этом бдительности, что сводило любые попытки Роя Стивола к достойному освобождению от опёки на нет. Приходилось терпеть и идти дальше. Кстати, пока они шли, снег перестал, и сквозь тучи начало пробиваться совсем не долгожданное солнце.

Наконец, жёлтый обогнул очередной костёр, в котором аппетитно кипело большое ведро с каким-то пахучим варевом, и откинул полог соседнего шатра, с неожиданной галантностью пропуская Роя Стивола вперёд. Западня открылась перед ним, и он осознанно ступил в неё, готовый сыграть отведённую ему непонятную пока роль до конца, а там уж сокрушить всё и вся и вырваться на свободу ради памяти о погибших товарищах.

Внутри шатра горел воткнутый прямо в мягкий кожаный пол факел на высокой ножке. Возле него, сгорбившись, сидел боком ко входу не то молоденький старичок, не то старенький юноша – уж больно у незнакомца был странный облик: глаза мальчишеские, задорные, рот без морщин, с яркими, будто даже подкрашенными губами, но при этом седенькая бородка и совершенно лысый череп, на котором вместо волос темнели какие-то мелкие знаки чёрного цвета с красными и зелёными вкраплениями, нарисованные чем-то тонким. Одет он был вовсе не в доспехи, а в причудливую шубейку, словно сшитую из множества меховых лоскутков, причём позаимствованных у самых разных животных.

При виде Роя Стивола странный человек сморщился в улыбке и сказал с чудаковатым выговором, однако довольно внятно:

– Не надобно бояться.

Жёлтый при этом поддавливал сзади в спину, так что поневоле пришлось войти и остановиться перед факелом.

– Ты хорошенько меня понимаешь? – поинтересовался незнакомец, продолжая морщиться и неспешно выговаривать слова, явно чужие для него.

В голове Роя Стивола между тем происходила самая настоящая борьба мыслей и сомнений, поскольку ничего подобного он никак не мог ожидать. Мало того, что враг разговаривал с ним на родном языке, мало того, что жёлтому удалось каким-то образом признать в нём, несмотря на доспехи, чужака из Вайла’туна, так при всём при том, похоже, его не торопятся убить, предлагая прежде задушевную беседу! Соглашаться или нет? А разве есть выбор? Либо тупо молчать и пялиться на факел, изображая непонимание, либо ответить и посмотреть, что будет дальше…

– Понимаю, – решился он негромко.

Старичок кивнул жёлтому, и тот положил тяжёлую ладонь гостю на плечо.

– Человрат, – сказал он.

– Его имя Человрат, – уточнил старичок. – А моё имя Везник. Я умею толмачить. Я ведаю твой язык. Можем говорить.

– Это я уже вижу. – Рой Стивол почувствовал, что ему становится жарко, и снял шлем. – О чём?

Толмач заговорил с жёлтым. Иногда казалось, что за их тарабарщиной скрываются знакомые слова, но даже они не складывались во внятную речь. Пришлось ждать окончания короткой беседы и последующего перевода.

– У вас там есть человек по имени Светияр. Вы зовёте его Ахим. Человрат говорил с ним во сне. Но поначалу у них ничего не получилось, а потом ваш Ахим перестал ему сниться. Ты понял?

– Чего вы хотите от меня?

Снова последовал разговор хозяев шатра. Рой Стивол чувствовал, что они почему-то не питают к нему враждебных чувств и не готовят подвоха. Оставалось выяснить, кто такой этот Ахим и что за предательство он совершил. Во сне? Перестал сниться? Совсем они тут что ли с ума посходили?

– Как твоё имя? – наконец поинтересовался старичок.

– Маккус, – решил соврать Рой Стивол.

– Тогда послушай, Маккус. Послушай внимательно. Потому что это важно и может всем нам помочь. Запомни хорошо, что мы тебе скажем. Я мог бы написать, но Ахим не поймёт. Поэтому слушай. Садись и слушай.

Рой Стивол опустился на корточки. Жёлтый передал ему толстую подушку, предлагая садиться прямо на пол. Да, так было удобнее. Теперь жёлтый тоже избавился от шлема и оказался светловолосым бородачом с внимательными голубыми глазами. Он покусывал ус и молча слушал, как толмач пытается объяснить гостю, в чём дело.

– Ахим знает, но и ты знай, что мы вам не враги. Нас заставили быть такими. Обманули. Привели сюда в разгар зимы.

– Бедняжки! – не сдержался Рой Стивол. – И за это вы пустили кровь моим товарищам?

– Не кричи громко! – цыкнул старичок и стал что-то объяснять жёлтому. Тот нахмурился и опустил голову. Заговорил, не поднимая глаз. Толмач переводил, подыскивая правильные слова: – Ахим знает, что у наших князей была распря. Распря продолжается и поныне. Не все хотели идти на вас. Кто-то ждал конца зимы. Кто-то вообще говорил: не надо войны. Что вы нам сами всё отдадите. Как вы называете свой град?

– Называем что?

– Ну, место, где живёте. За стенами.

– И за стенами, и перед стенами, и в замке – всё это зовется Вайла’тун. Странно, что вы…

– Живград. Мы называем его Живград. Его строили наши деды и деды наших дедов.

– Ну, свою избу, положим, я клал сам, – гордо возразил Рой Стивол. Гордиться было чем – изба получилась на славу.

– Да, дома – это хорошо, – поспешил согласиться старичок, кажется, не уловив до конца намёка. – Наши деды строили замок. И то, что под замком. То, что повсюду. Ты знаешь подземелье?

– Слышал.

– Очень правильно. Подземелье большое. Ведёт много куда. И наши князья мнят, что оно нашим осталось. Одни сказали, давайте говорить. Другие сказали, мы придём и возьмём. Человрат снился Ахиму последний раз, когда так было. Потом не получилось и у нас, и у вас. Зло победило. Мы это понимаем.

– Вы враждуете сами с собой?

– Как и вы. Глупые люди есть всюду. Но есть и хитрые. Которые нас столкнули, которые забирают и нашу, и вашу кровь, и которые есть и у вабонов, и у венедда.

– Венедда, стало быть, это вы?

– Это мы. Есть ещё другие, я не знаю, как точно вы их называете, но они для вас чужие, живут в лесу.

– Шеважа, дикари.

– И среди них тоже есть наши враги.

– Ещё бы!

– Нет, ты не видишь смысл, – насупился толмач. – Враги не они, а у них. В них. Ты знаешь цветок, тот, что с колючками.

– Роза?

– Неважно. Ты можешь любоваться его цветом, можешь нюхать приятный запах, но если захочешь сорвать, тебе будет больно. Потому что колючки. Считай, те, о ком мы говорим, это такие колючки. Большой нос, как у птицы. Большие темные глаза. Чёрные волосы. Иногда рыжие.

– Шеважа.

– Дослушай! Чтобы тебе всё объяснить, нужно долго говорить. Не все мы одинаковые. Не по лицу, это понятно, но по нутру. Ты видел людей, которые не чувствуют ничего?

– В смысле?

– Ни радость, ни печаль, ни жалость, ни добро. Только страх и желания. Долго жить, больше иметь. Богатство. Власть. Только себе. Ничего – другим. И потому они всегда боятся. Не получить, что хотят. Или потерять, когда имеют. Видел таких? – Старичок умолк, выжидая.

Рой Стивол задумался. Сперва ему вспомнился трусливый сосед, который вечно канючил по любому поводу и без. То его донимали сны о шеважа, сжигавшие его избу. То снег, не прекращавшийся всю ночь, мог, по его мнению, провалить крышу сарая, где у него обитала всякая нужная живность. В другой раз он пенял на ана’хабана, потребовавшего слишком большой гафол. Но при этом про его возмущение знали лишь соседи, поскольку гнева ана’хабанов он боялся ещё больше наступления зимы и происков шеважа. Он был примером совершенного труса, это да, однако Рой Стивол так же вспомнил случай, когда у соседа заболели и стали один за другим умирать ушастые кролики, как тот мучился, не находил себе места от горя, пытался их выхаживать и лил слёзы после каждой утраты. В тот момент, казалось, он готов был наброситься с кулаками на каждого, кто не разделял его беды. Рой Стивол собственными ушами слышал, как он на всю улицу очень далеко посылает ана’хабана, зашедшего за оброком, хотя соседу не с чего было платить, поскольку он бросил торговать и всё время проводил с кроликами. Когда болезнь отступила так же внезапно, как началась, он, с одной стороны, обрадовался, но с другой снова поджал хвост и, говорят, расплатился с ана’хабаном сторицей, лишь бы тот не держал на него зла. Нет, в отсутствии чувств его никак нельзя было упрекнуть.

Зато, что касается тех же ана’хабанов или, точнее, фра’ниманов, то в большинстве случаев, да, они обирали своих же собратьев без малейшего зазрения совести, можно сказать, безчувственно, даже с удовольствием, особенно тех, что победнее, имея при себе удобное тому объяснение, мол, они вынуждены быть честными и таким образом выполнять своё предназначение. Нельзя сказать, чтобы все они подпадали под перечисленные старичком внешние признаки, но если призадуматься, действительно, многие, так или иначе, смахивали на птиц, причём хищных. Будучи свером, Рой Стивол был, к счастью, освобождён от гафола, но местного фра’нимана он исправно встречал в одно и то же время, иногда кивал, иногда делал вид, будто не замечает, но при этом всякий раз называл про себя «падальщиком». Кстати, когда сосед в припадке жалости к себе и своим кроликам накричал на него, вид у фра’нимана был весьма испуганным.

– Видел, – ответил он уверенно.

– Они – другие. Не нашего замеса. Не нашей крови. Не от мира сего.

Жёлтый прервал старичка и что-то сказал ему.

– Человрат спрашивает, знаешь ли ты историю Сотворения?

– Сотворения чего? Вайла’туна?

– Не чего, а кого. Нас всех, людей.

– Мы были всегда.

– Значит, не знаешь… – Старичок переговорил о чем-то с жёлтым и продолжал: – Тебе знакомо такое название – «Сид’э»? Это одна очень старая рукопись.

– Кажется, не слышал, – признался Рой Стивол.

– Как мне известно, она есть и у вас. На вашем языке это будет нечто вроде «Река времени».

– А, про «Реку времени» знаю, конечно! Там рассказывается про наших героев, самых великих. – Ему вспомнилось лицо Скакуна, и он прикусил язык. – И что?

– Там не только о героях говорится. У нас их вообще не знают. Они ваши. У нас – другое. Но начало одинаковое.

Рою Стиволу показалось, что старичок вот-вот начнёт по памяти читать нараспев древние предания, как когда-то любил делать по вечерам его дед Маккус, однако жёлтый поднял руку, призывая прислушаться. Снаружи доносился лишь гул голосов да потрескивание наледи на стенках шатра под порывами ветра.

– До героев, задолго до героев, были боги. Они были подобны нам, но могли гораздо больше. И эти боги создали нас. А потом один из них, самый злой и коварный, сотворил ещё людей. Только он спешил, потому что делал это тайком, и не использовал некоторых составных частей, которые использовали боги, когда трудились сообща. Поэтому у его творений нету совести и добрых чувств. У него было слабое воображение, так что он просто соединил птицу с ящерицей, и поэтому у его творений узнаваемые лица. Одни похожи на жаб и сов. Другие – на коршунов и безгубых змей.

Рой Стивол с трудом представлял, что такое ящерица, но жаб и сов повидал немало, и в человеческом обличье тоже, так что переспрашивать не стал.

– На самом деле этот бог не был настоящим богом. Он был всего лишь помощником у богов. Таких принято называть «господь-бог». Они могут только повторять увиденное и ничего не создают сами. Но при этом больше других богов хотят власти. Те, что создали нас, не искали поклонения. Им было достаточно, что мы их славили и любили. Господь-бог не ждал от своих творений любви. Только поклонения. Поэтому обещал им весь наш мир, если они будут покорны ему и боязливы. С тех пор эти твари ненавидят нас, созданий, и всячески стараются вредить. Однако они понимают, что без нас им тоже не будет жизни, и потому очень хотят, но не смеют уничтожить. Мы называем их «ибри», то есть «без корней» потому что они живут в чужом доме и едят чужую еду, а если им где-то становится плохо, они просто ищут и обживают другое место, безразличные и равнодушные. Своего повелителя они зовут Гов’ях – Хозяин Ночи или Тёмная госпожа. Они изображают его в виде птицы, обычно – совы. Это и он, и она, в одном крылатом теле. Считается, что когда ибри умирает, Гов’ях забирает его к себе.

– Квалу! – вырвалось у удивленного слушателя.

– У Гов’яха много имён. Мы его тоже знаем, но понимаем совсем не так, как они. Потому что его обещание мира касается только их, но не нас. Если ты хочешь поклоняться ему, ты можешь это делать сколько угодно, но напрасно. Ибри невозможно стать. Им можно только родиться. У матери-ибри рождается ибри. У отца-ибри рождается не-ибри. Поэтому они чтят мать превыше отца и считают Гов’яха женщиной. Тебе всё пока понятно?

– Зачем мне это знать?

– Если это неважно для тебя, ты должен передать всё услышанное Ахиму. Он растолкует кому надо. Гов’ях набирает силу, и мы должны объединяться, чтобы противостоять ему. Первая попытка объединения не получилась. Ахим может помочь. Человрат говорит, что он обладает нужными качествами. Ему только осталось поверить в себя. Чтобы не дать ибри завладеть вами окончательно.

– Похоже, вам этого не удалось.

– Да, это наша общая беда. То, что я тебе сейчас сказал, у нас тоже знают и понимают совсем не все. «Сид’э» можно прочитать по-разному. В ней скрыто много смыслов. Ибри этим пользуются и тщательно прячут своё истинное происхождение. Им помогают наглость и богатство. Их князья всегда говорят о будущем венедда так, что им хочется верить, тогда как за этими лживыми речами таится угроза не только нашей свободе, но и жизни. Ахим должен всё это узнать, как можно скорее. Потому что ваши ибри прекрасно ладят с нашими. Уже давно. И мои услуги толмача им не нужны. А после зимы, которая губит нас, но когда-нибудь всё-таки закончится, в игру вступят ибри ваших врагов – дикарей. Они самые жестокие и безпощадные. Там, где два врага ещё могут договориться, третий кладёт конец пониманию. Мы должны успеть.

По мере того, как старичок говорил, речь его становилась всё более правильной. Рой Стивол смотрел на него и думал. То, что ему сейчас предлагалось, иначе как изменой назвать было нельзя. Неужели они думают, будто подобными рассказами убедят его в том, чтобы броситься искать какого-то никому не известного Ахима из чьего-то сна вместо того, чтобы поведать вабонам о героической гибели товарищей и тем самым поднять их дух на ожесточённое сопротивление захватчикам. Которые только что, не разбирая между ибри и не-ибри, предавали смерти всех подряд, преследуя только им внятные цели.

– Зачем вы пришли?

Старичок сочувственно посмотрел на него и просто ответил:

– В замке есть врата. Через них можно попасть на ту сторону реки. Мы хотим захватить и те земли. До гор и за горами. Ибри рассуждают, что это всё – наше. И многие из венедда не понимают, что когда тебе говорят «это наше», оно означает вовсе не «наше общее», а «наше, но не твоё». Князьям, вставшим на путь войны, верят охотнее, чем тем, кто не хотят кровопролития. Нам тяжко сдерживать их.

– Тяжко, – подтвердил жёлтый, с грустной улыбкой пробуя на вкус чужое слово.

– А что будет теперь? – спохватился Рой Стивол. – Нам ведь удалось сжечь ваши обозы. Что говорят ваши – как вы их называете – князья? Они продолжат осаду и будут ждать подкрепления или уберутся восвояси?

– Этого мы пока тоже не знаем, – сказал старичок, посоветовавшись с жёлтым. – Совет будет сегодня вечером. Вы очень сильно навредили нам. Но подкрепления мы не ожидаем. Человрат предполагает, что примут решение штурмовать Живград, пока не падёт замок. Теперь у нас мало времени, так что атаковать будут сильнее, чем сегодня. Если снова не помешает снег.

Рой Стивол смекнул, что может воспользоваться странной разговорчивостью противника.

– Вам нужен замок. Это значит, что остальное вы готовы предать огню? Будете палить наши избы?

– Мы пока не знаем, – повторил жёлтый через толмача. – Те, кого мы называем ибри, готовы уничтожить всё, что мешает. Они не понимают красоты жизни и не видят смысла что-либо сохранять. Но это ибри. Другие воеводы против разрушения. Для них ваши люди такие же, как они. Если бы ваши сами сдались, они бы никого не тронули. Но ваши не сдадутся.

– Это точно!

– Поэтому может быть много горя и огня. У нас тоже есть горючее масло. Я уже ходил со своим отрядом и видел, как близко друг от друга стоят ваши дома за стенами. Если отдадут приказ, их подожгут. После потери обозов ибри будет проще убедить остальных. Но для вас это ещё не самое худшее. Хуже будет, если поступит приказ атаковать всеми силами. Тогда и огня не понадобится. Мы вас просто раздавим.

Рой Стивол хотел оспорить столь наглое заявление и упомянуть многочисленное войско фолдитов, только и ждущее приказа ударить противнику в бок, а также непроверенные слухи о помощи со стороны Обители Матерей, однако решил, что для дела будет полезнее промолчать. Не хватало только хвастаться. Чем больше неожиданностей, тем лучше.

– Где мне найти этого вашего Ахима? – перевёл он разговор на другую тему. – Мне что-то такие не попадались.

– Раньше он был сторожем у какого-то вашего князя, самого богатого. Но потом ему пришлось бежать, и Человрат с тех пор потерял с ним связь.

– Сомневаюсь, чтобы я смог его отыскать. Богачей у нас хватает, сторожа есть у многих. Едва ли, правда, они бегут по доброй воле, так что это обстоятельство вообще-то может мне помочь, но ведь, когда бегут, обычно не хотят, чтобы их находили, прячутся. Замкнутый круг.

– А куда у вас обычно бегут?

– Ну, я не знаю. Мне и моим знакомым прятаться не доводилось. Вряд ли в Пограничье. Но уж точно подальше от замка и всяких фра’ниманов. Я бы подался к фолдитам…

– Значит, там и ищи Ахима, – оживился старичок. – А как отыщешь, не забудь назвать его второе имя – Светияр. Тогда он поймёт, что ты его не обманываешь.

– Предположим, я каким-то чудом сумел его найти. Что мне ему сказать?

– А ты не понял, о чём мы только что говорили? – Взгляд старичка сделался раздосадованным. – Ты запомнил по ибри, про наши планы и про подземный проход?

– Это я ему расскажу. И что с того?

– Ахим и его люди должны как можно быстрее расправиться с вашими ибри. Их немного, наверняка меньше, чем у нас, но они сейчас стоят на главных постах. Или за теми, кто принимает важные решения. Мы уверены, что обнаружить их легче, чем самого Ахима. По внешности, по близости к верхушке и по повадкам. Многие, к примеру, предпочитают есть всё сырое – от яиц до рыбы. Или с кровью.

– Послушайте, а почему вам так необходим именно этот Ахим? Вы же говорите, что он простой сторож. Может, кто-нибудь другой сгодится?

– Других легче искать, но труднее найти, – заковыристо ответил старичок. – Ахима не нужно ни в чём убеждать. Он знает, о чём мы говорим. И у него есть надёжные люди, которые его послушают. Отыщи Ахима, и всё сам сразу поймёшь.

– А вам не кажется, что это попахивает обыкновенным предательством? – не выдержал Рой Стивол. – Кто поручится, что уничтожение наших… князей, как вы выражаетесь, не оставит нас совсем без головы, так что вам даже не придётся утруждаться, чтобы захватить замок и всё остальное? Вы же своих почему-то не уничтожаете. Начните с них. Покажите пример.

Старичок перевёл его пылкие слова жёлтому. Тот запустил пятерню в густые светлые пряди на лбу, потом пригладил бороду, потом огляделся, словно что-то ища, и закончил тем, что извлёк из-под вороха сваленной в кучу одежды маленькие мешочек, а из него – цепочку. Показав цепочку собеседнику, он взял её за оба конца и резко рванул. Цепочка распалась на две половинки. Тогда он поднёс к глазам Роя Стивола ту часть, на которой едва держалось разорванное звено.

– Чтобы нарушить связь, – пояснил он устами снова оживившегося старичка, – достаточно одного звена. Порвалось именно это, потому что оно было слабее остальных. Ваши ибри слабее наших. Уничтожите их, уничтожите связь. Наши останутся одни. Они не смогут действовать сообща, как сейчас.

Когда до Роя Стивола дошёл смысл услышанного, он открыл рот.

– Хотите сказать, что наши уроды связаны с вашими?! Что они знали о вашем нападении заранее и никого не предупредили?

– Мы тебе об этом уже толковали. Только почему тебя это удивляет? Они же между собой ближе, чем с нами и с вами. Хотя мы разделились давным-давно, свою связь они поддерживают до сих пор.

– Но… но нам всегда рассказывали, что за пределами Пограничья и Бехемы никого, кроме шеважа, нет!

– И вы этому, конечно, верили! Нужно было прийти нам, чтобы вы засомневались. Найди тех, кто распространял эти удобные слухи, и ты найдёшь ибри. Вас таскали за ногу.

– Мы говорим «водили за нос»…

– Неважно. Раскрой глаза пошире и посмотри, что творится вокруг. Потом залезь на крышу своей избы и посмотри оттуда. Потом зайди в лес и посмотри на всё с высоты дерева. Потом посмотри со стен замка. Ты увидишь одно и то же, но увидишь по-разному. Пойми, что мир сложнее, чем тебе до сих пор казалось. Особенно, если смотреть на него всегда с одного места. Особенно, когда смотришь чужими глазами. Ты понял?

– Мне, пожалуй, нужно двигать к своим… Искать Ахима… – Рой Стивол поднялся с подушки. – Я ведь могу идти?

– Да, мы больше тебя не держим. – Старичок остался сидеть в прежней позе, тогда как жёлтый со вздохом встал и надел шлем. – К тому же, нам всем нужно спешить. Кроме тебя, нам не к кому было обратиться, так что от того, насколько ты нам поверишь, зависит многое для твоего народа. Нашему, боюсь, уже всё равно. Как у нас говорят «не веришь друзьям, придётся верить врагам». Выбор за тобой, Маккус.

– Я понял. Прощайте. Надеюсь, мы больше не свидимся. Я хочу сказать, на ратном поле.

Старичок равнодушно пожал плечами, хотя на лице его отразилась не то боль, не то печаль.

– Человрат выведет тебя.

Рой Стивол только сейчас вспомнил давно донимавший его вопрос.

– Послушайте, а как вы узнали, что я – это я, не один из вас? Не по походке же.

Жёлтый догадался, о чём речь, и ответил жестом. Они приложил ладонь к сердцу, а потом коснулся растопыренными пальцами глаз.

– Человрат видит то, чего не видят другие, – пояснил старичок и привычно сморщился. – Найди Ахима, Маккус.

Его последние слова, как сосновая иголка в волосах, застряли в памяти Роя Стивола, пока он снова шёл через вражеский лагерь следом за жёлтым воином. Они миновали несколько костров, возле которых теперь не только сидели люди в круглых шапках, но и дежурили всадники с развевающимися лентами. Прошли мимо дымящихся углей, недавно бывших ценными обозами. Мимо новых, на скорую руку возводимых шатров. Рой Стивол вглядывался в лица встречных и невольно пытался увидеть в них черты жаб, сов или змей. Иногда ему казалось, что он видит эти внешние признаки внутреннего уродства, но человек поворачивался другой стороной, нагибался, и они как будто исчезали. Он поймал себя на мысли, что если бы не знал о том, что оказался в стане врага, если бы их всех переодеть в обычные одежды и заставить молчать, он бы ни за что не смог отличить их от своих соплеменников.

Их никто не останавливал, а идущие навстречу даже почтительно сторонились. Было видно, что жёлтый здесь – не простой воин. Вероятно, решил Рой Стивол, цвет доспехов играет у них ту же роль, что лепестки и полосы у виггеров. Действительно, приглядевшись, он заметил, что большинство носит синие или зеленые цвета. Правда, и тут не обходилось без различных оттенков и сочетаний. При свете клонящегося к закату солнца доспехи переливались настолько весело и празднично, что ему на мгновение показалось, будто не было горящих обозов, кровопролитной сечи, умирающих вверх ногами пленников и ждущих своих участи товарищей у костра.

В тот самый момент, когда он стряхнул с себя цветные чары и думал наконец распрощаться с остановившимся на краю лагеря провожатым, его взгляд из-под низко надвинутого шлема упал на человека, проходившего мимо. Если бы не зелёная повязка на голове, как у извергов, что пускали кровь Ромине, он мог бы поклясться, что перед ним тот самый фра’ниман, которого он только что вспоминал в связи с пугливым соседом. «Падальщик» шёл независимо, гордо неся свой выдающийся нос и всем видом показывая полное пренебрежение к окружающим. На Роя Стивола он даже не взглянул, а тот остался стоять как вкопанный, пытаясь постичь смысл происходящего и сопоставить с тем, что ему рассказывал толмач.

Жёлтый тронул его за плечо, напоминая об осторожности и необходимости двигаться дальше. Рой Стивол, вне себя, указал на удаляющуюся фигуру.

– Вот тот! – прошипел он. – Я знаю его! Как он тут оказался?

Жёлтый понимающе кивнул в сторону Вайла’туна, но подтолкнул спутника вперёд.

–Ту ступи дали да ни мочти гляд спяти, – проговорил он сурово, и Рою Стиволу отчетливо показалось, что он понимает сказанное. Мол, иди дальше и не оглядывайся. – Азз ти глаф биде, Маккус. Како кой толк велий давчи.

– Давчи, давчи, – повторил «Маккус», сознавая, что толмача из него явно не получится. – Приглядел бы ты за ним, а? Наш ведь, Тэвил! А я уж со своей стороны, коли выберусь, в лучшем виде обо всём позабочусь. Зелёная повязочка ему больно идёт…

–Гляд биде, – согласился жёлтый, будто тоже понял. – Рам’хастибу!

–Рам’хастибу, – повторил по наитию Рой Стивол и увидел улыбку на губах нового знакомого.

Жёлтый по-приятельски ткнул его кулаком в грудь и, не оглядываясь, пошёл следом за уже затерявшимся среди шатров фра’ниманом. Если он меня понял, мелькнуло в горячечном мозгу Роя Стивола, то лишь бы сам не придушил. Уж больно хочется с этим носатиком дома по-свойски поболтать. Вот ведь бестия! Неужто старикан и в самом деле прав? Мы тут бьёмся и гибнем, а они с этими павлинами дружбы водят! Твари! Ну ладно, дайте только до наших добраться!

Он украдкой бросил взгляд по сторонам, понял, что жёлтый умело вывел его в такое место, куда стражи у костров уже не побегут, решив, вероятно, что у него теперь какое-нибудь особое задание, и настолько быстро, насколько позволяли нетоптаные сугробы, отправился в обратный путь.

Старичок был, конечно, во многом прав, на лгуна он не походил, хотя если бы кто другой передал Рою Стиволу содержание их беседы, он бы поднял дуралея на смех, потому как так с врагами не говорят. И уж тем более не отпускают с миром. Во всём этом чувствовался какой-то подвох, который он пока не мог уловить. Иногда ему казалось, что он вот сейчас сделает ещё один шаг и проснётся. Где-нибудь на морозце в обнимку с недопитой бутылью крока. Макван, когда отбирал их для вылазки, сказал прямо, что, мол, дело такое, можем все погибнуть. Он был к этому готов, тащил солому, бился честно, отгоняя нападавших от пожара, получил нешуточный удар сзади, очнулся, двинулся, куда глаза глядят, услышал знакомую прощальную песню, видел, как убивают женщину Варрана, перемигнулся со Скакуном, которого уже, наверное, тоже нет в живых, а потом долго слушал серьезные бредни какого-то разукрашенного старика непонятного возраста и теперь отпущен восвояси, чтобы отыскать неизвестно где неизвестно кого. Славный денёк!

Он делал шаг за шагом, но так и не просыпался.

После непроглядного снегопада вся долина теперь была как на ладони. Поначалу он, отойдя подальше от костров, свернул было к замку, да только потом, подумав и взвесив всё увиденное и услышанное, плюнул, выругался и направился в сторону войска фолдитов, всё ещё грозно стоявшего на виду у противника и ничего не предпринимавшего. Хотя какое это войско! Так, большая толпа осмелевших от безысходности людей. Происходи эти события не зимой, а летом, они бы и пальцем не пошевельнули, занимаясь своими копаниями в земле и заботами об урожае. Наверное. Сейчас Рой Стивол не был уверен уже ни в чём.

Он шёл открыто, не прячась, чтобы его не спутали с засланным лазутчиком и не порешили издалека из арбалета. Если за ним наблюдают из вражеского стана, разумеется, такое поведение не может не смутить стражей у костров, но он уже был достаточно далеко для полёта стрелы. Они, правда, могут найти и призвать к ответу жёлтого, однако, ему, Рою Стиволу, до этого нет никакого дела. Он жив, на свободе и знает… хмм… знает даже слишком много. Кто же такой этот Ахим?

Пробираться по высокому снегу было занятием не из лёгких. Ноги приходилось высоко задирать, извлекая по очереди из белых тисков, ступать вперёд, снова проваливаясь выше колена, и так повторять раз за разом. Удобные латы не мешали, но со временем стал сказываться их вес, и когда Рой Стивол обнаружил, что навстречу ему выдвигается небольшой отряд особо бдительных фолдитов, он уже не испытывал ни радости, ни страха – настолько устал и готов был ко встречи хоть с Тэвилом, хоть с этим, как его, Гов’яхом, лишь бы посидеть у огня и перевести дух. Оставшихся сил хватило ему только на то, чтобы как можно громче и отчётливее крикнуть подходившим «Не стреляйте!» и плюхнуться на колени в снег. Он с трудом стащил с головы шлем, на всякий случай, а вовсе не из-за жары, хотя по спине у него струился пот и жутко хотелось чего-нибудь выпить.

– По-нашему говоришь, – окликнул его один из встречавших, причём прозвучало это не только как удивлённое восклицание или вопрос, сколько как угроза.

– По-другому не умею, – откликнулся Рой Стивол, поднимая правую руку в знак приветствия. При этом он по привычке оттопырил большой и указательный пальцы: если среди фолдитов есть бывшие сверы, они должны сразу признать в нём своего.

Похоже, сверов среди пяти обступивших его грозных мужчин не затесалось.

– Откуда такой красивый?

– Не видели что ль? От супостатов прямиком.

– Лазутчик?

– Свер.

– А почему этот балаган на себя нацепил?

– Чтобы выжить и до вас дойти. Кончай приставать, народ. Дайте лучше чего-нибудь выпить.

– И выпить дадим, и закусить, – пообещал на вид щуплый мужичок, по повадкам, однако, старший. – А потом догоним и ещё дадим. Кто такой?

– Рой… Рой Стивол, помощник брегона Маквана из сотни Варрана.

– Почему один?

– Потому что один. Остался один. Сейчас там, – махнул он себе за спину, – последних из наших добивают.

– А ты почему не с ними? Сбежал?

– Да вот, прогуляться решил. Погода-то вона какая хорошая. Думаю, чего б не прогуляться.

– Вставай.

Рой Стивол нехотя поднялся с колен и чтобы загладить впечатление от своего роста, сказал:

– У меня донесение для вашего Ахима. Знаете такого?

Слушатели переглянулись. Тот, что вёл от лица их разговор, внимательно посмотрел снизу-вверх на Роя Стивола и поинтересовался:

– А если и знаем, ты кем ему будешь?

– Вторым мужем его третьей жены. Мужики, ну что вы ко мне прицепились? Доспехи смущают? Хотите, сами их наденьте, мне за ненадобностью. Но только дел у меня много, а времени – очень мало. Так что если Ахима знаете, ведите перво-наперво к нему.

– Ты тут погоди приказы-то раздавать! Больно прыткий. – Щуплый фолдит заручился одобрительными кивками сотоварищей и продолжал: – Чем докажешь, что ты не из тех?

– Тем, – Рой Стивол насупился, – что пока вы тут с братками как кони в стойле с утра стоите, мои все головы за вас сложили. Но дело, нам порученное, сделали: пожгли гадам обозы. Дымок хоть видели? Вон, до сих пор ещё курится.

– Ты…

– … а если тебе такие же доспехи, как на мне сейчас, приглянулись, так сходите к Стреляным Стенам и подберёте там не хуже. Правда, может, другого цвета. Ну что, всё понял? Давай, народ, кончай трёп! Пошли к Ахиму, пока время чуток есть.

Он отстранил как-то разом присмиревших после такого отчёта фолдитов и первым направился к остальным.

– Струн, похоже, парень правду говорит, – услышал он за спиной. – Тэрл разберётся лучше нашего. Идём.

– Сам знаю…

Появления перебежчика ждали. Первые ряды присевших было на снег передохнуть фолдитов расступились, и Рой Стивол оказался в кольце озабоченных неулыбчивых лиц, знакомой речи и нечистых запахов. На другой приём он и не рассчитывал, ставя себя на их место. Хоть стрел на него пожалели и за то благодарствую.

– Глянь, как сверкает весь!

– А надушился, надушился-то как!

– На свидание, видать, ходил.

– С таким ростом только к Меген’тору свататься.

Наконец-то подобие смеха.

– Дорогу, дорогу!

– Эй, кликните Тэрла!

– Переодетого свера что ли никогда не видели?

– Свой он, свой!

– Я – Тэрл, – сказал вышедший из-за спин столпившихся фолдитов деловитый карлик и вопросительно уставился на зелёного великана. На плече карлик держал здоровенную дубину, причём сразу становилось понятно, что она у него не для украшения. – Ты кто будешь?

– Я – Рой Стивол, помощник брегона Маквана из сотни Варрана. Я уже говорил твоим людям…

– Это – не мои люди. Они пришли сюда не потому, что я им велел, а потому что не могли отсиживаться по тунам и ждать своей участи, пока гвардейцы из замка решат за них, что делать.

Вероятно, за этим должна была последовать долгая тирада, в которой типичный фолдит высказал бы типичному сверу всё, что он думает по поводу их взаимных обязанностей. Начало ожидаемое, но не сулившее ничего толкового. Фолдиты не любили сверов ничуть не меньше, нежели те – фолдитов. Пожалуй, со сверами в этом отношении могли потягаться разве что мерги.

Струн наклонился к уху Тэрла и что-то ему сказал. Взгляд карлика задумчиво потускнел, потом вспыхнул с новой силой и взлетел на усталое лицо Роя Стивола с уже принятым решением.

– Пожечь им обозы – это сильно! Я сожалею, что мы не смогли вам помочь. Но ваши из замка явно заняли выжидательную позицию, да и снег мешал. Вот мы и стоим тут с утра. Будь я единственным аолом…

– Я хотел бы видеть Ахима.

– Это я уже знаю. Зачем он тебе понадобился?

– Нужно кое-что передать. Он поймёт. Можешь отвести к нему, если знаешь, где он?

– А я не пойму?

– Ты – не Ахим. Сказано было говорить именно с ним.

– Кем сказано?

– Там, в лагере, не все хотят кровопролития. Те, кто не хотят и кто позволили мне уйти живым, считают, что Ахим может помочь. Отведи меня к нему. Времени мало.

Пока Тэрл обдумывал услышанное и решал, как поступить, кто-то тронул Роя Стивола за рукав. Рядом с ним возник неприметного вида дедок с серыми, по-волчьи въедливыми глазами и густой, давно не стриженой седой бородёнкой. Он смотрел на гостя из-под надвинутого на самые брови мехового капюшона молча и выжидательно, словно приглашал заговорить первым.

– Радуйся, твой Ахим сам пожаловал, – представил деда Тэрл и как будто даже поклонился последнему, уступая своё место.

– С кем ты там говорил? – неприветливо спросил Ахим.

– Да я помню что ли! – Рой Стивол ожидал не такой встречи. Какой именно, он сказать не мог, но не такой. – У них там всех имена чудные. Один во всем жёлтом был, повыше меня, другой лысый, голова сплошь в рисунках.

– Может, Человер?

– Во, точно! А другого, погоди, сейчас вспомню… Веж… нет… Вез…

– А может, Человрат? – перебил его Ахим.

– Да, похоже…

– Так Человер или Человрат?

Ахим ждал ответа так, словно от его правильности зависела судьба не только Роя Стивола, но и всех, кто стоял тут же.

– Точно, Человрат. Я ещё подумал, при чём тут ворота. А второго, вспомнил, Везник! Они там ещё одно имя упомянули – Светияр.

Это должно было произвести впечатление на Ахима. И, судя по всему, произвело. Рою Стиволу даже показалось, что старик машинально поднёс к губам палец, но с последний момент сделал вид, будто стряхивает что-то с бороды.

– Ладно, пошли, потолкуем. – Ахим не дотянулся собеседнику до плеча, на которое хотел было положить руку, и взял за локоть. – Тэрл, надеюсь, вы нас извините.

А дедок-то, похоже, тут не из последних, подумал Рой Стивол. Если этот карлик стоит над вояками и если бы дело происходило в замке, едва ли он позволил бы кому-нибудь допрашивать пленного не в своём присутствии. Тем более когда его люди этого пленного привели. Конечно, в глубине души он себя пленным не считал, но со стороны всё выглядело именно так.

Ахим отвёл его к соседнему костру, возле которого сидели и приглушённо переговаривались несколько фолдитов.

– Устраивайся. Есть будешь?

– Не отказался бы.

– Значит, они тебя там не попотчевали, – усмехнулся Ахим и, вынув из валявшегося тут же на снегу мешка копчёный окорок и краюху черствеющего хлеба, сунул в руку нового знакомого. Рой Стивол благодарно кивнул и едва сдержался, чтобы не накинуться на еду. – Ешь давай. И постарайся очень внимательно вспомнить, о чём с тобой говорили.

– А вы и правда их во сне видели? – первым делом поинтересовался Рой Стивол, пережёвывая здоровенный кусок мяса и нюхая хлеб.

– Это тебе Человрат сказал? – Ахим покосился на соседей по костру, однако те исправно делали вид, мол, нам ваши разговоры за ненадобностью. – Опиши-ка мне второго.

Рой Стивол описал и добавил, что этот Везник служил толмачом, потому что Человрат на языке вабонов ни слова не знает.

– Давай теперь по сути, – напомнил Ахим. – Что велели передать?

– Сейчас подумаю, как всю эту мешанину лучше изложить… Значит, так. Раскрашенный рассказал, что и среди нас, и среди них живёт какое-то загадочное племя негодяев под названием ибри. Они давно метили стать нашими правителями, и теперь у них это начинает получаться. То есть, они стоят и во главе их похода на нас, и во главе нашего замка. Как именно, я не понял, но зато я там видел своими глазами одного фра’нимана, который вообще-то промышляет здесь. Теперь очень хочу его найти…

– Не отвлекайся. Что ещё было сказано?

– Что эти ибри верят в своего бога, который у них называется Гов’ях и который, как я понял, смахивает на нашу Квалу. Что вы их будто бы тоже знаете и что можете всегда различить по повадкам: ибри предпочитают есть всё сырое – от яиц до рыбы. Или с кровью. Припёрлись они сюда вроде бы затем, что где-то под землёй, под замком, есть проходы, по которым можно попасть на ту сторону Бехемы. Можете себе представить?! Им эти проходы нужны, чтобы завладеть всеми землями. Теперь, когда мы лишили их обозов, они собираются биться насмерть и продолжат штурм, может быть, ещё сегодня. У них совет для этого должен собраться. А главное, что этот ваш Человрат заявил через Везника – они рассчитывают на вас, мол, у вас есть силы, которые разделаются с верхушкой ибри у нас, поскольку у них зависимость от ибри сильнее. Тогда связь между ними оборвётся, и мы сможем их одолеть. Чушь какая-то! Не видел бы того урода фра’ниманского, вообще не поверил бы.

Лицо Ахима хранило серьёзность.

К ним подошёл хмурый Тэрл в сопровождении своего помощника Струна.

– Их лагерь приходит в движение. Что будем делать, Ахим? Больше ждать нельзя.

– Снег высокий, – заметил Рой Стивол, вспоминая свои мученья. – Пойдёте на них первыми, выбьетесь из сил. Пусть лучше они сюда.

– Ты хоть примерно представляешь, сколько нас тут стоит? – не без гордости возразил ему Струн. – Да мы этот снег…

– С теми, кто пойдет его торить первыми, сразу можете распроститься. Рядов пять наверняка положите за просто так. Остальные да, дойдут. Арбалеты у них помощнее наших будут. У вас-то хоть есть, из чего стрелять? – Он посмотрел по сторонам. – Вилами да топорами много не навоюешь. А потом – их гораздо больше. Отсюда вы только их бок видите.

– Мы знаем, сколько их, – сказал Ахим.

– И сколько же? – усомнился свер.

– Восемьдесят тысяч.

Рой Стивол решил, что ослышался. По его собственным прикидкам, исходя из количества шатров, вокруг карьера собралось, ну, от силы тысяч двадцать. Это превышало количество защитников замка и войско фолдитов, хотя и не настолько, чтобы сдаться без боя. Но восемьдесят…

– У страха глаза велики, – ответил он на пытливый взгляд Тэрла, предпочитавшего слушать и молчать. – Может, двадцать. Или чуть больше. Но не восемьдесят. Я там достаточно долго сегодня был. Не восемьдесят.

– Мне вот тоже сдается, – заговорил карлик, обращаясь к Ахиму, – что будь у них столько народа, сколько ты говоришь, они бы даже лагеря не затевали. Просто пришли бы и взяли замок сходу. Твои сведения неверны.

– А знаешь, как я хотел бы с вами обоими согласиться? – повысил голос явно раздраженный Ахим. – Но ведь «тьма» – это всегда было десятью тысячами. А у них там восемь тёмников. Человрат сам мне говорил. Не выдумываю же я!

Их прервали крики:

– Идут! Идут!

Рой Стивол осознал, что уже стоит на ногах и держит наперевес не слишком удобный своей непривычностью, но зато достаточно длинный вражий меч. Тэрл и Струн в отчаянии оглянулись на неприятельский лагерь. Ахим остался невозмутимо сидеть у костра, что-то не то обдумывая, не то вспоминая.

Вскоре выяснилось, что тревога и в самом деле ложная. Кричавшие имели в виду непозволительно маленькую группу всадников, которая отделилась от общей массы по-прежнему неподвижных врагов и медленно двинулась через белое поле в сторону замка. Даже с такого расстояния было видно, что над отрядом полощутся несколько длинных разноцветных знамён, о значении которых предположил Тэрл, заметив:

– На переговоры едут.

– Сдаваться, – возразил ему Струн.

– На переговоры. Если бы сдавались, то древки несли бы склонённые.

– А ты почём знаешь? Разве есть такой обычай?

– Если бы был, то был бы именно такой.

Слушая их, Рой Стивол не сдержал улыбки. Во-первых, попробовал бы кто-нибудь из сверов вот так же нагло опровергнуть догадку брегона. Даже такого добродушного, каким был Варран. А эти что думают, то и вываливают! Во-вторых, Струн явно не представлял себе, с кем они имеют дело. Побывав в лагере врага и до сих пор оставаясь в его «шкуре», он нутром чуял, что эти люди не простые рубаки, которые действуют с наскока, как шеважа, а если что-то у них внезапно пошло не так, бросают оружие и обращаются в бегство. Неспешно приближавшийся уже к крайним избам отряд определённо был их реакцией на потерю обозов с провиантом. Но не более того.

Глядя на спины своих товарищей по несчастью, Ахим тем временем думал о том, что сообщил ему этот высоченный парень в блестящих, как мокрый салат, доспехах. Конечно, он мог оказаться засланцем или даже пленником, которого угрозами заставили вернуться обратно с целью сеять панику, однако при таком раскладе слишком многое не сходилось. Особенно эти доспехи. Захоти они действительно, чтобы кто-нибудь вернулся и затерялся среди своих, ему бы вернули обычную одежду, которая бы так не выделялась. О том, что под зелёной броней скрывается не вабон, Ахим даже не помышлял, поскольку такой чистой речи на стороне точно не научиться. Кроме того, Ахим попытался воспользоваться своими врожденными способностями и посмотрел на пришедшего под несколько другим углом, как делал, когда сомневался в искренности человека. И ничего подозрительного не увидел. Свечение вокруг этого Роя Стивола выглядело таким же чистым, как и его речь. Не врал он и о том, что виделся с самим Человратом. Тайное, вернее своё истинное имя «Светияр» Ахим получил при рождении от отца, и знали о нём лишь избранные люди. Человрат знал. Значит, тут тоже никакой ошибки быть не может. Но почему же тогда так расходились сведения о численности вражеского войска?

Сейчас Ахима эта неувязка беспокоила больше всего остального. В том сне, одном из последних, когда они встречались у костра, Человрат совершенно точно дал понять, что в Вайла’тун идут восемьдесят тысяч. Потому что во главе стоят восемь тёмников и потому, что в их распоряжении восемь тысяч шатров, в каждом из которых обычно размещается по десять человек. Эти множества врезались Ахиму в память. Хотя он и не поверил. Отсюда, сколько ни вглядывайся в разноцветную живую полоску чуть ли не у горизонта, истинного размера войска не увидишь. Может, и восемьдесят. А может, и двадцать… Вот если бы глянуть с высоты замковых стен! Но туда, небось, уже не протолкнёшься. Наверняка все жители с этой окраины Вайла’туна, кто успел убежать от первой попытки штурма, с ужасом прячутся там и образовали непроходимое столпотворение.

Интересно, подумал Ахим, возвращаясь мысленно в свою укрытую деревьями избу, где он последнее время служил сторожем, что сейчас поместье Томлина, бывшего его хозяина, оказалось от врага дальше всего. Можно подумать, что просто так совпало. А что если нет? Ведь другие принесённые этим Роем Стиволом вести, к сожалению, совпадают с тем, что если не знал наверняка, то о чём Ахим давно уже догадывался. Сейчас они лишь получили словесное воплощение – ибри, «лишённые корней». Все эти мерзкие нынешние фра’ниманы, будто переродившиеся из бывших ана’хабанов, которые в пору молодости Ахима просто собирали деньги, а не отнимали, иногда – последнее. Прогнившие до мозга костей эдели, тоже когда-то называвшиеся гордым словом эдельбурны, то есть «рожденные благородными», а не купившими титул и прилагающиеся к нему радости за деньги или очень кому-то нужные услуги. Вся эта чудовищная толпа проходимцев, свысока взирающая на безропотно делающих своё нелёгкое дело фолдитов, на жертвующих – не всегда, правда, понятно, для чего – своими жизнями виггеров, на простых вабонов, не владеющих конями под цветными попонами и вынужденных всё чаще и чаще служить живым щитом перед лицом неприятеля, даже друг на друга, поскольку «эдели за деньги» в душе ненавидят «эделей по крови», славных достойными деяниями предков, но не всегда – тугим кошелём, наконец, семейство самого вышеупомянутого Томлина, на рожи которых страшно смотреть, особенно на чернявую мамашу, его жёнушку, которая – вылитая сова-Квалу, как её изображают на требниках для виггеров. А уж взгляд на внутренний подкрас что её, что её отпрыска Кадмона, способен привести в трепет даже такого толстокожего наблюдателя, как Ахим: по пятам за обоими ходят тени громадных чудищ непередаваемо гнетущего цвета и омерзительного вида. Если бы остальные вабоны могли хоть изредка видеть то, что обладает способностью наблюдать Ахим, Вайла’тун в момент опустел бы…

Правда, сейчас Ахим был готов отказаться от этого тяжкого дара ради возможности погрузиться в сон, вернуться в Навь, сесть у тамошнего костра и поговорить по душам с Человратом. Он не был там с тех самых пор, как кродировал тело Демвера, погибшего от безжалостной руки сына, и не смог вызволить труп заблудившейся среди миров Т’аманы, спеша укрыться среди фолдитов от преследований людьми всё того же Томлина и иже с ним.

Ахиму то недавнее время представлялось теперь как сквозь снежную пелену. Когда они с гончаром Ниерактом и бездыханным Демвером добрались-таки на санях до самого отдалённого из тунов, Ахим буквально впал в спячку и пролежал в беспамятстве почти два дня, не видя снов и не обращая внимания на происходившее вокруг. Потом он пришёл в себя, справил тризну по убиенному и провёл ещё день в разговорах с тамошним аолом, которым оказался хорошо знакомый ему по прежней жизни Тэрл. Но когда наступила очередная ночь и нужно было отдохнуть, Ахим не смог послать своё тело в привычное путешествие в Навь. Раньше это удавалось ему совершенно без усилий, а теперь он будто стукался глупой бабочкой в невидимую стену и… в отчаянии просыпался. Стало складываться впечатление, что дело не в нём самом, а в чём-то, что мешает ему проникнуть по ту сторону и свидеться со столь нужными сейчас шеважа Гелом и венедда Человратом, чтобы обсудить с ними произошедшее и заручиться поддержкой на будущее. Однако все попытки были тщетными. Навь захлопнулась.

Сегодняшнее появление этого Роя, или как его там, стало для Ахима полной неожиданностью. Поначалу даже приятной. Поскольку теперь он знал наверняка, что этот Человрат действительно существует, и что их встречи у костра были не просто чередой обычных снов. Рой со слов Человрата назвал его тайным именем, и это ещё сильнее заставило Ахима уверовать в важность и жизненность происходящего. Будучи опытным, хотя и состарившимся, воином, он сочетал в себе совершенную приземленность мысли с незнакомым обычному вабону полётом чувства, дававшим ему возможность иногда подниматься над каждодневной суетой и видеть мир таким, каким видели его, быть может, герои сказов, а может, и сами боги, его создавшие. Но при этом тот, что твёрдо стоял на земле, частенько вопрошал того, что парил в небе, уверен ли он в своём полёте, не мерещится ли ему это непередаваемое ощущение понимания связи вещей, причин и последствий, радостей и печалей. Иногда чувство уступало напору мысли, и тогда Ахима охватывали сомнения. А этот долговязый парень пришёл и, сам того не зная, их разом рассеял. Одни рассеял, другие, не менее томительные, зародил…

Если окажется, что Рой прав, и что пришедших войной вовсе не восемьдесят тысяч, а вчетверо, ну, пусть втрое меньше, тогда, спрашивается, зачем Человрату было его обманывать? Чтобы запугать? Заставить нервничать? Сбить с правильного пути? Если его умысел был именно в этом, тогда, видать, даже хорошо, что Навь больше не пускает в себя. Однако не означает ли это, что и Гел, представившийся у костра предводителем шеважа, действовал не от чистого сердца, а преследовал какие-то собственные планы? В таком случае, подвиг Демвера, который ценой своей репутации и, как оказалось, жизни согласился проложить связующую нить между извечными врагами, был не более чем хорошо продуманной западнёй? Когда это произошло, Ахим готов был выть от боли и ножевых ударов совести, являясь невольным зачинщиком этой роковой неудачи. Правда, тогда ему казалось, что жизнь сыграла с ним злую шутку, и осуществлению далеко идущих планов помешали непредвиденные обстоятельства. Сейчас всё предстало перед ним в совершенно другом свете? В истинном ли?

– Повтори-ка ещё, чего хочет от нас Человрат, – потянул он за рукав Роя Стивола, который по-прежнему стоял, и вглядывался в то место, где отряд скрылся за крайними избами.

– Что надо перебить наших ибри. А вы, мол, знаете, кого именно и как. Тэвил, хотел бы я сейчас оказаться в замке! Интересно, пропустят их внутрь?

– Тэрл!

– Да, Ахим? – Карлик испытывал к старому знакомому симпатию и охотно отзывался на его просьбы даже тогда, когда ему совершенно этого не хотелось. – Что-то решил?

– Думаю, стоит мне проведать наших общих друзей. Ответ может быть там.

Тэрл прекрасно понял, о чём речь, и нахмурился.

– Снова хочешь лезть на рожон? Мало тебе приключений? Ты ведь понятия не имеешь, кого повстречаешь. Тебя могут узнать, и тогда уж мы больше не свидимся.

– Ну, если меня схватят, я стану соседом Ракли по клети, – усмехнулся Ахим.

– Поверь мне, ненадолго.

– Идти надо. – Ахим понизил голос. – Тут я тебе погоды не сделаю, а слова этого малого требуют проверки. Не знаю, но чую, что это может быть важнее, чем стоять и ждать чего-то.

Теперь Тэрл не только нахмурился, но и насупился.

– Не начинай, старина! Мы тут не просто так стоим. Мы пришли, чтобы поддержать. Но не затем, чтобы лезть в драку первыми. Не наше это дело. Попрут на нас, тогда да, за нами не залежится, а пока у них там смотрины да свиданки, нет, лучше меня на всякие глупости не подбивай.

Ахим между тем снова ухватил Роя Стивола за рукав и с его помощью поднялся на ноги. Уже не тот он стал, каким был прежде. Старость – не старость, а всё ж усталость от прожитых зим скапливается где-то в ногах. И в голове. Раньше бы давно всё быстро сделал, а теперь нет, сперва подумаешь: а надо ли? И часто услышишь в ответ: а что от этого изменится? Кто-то, вероятно, решит, что это житейская мудрость. Куда там – простая усталость!

– Ты сам-то из сверов будешь? – поинтересовался он у нового знакомого, наблюдавшего за ним с явным недоумением, но без неприязни.

– Да уж доспехи свера мне гораздо сподручнее, чем эти.

– А зачем в эти влез?

– Так ведь надо было кому-то под ихние обозы солому сухую закладывать да маслицем поливать. Вот меня и ещё кое-кого Варран и отрядил. – Вид парень имел теперь отчасти даже виноватый. – В них, кстати, удобно и не очень холодно. Но было бы во что переодеться, я бы зараз…

– Тэрл, можешь подыскать этому богатырю какую-нибудь подходящую одежонку?

– Решил его с собой взять?

– Не твоих же забирать. Если, конечно, ты его за пленника не держишь.

Вместо ответа Тэрл сказал несколько быстрых слов Струну, и тот, смерив Роя Стивола неприветливым взглядом, куда-то его увёл.

– Будь осторожен, – повернулся Тэрл к Ахиму. – Ты не хуже меня знаешь, что нынче повсюду творится. Прошли те времена, когда вабон мог доверять вабону. Теперь всеми движет корысть да страх. Мельчает народ. Даже у нас в туне, бывает, всякие гадости творятся. Я тебе не говорил, как мы однажды поутру труп одного свера у себя нашли. Он до этого у нас со своими людьми заночевал и неплохо помог с шеважа справиться, когда те наседать стали.

– Про ту историю с дикарями я слыхал.

– Ну, так мы потом покрутились, всё взвесили и пришли к выводу, что его свой же и порешил. А сам сбежал. Видать, в замок, доносить. Ведь теперь если кого там притиснули, он, не долго думая, к нам бежит.

– Об этом тебе уж точно не мне нужно рассказывать. И остерегаться я хоть и не люблю по жизни, но она же меня и научила этому искусству. Так что не беспокойся, меня не поймают.

– А сам-то чего сделать надумал?

– Эх, братец, тебе бы того не знать. Лучше Ниеракта побереги. Не для того я его к вам завёз, чтобы он тут голову сложил. Гончар из него дельный. Подсунь ему глины побольше, он тебе столько камней напечёт, что ты ими весь свой тун обложить сможешь. Никакие шеважа не будут страшны.

– Знаешь, как мы теперь говорим? «Целился в шеважа да в виггера попал». Понял шутку?

– Была бы эта шутка, понял бы, – хмыкнул Ахим.

Тэрл рассмеялся.

– А ты, вижу, всё такой же остряк, братец! Послушай, может, тебе в сопровождение кого из моих дать? Нет, я серьезно. Хоть ты дело своё замалчиваешь, думаю, лишние руки не помешают.

– У твоих за руками стоят жёны да дети, так что нет, благодарствую, сирот и без меня, боюсь, хватит вскорости. Мы ж не вперёд попрём, а чуток вбок, дворами да задами. Прорвёмся!

– Ну, ты уже мальчик большой, поступай, как знаешь. – Карлик обнял друга за локти и крепко прижал к себе. – Надеюсь, когда свидимся, ты не будешь короче на голову.

– Это уж как получится.

– Готов ваш провожатый, – отчитался вышедший из-за соседнего шатра Струн. Следом за ним брёл несколько странного вида свер, доспехи на котором словно ужались после плохой стирки. – Ничего больше найти не удалось. Те, что от Лина Трёхпалого остались. Годится?

– Да уж получше, чем было, – не очень уверенно поддержал его Тэрл, а Ахим, похоже, ничего этого даже не заметил и просто сказал:

– Ну, идём, Рой Стивол. Ты хотел оказаться в замке, вот и окажешься. Только на меня потом не слишком пеняй.

Ни с кем больше не прощаясь и почти не обращая внимания друг на друга, они стали пробираться между кострами и греющимися возле них фолдитами в ту сторону, откуда недавно приходили гонцы с «приказом из замка» жечь факелы и пугать их количеством неприятеля. Фолдиты тогда только посмеялись над гонцами и предложили холодного крока. Гонцы, кажется, до сих пор околачивались где-то поблизости.

– У тебя два меча, – заметил Ахим, когда они затерялись между избами и были вынуждены на пару уминать нападавший за день снег. – Зачем?

– Могу одним поделиться. Вы с вашим топориком много не навоюете.

– Это как сказать. Сила и надобность оружия от руки зависит.

– Так Варран говорил! – изумился Рой Стивол.

– А ты думаешь, кто ему это впервые сказал?

– Вы его знали?!

– Немногим лучше тебя, но пару зарубок, думаю, я на нём оставил. Он погиб?

– Сам я не видел… Меня оглоушили раньше, чем я успел к нему пробиться. Но среди живых я его потом не застал. Кого не убили, на верёвках вздёрнули. Эти ибри им потом кровь пускали. Как молодых бычков перед праздником. Будто в жертву приносили.

– В жертву… – пробормотал Ахим.

– Сперва догола раздевали, потом подвешивали и шеи резали. Или кололи. Даже женщин наших. – Парня всего трясло, когда он говорил об этом. – Мы во что бы то ни стало должны им отомстить.

– Считай, что я уже этим занимаюсь…

– А почему вы спросили, не бывший ли я свер?

– Вот ты о чём… Потому что мало у кого из настоящих сверов есть, кому их потом оплакивать. У тебя кто есть?

– Семья, в смысле? Нет.

– Ну, вот видишь. Значит, ты уже раза в два будешь меньше за себя бояться и глупостей делать. Глупости нам сегодня ни к чему. Их и без нас тут – что снега!

– Вы уже знаете, кого мы убьём?

– Убьём? С чего ты взял?

– Тогда зачем же мы туда идём, – опешил Рой Стивол.

Старик одновременно и нравился своим спокойствием, и раздражал непредсказуемостью слов и действий. Рою Стиволу никогда не нравились собеседники, которые смотрят не в глаза, а в лучшем случае сквозь тебя, будто видят что-то, чего тебе никогда не постичь. Зла он явно не желал, был знаком с Варраном, однако ни по его выправке, ни по разговору не было заметно, чтобы он сам когда-то примерял тяжёлые сверовские доспехи. А таких людей всегда было легко отличить. Без доспехов они до старости ходили летящей походкой, плечи держали прямо развёрнутыми и нагибались всегда с неохотой. Этот же был во всём нетороплив, обстоятелен и не столько шёл, сколько крался по сугробам, взглядами и жестами призывая спутника следовать своему примеру. Словно они были не у себя дома, а пересекали территорию, занятую бдительным врагом.

– Вон на той избе засели арбалетчики. Пригнись!

– Зачем? Они же свои! – искренне возмущался Рой Стивол, ничего не замечая.

– Это ты так думаешь. А они могут решить наоборот. Пригнись, говорю!

Приходилось слушаться, скрываться за сугробом и ждать, когда старик даст добро идти дальше.

Правда, таким образом они добрались почти до самого замка без лишних приключений. Когда их окликнули со Стреляных Стен, Ахим крикнул в ответ, что они – гонцы от фолдитов, и их пустили без лишних расспросов. Рою Стиволу пришлось при этом идти чуть ли не на полусогнутых, чтобы не слишком выделяться ростом да ещё в доспехах определённо с чужого плеча. Вероятно, на Стенах при этом решили, что бедным фолдитам приходится рядиться во всё, что можно найти в их скудном хозяйстве. Отчасти так оно и было.

Внутренний Вайла’тун, лежавший за Стенами, сейчас больше походил на растревоженный улей. При этом, как ни странно, кроме бросающихся в глаза отрядов виггеров на площадях да облюбовавших крыши многих изб лучников, ничто не говорило о начале войны. Повсюду сновали возбужденные торговцы, торопясь распродать свои лежалые товары на радость давно не навещавших рыночную площадь бедняков. Матери скликали разбаловавшихся детей, стращая их за неповиновение совсем не страшными домашними наказаниями. Девушки без видимой нужды перебегали через переулки, подставляясь взорам не спешивших расходиться по домам мужчин. Возбуждение было всеобщим, оно чувствовалось повсюду и во всём, однако Рой Стивол поразился, как мало в нём ощущалось страха или даже озабоченности. Когда совсем недавно, ещё сегодня, хотя как будто давным-давно, они, живые и ни о чём не подозревавшие, шли в обратном направлении исполнять свой долг под стеной снега, ему казалось, что Вайла’тун вымер и превратился в слух. Теперь всё было по-другому, и виной тому, подумал он, стал опередивший их отряд переговорщиков. Про цену, которую они все уже заплатили, похоже, никто сейчас не думал, не хотел думать.

Картина несколько изменилась, когда они с Ахимом, в конце концов, подошли к воротам замка. Здесь царили сумятица, страх и отчаяние. Набившиеся за ворота люди, беженцы с подвергнувшихся утреннему нападению окраин, сидящие прямо в снегу, на своём скарбе, потерявшие в спешном бегстве домочадцев и понятия не имеющие, когда, а главное – куда они смогут вернуться, если даже замок исхитрится поладить с воинственными чужаками и сойдется на перемирье, выглядели совершенно неприкаянными, голодными и брошенными. Всё внимание было по-прежнему сосредоточено на раненых, которых местные лекари и помогавшие им добровольцы пытались вырвать из объятий Квалу прямо тут, у редких костров и в немногих шатрах. В холодном закатном воздухе стоял неумолчный гул тревожных голосов, витали запахи наскоро приготовленной еды, кровавых повязок и украдких испражнений, стояло марево от тысяч бездумно сжигаемых факелов, а над всем этим равнодушно вздымалась громада недосягаемого Меген’тора.

Ворота были одни, и их никто сегодня не охранял.

Идя по заполненному людскими толпами ристалищу, Ахим и Рой Стивол невольно высматривали знакомые лица, избегая при этом встречных взглядов.

– Кто вам отдавал приказ уничтожить обозы? – спросил Ахим таким тоном, будто они только что прервали долгий разговор на эту тему.

– Не знаю. Я его получил от моего брегона, Маквана. А что?

– Ну, в моё время было принято отчитываться об успехе или провале. Может, и тебе перед кем-нибудь отчитаться?

– Об успехе или провале? – прищурился недобрым глазом Рой Стивол.

– Вероятно, об успехе. – Ахим сделал паузу. – Ценой провала.

– Перебьются! Те, кому знать полагается, сейчас, небось, уже с переговорщиками обнимаются да целуются. Которые пришли только потому, что потеряли обозы, как я понимаю.

– Вот видишь. Ты же наверняка шёл из их лагеря с мыслью рассказать всем о вашем подвиге.

– Да, – согласился Рой Стивол, вспоминая. – Без этого никак. Никто не должен погибать зазря. Я хотел рассказать… Буллон! – окликнул он богатырского вида свера, жующего у костра только что снятую с вертела кроличью ляжку. – Я думал, тебя тот копейщик догнал! Жив, значит!

– Жив, – согласился Буллон, протягивая приятелю сальную пятерню и провожая взглядом прошедшего дальше Ахима. – А это с тобой кто?

– Кто? А, не знаю, какой-то беженец с вопросами пристал. – Рой Стивол подсел к костру, кивнув остальным виггерам, тоже увлечённым трапезой. – Какие новости?

– А ты не знаешь? Где ж ты был? Я тут теперь, считай, за главного. Все мой приказ выполняют. Видишь, сколько факелов понажгли? А ведь это я, дурак, распорядился. Теперь меня мои только «факельщиком» и зовут. Постой, ты что, из доспехов успел вырасти? Ну, братец, ты даёшь!

– Долгая история.

– А где твои? – Буллон откусил от кролика и осёкся. – Погоди-ка… ведь вы… ведь вас отправили туда… на такое дело… обозы – это ведь вы их подожгли? Тэвил! Почему ты молчишь? Почему один? Неужто…

– Вот именно. Похоже, я только и спасся. Да и то лишь потому, что на мне были ихние латы… для маскировки.

– Тэвил! Тэвил! – Буллон смотрел на собеседника во все глаза. – На вот, выпей пока кроку. – Он протянул свою кружку, доверху наполненную горячим напитком. – За наших!

– Пожалуй, не время ещё…

– О чём ты говоришь? Самое время! Ты этих видал? Ну, что к нам только что пожаловали.

– Переговорщиков?

– А хоть бы и так. Называй, как хочешь. Хвост-то, пади, поприжали! И всё благодаря вам! Вам! Эй! – Он не слишком уверенно поднялся на ноги и повысил голос. – Слушай меня! Слушайте все! Наши братья погибли, но исполнили свой долг! Исполнили блестяще! Один из них сейчас тут, с нами! Посмотрите на его руки! Ими он сжигал их вонючие обозы! На них наша победа! На них наша слава!

Ну, началось, подумал Ахим, оглядываясь на торжествующие возгласы, становившиеся всё громче. Ликованье пьяных сверов никогда ещё не приводило ни к чему хорошему. Бедный парень! Он хотел достойных поминок для своих павших товарищей – он их получит. Лишь бы за оружие не схватились. С них станется. Зато теперь понятно, почему про фолдитов никто не думает. Мёрзнуть им не перемёрзнуть! Никому мы тут не нужны. Если воинство в таком разброде, то что говорить об их воеводах? Ясно, что без твёрдой руки они тут совсем одурели и пустили на самотёк то, что запускать никак нельзя. Вайла’тун ещё стоит, но это не благодаря, а вопреки. Просто не перевелись пока те, кто и без надсмотра сверху умеет принимать единственно правильные решения. Но сколько у нас есть ещё времени, чтобы спасать гнилую избу новыми подпорками? Похоже, пора всё к Тэвилу ломать и строить заново! Только вот кто будет ломать, если все по печкам собственным расселись да за избу эту руками и ногами держатся?

Он подошёл к следующим воротам, за которыми уже простого люда не было, а сами ворота были закрыты мощной решёткой. На стук топором по железу сверху раздался недовольный окрик:

– По башке себе постучи, умник! Не видишь, что хода нет? Кто такой?

– Посыльный. От фолдитов.

– Чего надо?

– Доложиться.

– Доложись.

– Открывай давай!

– Не велено.

– Не велено? А нечисть всякую разноцветную пропускать велено?

На воротах ответили молчанием. Ахим упорно ждал. Наконец по каменным ступеням послышались шаги, и появилось двое виггеров в меховых плащах поверх блестящих, почти не поцарапанных доспехов. Один был вообще ещё безбородым и держался опасливо.

– К кому идёшь? – осведомился старший.

– К тому, кто принимает решения. Или у вас такие перевелись? Ну, кроме тебя, разумеется.

– Тиван сейчас занят.

– Так, значит, Тиван? – Ахим подумал о том, что ему последнее время доводилось слышать об изменениях в замке раньше. – А Гийс что ж?

– Разжаловали.

– Вот оно как…

– Совсем совести нет, – допустил отсебятину страж. – Ну, подумаешь, пленников прикончил! Я бы сам их…

– Именно. Как и они нас, – подхватил Ахим, помахивая возле ноги топориком. – Там вот свер от Варрана вернулся, что обозы жёг, рассказывает, что все полегли, а кого поймали, убили люто. Слышь, пропусти, братец. Сам бы сюда к вам отродясь не пришёл, да только послание у меня. Хошь к Тивану, хошь к Гийсу.

– Ну, – подобрел страж, – ладно. Подтяни-ка решёточку, – бросил он через плечо напарнику, который охотно побежал по ступеням обратно.

Вскоре решётка медленно поползла вверх. Ахим нагнулся и проскользнул в образовавшуюся щель.

– Харэ! Благодарствую, мужики. Надеюсь, на обратном пути выпустите. Я тут мигом управлюсь.

– Там вон Норлан стоит, – крикнул ему вслед сторож. – У следующих ворот. Он Тивана сын. Поговори с ним.

Ахим, не оглядываясь, поднял вверх большой палец в знак признательности за совет.

Отсюда начиналась самая сложная часть его замысла. Тем более что он до сих пор не был уверен в его правильности и последовательности своих дальнейших действий. В замок он не захаживал последние зим десять, не меньше, а то и поболее. Внешне здесь, само собой, ничего не изменилось, но и обстановка и обитатели были теперь совсем другие, нежели он помнил, так что чувствовал он себя, мягко говоря, неуютно. При этом он понимал, что события последнего времени и в особенности сегодняшнего дня собрали под одной крышей людей крайне примечательных и важных во всех отношениях, причём с обоих берегов реки под названием Жизнь. Человрат был прав в одном: он, Ахим, как никто другой сможет увидеть разницу. Останется только принять правильное решение. Эх, Человрат, Человрат! Что ты там замыслил? Если бы не твои светлые волосы и открытое лицо, не за что бы ни пришёл сюда искать правду. Вот только искать или восстанавливать?..

– Ты – Норлан?

– Кто хочет знать? – повернулся к нему довольно приятной наружности юноша, худощавое лицо которого, пристально смотревшее из-под стального шлема в форме перевернутой луковицы и с фигурной прорезью для лица, напоминавшей человеческое сердце, украшали тонкие усы, переходившие в остренькую бородку. Распахнутая меховая накидка обнажала длинную кольчужную рубаху, поверх которой был надет хорошо сшитый полотняный камзол, перехваченный на узкой талии поясом из металлических бляшек. На правой стороне широкой груди четко вырисовывалась ярко-желтая нашивка в виде перевернутого лепестка.

Моё имя вряд ли тебе что скажет, сынок, подумал Ахим, однако обстоятельства заставили его вежливо представиться.

– У меня донесение из нашего стана… из стана фолдитов, – добавил он, изображая должное волнение и рядясь под простачка. – Мне нужно к самому главному.

– Насколько я знаю, у нас уже были гонцы от вас, – без особого интереса ответил Норлан. – Что нового ты можешь рассказать?

– Много чего, – неопределенно начал Ахим, соображая, что напрасно затеял эту игру. Туповатые воины, а тем более фолдиты, какими их видели в остальном Вайла’туне, наверняка набили этому юноше оскомину. Правильнее было бы его чем-нибудь удивить или заинтересовать. – Мы с утра ждём дальнейший указаний, но никто почему-то не принимает никаких решений. По домам что ли расходиться?

– Это как вам совесть позволяет, – пожал плечами Норлан, делая знак поджидавшим его приятелям, что сейчас, мол, вернётся. – Боюсь, покамест никто ничего другого вам не скажет. К нам только что прибыли их послы. Придётся подождать ещё. – Заметив кислую мину на лице собеседника, он продолжал: – Тэвил, мы вам страшно признательны за то, что пришли на помощь, а не стали отсиживаться, когда тут такое затеялось, но я, правда, не знаю ни того, что будет дальше, ни того, кто это знает. Ты понял меня, вита Ахим?

Он уже собирался раскланяться.

– Ты хороший человек, – заговорил Ахим, вглядываясь в теряющие чёткость черты юноши. – Ты хочешь того, что можешь, а можешь – что хочешь. В тебе говорят твои предки, которые стали эделями по чести – редкое ныне качество. Но в жизни твоей был, пожалуй, один случай, о котором ты хотел бы забыть, потому что он донимает твою совесть. Поступок, который ты хотел бы не совершить. Его последствия угнетают тебя до сих пор.

– Что ты мелешь… – неуверенно возразил Норлан, хотя было видно, что сказанное задело его за живое.

– Этот поступок тебе прощён. Тот человек, о котором ты сейчас подумал, благополучно спасся и сейчас находится гораздо ближе, чем ты можешь предположить. И он не выдаст тебя. Если же вам суждено встретится, он не станет тебе мстить. Он выше этого. Тем более что я даю тебе возможность загладить свою вину.

– Откуда ты…

– Мне бы не хотелось отнимать у тебя много времени. Ты и сам понимаешь, что я не заявился бы, если бы мне просто понадобилось с кем-нибудь поговорить. Вайла’тун в большой опасности, а теперь, когда сюда прибыли их послы, в ещё большей. Если не желаешь подвести отца, проводи меня к нему. Даже если он сейчас занят. Думаю, мы найдём с ним общий язык. И гораздо проще, чем с теми, кого ты так ласково называешь «снежниками».

Сказать, что Норлан опешил, значит не сказать ничего.

– Вы знаете Фокдана?! Где вы видели его?

– Если того человека звали Фокданом, тебе виднее, – грустно улыбнулся Ахим. – Я с ним не знаком. Но ты в жизни пока ещё допустил слишком мало ошибок, чтобы я проглядел такую важную. Ну что, теперь ты больше доверяешь мне?

– Снежники… вы не могли знать…

– Но ты ведь знаешь. Теперь и я тоже. А вот то, что знаю я, полезно узнать твоему отцу и всем тем, кто ещё не потерял рассудка и совести. Отведи меня к нему, сынок.

Норлан кивнул и бросил взгляд на позабывших про него приятелей, продолжавших разговаривать, должно быть, о чём-то забавном. Косясь на Ахима и всем видом приглашая следовать за собой, он торопливо направился к приоткрытым воротам.

Вместе они беспрепятственно миновали все сторожевые посты, которых теперь было значительно больше, чем за десять зим до того, выбрались на площадку перед башней, где несколько виггеров широкими лопатами усердно расчищали остатки снега, и невольно остановились перед живописным строем. Дюжина великолепных откормленных лошадей дожидалась своих хозяев, коротая время за поглощением вкусного сена из яслей. Причём делали они это так, будто всегда тут стояли, и совершенно не замечали любопытных посторонних, к числу которых относилась замковая прислуга, вышедшая специально поглазеть на четвероногих гостей. А поглазеть было на что.

Все лошади оставались под сёдлами, красноречиво демонстрируя желание их хозяев быть в своих переговорах краткими. Сами сёдла отличались великолепной работой кожевников и кузнецов, имели на удивление высокие спинки, вероятно, весьма удобные и не слишком стеснявшие движения при скачке и в бою, а впереди образовывали широкие и, похоже, гибкие щитки. Не будучи большим знатоком мергов, Ахим, тем не менее, мог по достоинству оценить эту хитрую придумку, поскольку по опыту знал, насколько уязвимым зачастую оказывается в этом месте сидящий врастопырку всадник, особенно если меткий лучник подберется к нему сбоку.

Сбруи как таковой видно не было, потому что вся она скрывалась под искусно выгнутыми доспехами. Даже уздечки не болтались, переброшенные через гривы, а аккуратно висели, подцепленные за сёдла и уходящие в специальные отверстия на шейных латах. Издалека было непонятно, имеют ли эти латы железную основу или сшиты из плотной кожи. Вероятно, в их создании применялись разные материалы, потому что, например, головы лошадей венчали подобия шлемов, отливавшие холодной сталью, а все четыре ноги прикрывали с боков явно кожаные напуски свободного покроя.

Отличительной особенностью каждой лошади были уже привычные глазу разноцветные ленты, вплетённые прямо в длинные гривы и развевавшиеся на ветру ненужной, но странно привлекательной бахромой. Здесь сочетались самые разные цвета, среди которых, как ни странно, преобладали жёлтый и мышиный. Задрав голову, Ахим не увидел на вершине Меген’тора привычный серо-золотой флаг рода Ракли. Если бы он был там как раньше, совпадение выглядело бы вопиющим.

В гриву одной из лошадей были вплетены скучно одноцветные тёмно-малиновые ленты и две ещё более гнетущие – чёрные. Ахиму подумалось, что такой должна быть расцветка у человека, возглавляющего этих по-своему отважных посланцев.

Для собравшихся во дворе появление Норлана и Ахима осталось почти незамеченным. Лишь несколько девиц помоложе оглянулись на юного провожатого, однако им скоро стало очевидным, что тот отнюдь не расположен проявлять присущую ему приветливость, чему виной спешащий за ним хмурого вида старик. Девицы гордо отвернулись, успев при этом выразительно переглянуться, и продолжили любование необычным цветастым зрелищем. Примечательно, что лошади были легкомысленно оставлены одни, на усмотрение двух здешних конюхов, получивших строгое распоряжение от самого Тивана не спускать с них глаз.

Поднимаясь за Норланом по истёртым каменным ступеням башни, Ахим продолжал напряжённо думать. Может ли оказаться, что Человрат сам пожаловал в замок? Парень, кажется, говорил, будто в лагере тот был одет во всё жёлтое. Если расцветки лошадиных покровов совпадают у них с цветами хозяев, то чисто жёлтых в числе двенадцати он не заметил. Кем точно Человрат является во вражеском стане, он понятия не имел. Весьма может быть, что он там не главнее Ахима здесь. Если бы увидеть его среди прибывших, вероятно, было бы легче определиться с дальнейшими действиями. Или нет. Он уже не так уверен в Человрате, как после тех снов. Если это игра, и провал Демвера, повлекший за собой всё остальное, что случилось, был запланирован, лучше Человрату на глаза Ахиму не попадаться. Только как в этом убедиться?

– Стена, – сказал он вслух.

– Что? – оглянулся Норлан.

– Мне нужно выйти на стену. Где тут выход?

– Мы почти пришли. Ещё два пролёта. Вам плохо?

– Сейчас вряд ли кому-нибудь хорошо.

– Это да… Пока вы там побудете, я попробую найти отца.

– Делай, как знаешь.

С лестницы на каждом этаже вглубь Меген’тора открывались обитые железом двери, за которыми тревожно сновали некогда немногочисленные, а теперь изрядно потеснившиеся обитатели. Некоторые лица казались знакомыми. В какой-то момент Ахиму почудилось, что за спинами стоявших на страже виггеров по коридору прошла нескладная фигура Кадмона, сына его бывшего хозяина.

– А что, и Томлин сейчас здесь? – поинтересовался он, когда они добрались до выхода на замковую стену.

– Уже нет, – со странным выражением сказал Норлан. Было видно, что ему совершенно не хочется говорить на эту тему, и отвечает он лишь потому, что от Ахима, похоже, и так ничего не утаить.

– В каком смысле?

– Насколько я слышал, его сегодня убили.

– Убили?! – не сдержал удивления Ахим, рискуя опуститься в глазах собеседника до уровня простого смертного. – Он что, не успел перебраться в замок?

– Напротив. Успел. Он тут уже некоторое время живет… жил с женой и сыном. Произошёл несчастный случай, как я знаю. Его по ошибке убил один из сегодняшних пленников.

– По ошибке? Не думаю, что пленники убивают по ошибке.

Ахим опёрся рукой о холодную стену. Расклад сил неудержимо менялся прямо у него под носом. Планировать что-либо, похоже, вообще не имело смысла. Где она, прежняя размеренная жизнь, которую они все вели ещё прошлой зимой, считая самым большим бедствием редкую неудачную вылазку в Пограничье или пожар где-нибудь у соседей? Тогда это представлялось катастрофой, а сейчас виделось мелкой неприятностью. Интересно, не покажется ли им когда-нибудь и сегодняшний день лёгким недоразумением?..

– Если Томлин погиб, а Гийса, как я слышал, разжаловали, кто же теперь у вас тут за главного? Твой отец?

– Мой отец отвечает теперь за всех виггеров.

– Погоди-ка, Гийса ведь, кажись, разжаловали за убийство пленников. Получается, за то, что он защищал Томлина?

Норлан огляделся по сторонам, надеясь, что кто-нибудь придёт ему на выручку и окликнет по некоему важному делу, чтобы можно было покинуть этого неудобного старика.

– Меня там не было, но я так понял, что Гийс поплатился как раз за то, что из-за его стычки с пленниками Томлин и погиб.

– Вот оно как! Неожиданный поворот. И если твой отец управляет виггерами, то кто управляет замком? Не сын же Томлина, надеюсь?

– Доподлинно мне это неизвестно, – признался Норлан, чувствуя, что вопросы ведут к какому-то выводу, остающемуся пока невнятным. – Я слышал, что Кадмона после свадьбы хотели посадить на бывший трон Ракли.

– О, это было бы забавно!

– А теперь я уже не знаю…

– Тогда кто ж назначил твоего отца?

– Как я понял, Скелли.

Ну, теперь всё постепенно становилось на свои места. Главный писарь замка даже в такой непростой ситуации не выпустил из рук бразды правления. Оно и не мудрено, ведь раньше он раздавал титулы, а теперь воздаётся ему, воздаётся сторицей, и титулы возвращаются обратно в виде покорных исполнителей его не лишённых тайного умысла указаний. Паук начинает дёргать за паутину, которую усердно и неторопливо сплетал вот уже сколько зим. Понятно, понятно…

– Выходит, сейчас они все сидят где-нибудь в тронной зале и ведут переговоры? – предположил он. – Стало быть, к отцу твоему просто так не прорваться.

Вероятно, до сих пор Норлан предполагал, что каким-то образом доставит старика прямо туда, потому что теперь он выглядел озадаченным.

– Я думаю, мы можем подождать…

– Придётся, сынок. Пойдём-ка воздухом подышим. И оглядимся заодно. Давненько я тут не бывал, – закончил Ахим, выходя на стену и давясь под встречным порывом ледяного ветра. – Ух как дует у вас!

Ещё по пути сюда он сообразил, что слова Человрата можно подтвердить или опровергнуть довольно простым способом. Смеркалось, но снега больше не было, и весь Вайла’тун лежал сейчас как на ладони.

– Как думаешь, сколько их там? – Ахим кивнул в сторону вражеского стана, которому мешали погрузиться во тьму оранжевые светлячки костров. – Грубо.

– Много.

– Нет, не так грубо. Тысяч сколько наберётся?

– Тэвил их знает!

– А ты прикинь. Никогда отсюда на ристалище не смотрел что ли?

– Смотрел.

– Сколько там обычно за раз может набраться сотен?

– Ну, бывало, что и пяток.

– Вот видишь! Есть, от чего отталкиваться. Сколько таких «пятков» могло бы вокруг тех костров поместиться?

Норлан задумался, прикидывая.

– Нет, не скажу. Много..

– Десять?

– Больше!

– Намного больше?

Норлан снова стал что-то подсчитывать в уме, вглядываясь с чёрную массу на сером снегу.

– Десяток, пожалуй, четверть, а то и меньше займёт, – сказал он наконец.

Этот вывод совпадал с мысленными заключениями Ахима, которому было чуть проще, поскольку в его время на ристалище внизу собиралось порой до полутьмы народу. Шеважа тогда наглели почище нынешних, а заставы в Пограничье только возводились, так что многие новобранцы коротали время здесь, учась владеть мечом и луком.

– Если десяток занял бы четверть, то получилось бы сколько всего?

– Я не слишком силён в этих умствованиях.

– Напрасно. Десяток из пяти сотен даёт нам пять тысяч.

– Похоже на то.

– Если четверть, это пять тысяч, значит, целое – это четыре раза по пять тысяч, верно? Итого получаем двадцать. Двадцать тысяч. Мне, правда, тоже кажется, что четверти будет многовато. Пять раз взять по пять получится двадцать пять. Молодец, Рой Стивол!

– Кто?

– Да свер один. Тоже на глазок, а правильно, похоже, прикинул. Никак не восемьдесят.

Норлан так, разумеется, и не понял, почему старик от этого собственного заключения сделался каким-то задумчивым и рассеянным. На мгновение тот словно позабыл, куда и зачем пришёл. Однако сразу очнулся, стоило Норлану напомнить о себе:

– Может, вы тут побудете, а я пока схожу, узнаю, как там отец, когда освободится?

Ахим в задумчивости поднял глаза на башню, на зубчатый её край, над которым раньше развивался флаг рода Ракли, а теперь вяло тянулся в мрачную бездонность неба всеми позабытый столб сигнального дыма, то и дело сдуваемый порывами ветра. Ахиму померещилось, будто в одном из редких окошек на каменной стене он видит толстую морду носатой жены Томлина с вытаращенным по-совиному глазами, устремленными на него с ужасом и ненавистью.

– Вряд ли твой отец освободится скоро, сынок. Мы тут можем стоять хоть до утра. Кстати, почему на стенах так мало людей?

– Мало? – Норлан бросил взгляд на кучки переговаривающихся справа и слева стражников, замерзших и как всегда чем-то недовольных. – Вон их столько.

– Утром было гораздо больше.

– Так то утром. Теперь, вроде, поутихло. Я слышал, народ даже внизу по домам начал расходиться. Пока переговоры ни закончатся, ничего не случится.

– Очень надеюсь, не все рассуждают так же наивно, как ты. Эти люди пришли сюда не затем, чтобы на следующий же день уйти. Пока мы стоим, они там решают, на каких условиях смогут задержаться. А может быть, и остаться навсегда. Другое их не интересует. Уж ты мне поверь.

Ахим так и не понял, что ответил ему на это Норлан и ответил ли вообще, потому что левое плечо его обожгла резкая боль, сопровождавшаяся толчком, от которого он чуть не потерял равновесие. В него никогда ещё не попадали из арбалета, однако он именно так себе это и представлял, когда метким выстрелом настигал противника и следил, как тот удивлённо и безпомощно падает. Краем глаза он заметил торчащую из шубы стрелу. Вот-вот должна была последовать вторая. Уж чему-чему, а быстро перезаряжать арбалет и стрелять без осечек в замке учили хорошо.

Вторая стрела просвистела над самым ухом Норлана и беззубо ударилась в стену напротив. Ахим в последний момент каким-то чудом успел не то увернуться, не то удачно оступиться.

– Пригнись!

Норлану почему-то показалось, что стреляют именно в него, а Ахим стал случайной жертвой. Совесть, совесть, вот что происходит, когда она недостаточно чиста!

Он ухватил Ахима за рукав, вероятно, больной руки, потому что старик при этом издал рык боли, и потянул за собой к башне, чтобы сократить угол поражения. Третья стрела высекла искры у них под ногами, хотя Норлан не мог припомнить, чтобы когда-нибудь видел, как искрит обледеневший камень.

– Это вы Фокдана с собой привели? – жарко зашептал он, когда они, прижавшись к стене башни, ждали появления врага из-за дверного проёма. Здесь выстрелить в них сверху уже никто не мог.

– Какого Фокдана! Ты о чём? – Ахим морщился, дёргая здоровой рукой за короткое древко стрелы. – Это Йедда меня узнала и наслала своих людей.

– Тэвил! Какая Йедда?

– Томлинова жена, мать Кадмона. Я когда-то имел дурость служить у них. Она меня узнала. Погоди-ка!

Стрела в плече ходила слишком свободно. Ахим быстро понял, что она только распорола кожу и мясо, но не задела мышц, а застряла непосредственно в шубе. Тогда он изловчился и, ухватившись за торчащее наружу остриё, вынул её с другого конца раны.

– С этим, кажется, порядок… Есть другой вход в башню?

– Есть, но он обычно закрыт. Так это не Фокдан?

– Неужто он так тебя напугал, сынок? – не сдержался Ахим и пожалел о сказанном.

Обида вперемешку с пережитым страхом придала Норлану решимости, и эта решимость в свою очередь оказалась направленной на единственного свидетеля его былого позора. Юноша что было сил ударил старика ребром ладони по раненому плечу, а кулаком залепил в скулу. Правда, на нём были мягкие рукавицы, так что второй удар получился не таким жёстким, как хотелось. Ахим стукнулся головой о стену и как будто затих, но когда Норлан попытался для верности долбануть его кулаком ещё раз и размахнулся, откуда-то снизу вылетела обутая в тяжелый походный сапог нога, угодив юноше пыром в открытый пах. С немым охом согнувшись пополам, Норлан, рухнул на освободившееся место возле стены, а Ахим тем временем вскочил на ноги и, не долго думая, метнул свой топорик в сбегавшихся на шум драки стражников. Вероятно, метнул метко, потому что кто-то издал крик боли, а остальные замешкались от неожиданности, что бывает всегда даже с подготовленными людьми, если оказать им должное сопротивление, когда они меньше всего к тому готовы, полагаясь на свои преимущества в вооружении и численности.

Нагнув голову, Ахим тараном ринулся обратно в башню. Как он и предполагал, проход ему преградило чьё-то массивное тело. Началась охота, мелькнула в мозгу азартная мысль, и в следующее мгновение он снёс неустойчивую преграду здоровым плечом.

Живой снаряд устремился дальше, вниз по лестнице, а Гаррон остался сидеть на каменной ступени, отчаянно хватая ртом недоступный пока воздух.

– Куда он тебя? – слетел откуда-то сверху Дэки с арбалетом наперевес. – Ушёл?

Гаррон кивнул и попытался подняться. Надо же было так опростоволоситься и именно сегодня не надеть нагрудник! Да, они собирались в страшной спешке, да, Рэй жутко всех торопил, но если бы он послушался Дэки, который говорил, что наручников и наножников мало, сейчас кое-кто лежал бы тут с разбитым лбом, а не удирал с проворностью зайца.

– Догоняй его!..

Дэки бросил незадачливому приятелю арбалет и припустил вниз, пытаясь по возможности перепрыгивать через одну-две ступеньки.

Может, не стоило арбалет оставлять, сразу же подумал он, однако сообразил, что нет, всё правильно: раз уж он не сумел поразить цель с первого выстрела, когда ему никто не мешал, выпустить стрелу на бегу так, чтобы попасть и при этом не задеть никого постороннего, у него вряд ли получится.

Дэки выскочил во двор, который к тому моменту успел понемногу опустеть, и сразу устремился к воротам. Беглец не мог их миновать, если хотел спастись.

– Кто-нибудь сейчас выбегал? – набросился он на охрану.

– Насквозь что ли? – прозвучал насмешливый ответ.

Ворота и в самом деле были закрыты. Значит, беглец не так глуп. Или не так проворен. Отсиживается где-нибудь во дворе, благо темень и факелы, отбрасывающие густые тени, прекрасно способствуют игре в прятки. Где же он?

Велев озадаченной охране никого не выпускать, Дэки решительно отправился шарить по укромным углам, коих поблизости было не так уж много.

Он обыскал всё. Заглянул всюду, где мог притаиться человек, обладающий ростом и весом, не бесплотный призрак. Беглеца нигде не было. Не под землю же он провалился!

Лошади на привязи наблюдали за ним с интересом. Конюхи внятного ответа дать не смогли. Сказали, что ничего не слышали. При чём тут «слышали»? Ну да, и ничего не видели. Ослы! Дэки всегда считал, что виггером может стать только человек недалёкий. Не лучшее время и место убеждаться в своей правоте…

Он в который раз оглянулся на Меген’тор. Вход в башню отстоял от земли примерно на высоту человеческого роста. К нему вела пристроенная деревянная лестница с небольшой платформой. В случае необходимости лестницу можно было быстро разобрать или поджечь, чтобы усложнить неприятелю проникновение внутрь. Дэки представил себя выбегающим из башни и впопыхах бросающимся к воротам. Лучшее место, чтобы спрятаться в подобном случае, – под лестницей. Но он там уже смотрел. Значит…

Дэки взбежал по ступеням обратно и осторожно приблизился к дверному проёму за полуприкрытой дверью. Из оружия у него при себе был короткий меч, которым он за время обучения у Ротрама навострился владеть довольно сносно. Держа его теперь у правого бедра и выставив перед собой на всякий случай левую руку, Дэки прислушался и резко шагнул за темный порог.

Его встретил короткий удар в лицо, сопровождавшийся рывком за руку и резкой болью, от которой он со звоном выронил меч.

Беглец простейшим образом обманул его: спрятался за лестницей, а когда он пробежал мимо и говорил с охраной у ворот, забрался обратно и всё это время поджидал внутри башни. Неужели он меня сейчас вот так глупо убьёт? Тэвил…

Противник как будто чувствовал, что физическая сила на стороне Дэки, и действовал быстро, не ввязываясь в борьбу.

Ещё несколько ударов, пришедшихся в надетые с утра доспехи и потому не причинившие большого урона, наконец, последний, расчетливый, точно в незащищенный пах, и Дэки крючится на полу, стараясь неразгибающейся рукой дотянуться до меча. Он видит, как меч подбирает тот, другой, чувствует на шее холодную остроту лезвия и слышит над собой вкрадчивый голос, спрашивающий:

– Кто тебя послал, сынок?

Если убьёт, то не сразу. Тогда можно попробовать…

Дэки извернулся под навалившимся на него не очень тяжелым весом и, не глядя, ударил локтем назад и вверх, туда, где должна была находится голова говорившего. Локоть никакой преграды не встретил, зато это необдуманное действие обернулось болезненным тычком под мышку и предупреждением:

– Не рыпайся!

– Что тебе надо?..

– Я уже задал вопрос. Кто тебя послал?

– Рэй.

– Кто такой этот Рэй?

– Мой учитель.

– Зачем?

– Не знаю. Сказал, тебя нужно убить.

– Так просто? А если бы он велел тебе спрыгнуть с Меген’тора – спрыгнул бы тоже?

Дэки промолчал.

– Это его я завалил на лестнице?

– Нет, это Гаррон.

– Твой приятель? Почему он не спускается?

– Не знаю.

– Может быть, ты знаешь, почему я не убиваю тебя?

– Нет…

– Потому что я не слушаюсь тех приказов, которых не понимаю. Уверен, что и твой Гаррон сейчас мается где-нибудь там, наверху, осознав, что опростоволосился не тогда, когда дал мне уйти, а когда попытался остановить. Как тебя зовут?

– Дэки.

– Простоватое имя для обитателя замка. Ты явно не отсюда.

Вес противника не стал тяжелее, а кончик его собственного меча колол шею не глубже прежнего, однако желание сопротивляться незаметно прошло.

– Да, нас сюда послали.

– Кто послал? Рэй?

– Нет, он нас привёл. Послал нас Ротрам.

– Что? Не понял… – Голос замешкался, подбирая подходящее слово. – Ты знаком с Ротрамом? С тем, что торгует оружием?

– Да. Мы бойцы из его виггер’гарда.

– Что ещё за «обитель воинов»?

– Мы там готовились к боям за «кровь героев»…

– Тэвил… – Голос замолчал. Когда снова ожил, Дэки с изумлением уловил в нём неподходящую весёлость: – Эдак и я бы, похоже, мог там что-нибудь ценное выиграть. Не доучился ты, сынок.

– Что тебе надо?

– Чтобы ты меня не выслеживал и мне не мешал. А лучше бы помог, тем более раз тут не один. Когда вы пришли?

– Сегодня, когда всё началось.

– Йедду знаешь?

– Не слышал.

– Верю. Но вот Рэй твой, полагаю, знает. Потому что только она могла приказать ему расправиться со мной. Можно сказать, что я здесь из-за неё. Она – главное зло, которое живёт в Меген’торе. Точнее говоря, в Вайла’туне. Хуже даже, чем те люди, которые сидят сейчас в тронной зале и улыбаются нашим новым воеводам. Но Ротрам – как он мог оказаться втянутым во всё это? Я знавал его с лучшей стороны, какая только может быть у бывшего фолдита, вкусившего радостей от обладания деньгами. – Дэки между тем перестал чувствовать уколы лезвия. – Если я тебя сейчас отпущу, что ты будешь делать?

– Я? – А, в самом деле, что? Вернуться к Рэю и соврать, что беглец пойман и убит? Узнать у него насчёт какой-то там Йедды? Разыскать Гаррона и спросить его совета? – А что тебе нужно, чтобы я сделал?

Ахим отдёрнул руку с мечом и одним рывком поднялся на ноги. Парень мощный, может и задеть ненароком. Зла, вроде, на первый взгляд нет, но есть чувство долга, которое может сыграть с ними обоими нехорошую шутку. Лучше держать его накоротке.

– Вставай.

Да, кряжистый, плечистый. Дышит легко. Не устал. Но смотрит с опаской, насторожено. Это хорошо.

– Топор я свой в твоих дружков швырнул, так что меч я тебе пока не отдам, сынок. На всякий случай.

– Не отдавай, если не хочешь… Послушай, а мне тебя что, отцом что ли прикажешь называть?

– Называй, если нравится. Ты, я вижу, не совсем ещё этими тварями испорчен. Давай по душам поговорим, пока времени чуток есть.

Вот те раз, думал между тем Дэки, примеряясь к недавнему противнику, так легко расправившемуся с ним да ещё при раненом плече, которое явно кровоточило. Это против кого ж меня Рэй выставил? Старичок старичком, только глаза какие-то волчьи, бесцветные и недобрые. Такой и укусить может, недорого возьмёт.

– Я сюда не по своей воле пришёл, – продолжал Ахим, прислушиваясь к звукам на лестнице. – Ты сам, небось, видел, кто сюда пожаловал. Когда они уйдут, судьба нашего с тобой Вайла’туна будет предрешена. Кроме Йедды, тут ещё немало таких, кому пришельцы милее своих. Не по пути нам с ними, совсем не по пути. Если сейчас слабину дадим, не собрать нам потом костей. Сколько вас тут с Ротрамом таких, как ты?

– Мы не с Ротрамом. Он сам дома остался, а сюда с Рэем человек семь-восемь пришло, включая меня.

– Зачем? Чем вы тут занимаетесь?

– Я пока не понял, – признался Дэки, вспоминая события уходящего дня. – Похоже, своих же разнимать. Тут один из бывших воевод руки было распустил, так мы его выдворили на все четыре стороны. Гийсом зовут, мальчишка совсем, зазнавшийся. Не слыхал?

– Любопытно. Могу тебе на это сказать, что твой «мальчишка», чтобы этим воеводой стать, отца родного кинжалом прирезал, когда тот раненым лежал. Чуешь теперь, кто тут распоряжается?

– Правда что ль?..

– Его отца Демвером звали.

– Это который предатель вроде?

– То-то и оно, что «вроде». Если бы ему удалось осуществить то, что некоторые называют «предательством», сейчас ни один чужак, каким бы великаном он ни был, не посмел бы к нам сунуться. Потому что всем стало бы ясно, что те шеважа, с которыми мы сколько уже воюем, вовсе нам не враги. Они – это мы, только изгнанные отсюда в Пограничье много зим тому назад. Эй! Что ты на меня так смотришь? Не догадывался? В том-то и дело… Нам всё это время не сражаться, а дружить надо было. И не по избам сидеть, а вокруг почаще оглядываться. Ты на башню ещё не поднимался, не смотрел на ту сторону Бехемы? Думаешь, там жизни нет? Думаешь, мы одни такие в Торлоне завелись? Потому, что ты именно так думаешь, нас и сдают всяким пришлым всадникам, которые, кстати, как и ты, слушаются исключительно своих наставников да воевод и напрочь разучились мыслить самостоятельно. А разговоры ведут над нашими головами те, кто умеет это делать лучше нас, кто никогда друг с другом не терял связи, кормя нас всех побасенками о ненужности никуда ездить, чего-то искать, о страшной непреодолимой Бехеме, о гиблом Мёртвом Болоте, о важности эделей и ещё о куче всякой дряни, которая жива до сих пор лишь потому, что мы в неё верим. Как стадо баранов, с которым один пастух может справляться с помощью одной собаки. И не потому, что собака так страшна, а потому что мы её боимся.

Дэки не понимал всего, что старик ему говорит, однако каким-то внутренним чувством осознавал, что тот, наверное, прав. Вот только к чему это его обязывало?

– Если бы ты увидел рожу Йедды, ты бы уже не задавал мне вопросов, – продолжал Ахим, удивляясь тому, что их до сих пор не хватились. – Вылитая Квалу. Совища. Если разобраться, ничего человеческого в ней нет. Будто кусков от разных людей, самых отвратительных кусков понабрали и слепили одно чудище. Так, собственно, и было. На то её и ей подобных «тварями» следует называть. Потому что их не создали, а сотворили. И выпустили в мир, чтобы нас всеми способами изводить. Повелительница смерти! Стыдоба, до чего мы в нашей глупости дошли! Если теперь их подчистую не уничтожим, не будет нам житья, ни здесь, ни в Пограничье, ни там, откуда эти незваные гости пожаловали. – И добавил, заметив, что слушатель не до конца улавливает мысль. – Всю жизнь от фра’ниманов не набегаешься. Завтра они и к фолдитам в туны придут. Они ведь той же закваски, тварной. Носы свои длинные суют в чужое, до нищеты людей доводят, не брезгуют всем, что плохо лежит, за малолетками охотятся, девиц развращают, юношей в соблазны вводят. Хорошо, если ты с этим пока не сталкивался. У нас тут уже не такие песни поют.

– Я думал об этом, – неожиданно для самого себя сознался Дэки. – У меня была когда-то девушка знакомая, которая, как мне потом рассказывали, сошлась с одним таким, так её, говорят, через некоторое время возле рыночной площади видели, где она себя продавала. Сам я её больше не встречал.

– А с фра’ниманом что?

– А что с ним? Я его как-то подстерёг да по-свойски поговорил. За это убийство меня прямёхонько в каркер упекли. Думал, там и останусь до конца своих дней, да только Ротрам меня выудил оттуда, и я теперь его человек.

– Интересно… Поможешь мне?

– Против своих я не пойду, – без обиняков заявил Дэки.

– А со своими?

– Что ты задумал, странный старик?

Ахим усмехнулся и протянул собеседнику его меч.

– Возьмёшь меня в плен, а там посмотрим.

– Чего?!

– Возьмёшь меня в плен, а там посмотрим, говорю. Риск велик, но не настолько, чтобы не попробовать.

– Тебя ж укокошат. Не я, так другие найдутся.

– Очень может быть. Но я достаточно пожил своё и теперь хочу пользу другим приносить посильную. За стенами замка сейчас будет слишком много всего твориться, чтобы за всем уследить. А тут – самое оно. Глядишь, отрубим змеюке её лупоглазую голову. Потом кто-нибудь добрым словом вспомнит. Давай, вяжи мне руки.

Дэки засомневался, однако послушно распоясался и от души связал старику кисти плотной кожаной лентой. Впереди, не за спиной. Мол, так получилось. Конец пояса намотал себе на кулак и повёл обратно, вверх по лестнице.

– Что за человек твой Рэй? – поинтересовался Ахим, специально сбивая себе дыхание, чтобы выглядеть запыхавшимся и уставшим.

– Правильный, – отозвался Дэки, думая о своём. – Себе на уме, но дело знает.

– Погоди-ка, уж не тот ли это Рэй, которого я давным-давно знавал ещё фултумом? Лысый такой.

– Видать, он самый. Лысый. И в фултумах, слышал, ходил. Ты тут всех что ли знаешь?

– Старость – она ведь нам не просто так даётся. Пока старишься, чего только ни повидаешь и ни передумаешь. Вот я теперь и пожинаю плоды. Тебя как звать?

– Дэки.

– А меня Ахимом. Вот и познакомились. Веди меня прямиком к Рэю. Он ваш голова, ему и решать. Твоего тут теперь мало осталось.

– Чего-то ты долго, братец, – раздался сверху обрадованный голос Гаррона. – Удачно?

– Удачнее не бывает. А ты почему за мной не побежал. Струсил?

– Да он, понимаешь, так меня уделал, что мне по большому захотелось. – Гаррон хохотнул, вспоминая свои ощущения. – Пришлось на стену идти. Надеюсь, ни на кого не попал. Постой, ты что, не убил его?!

– Да вот в плен взял. По-моему, так лучше. К Рэю отведём, и пусть тот сам поступает, как знает. Не наше это дело.

Гаррон в упор посмотрел на Ахима. Было видно, что он готов надлежащим образом отомстить за полученный удар и его последствия, однако руки противника были сейчас связаны, и это заставило Гаррона отказаться от справедливой мести.

– Ты у меня побегаешь! – только и сказал он сквозь зубы.

Они взошли на тот этаж башни, где размещался гарнизон, и пошли по коротким изгибам запутанного коридора, пролегавшего между большими и малыми комнатами за тяжёлыми дубовыми дверями, каких нынче уже не делали. Всё тут дышало солидностью и спокойствием, что очень нравилось Дэки, свыкшемуся с распахнутой жизнью бойцов в поместье Ротрама. Здесь под ними располагался кухонный этаж с жаркими печами, так что в комнатах можно было не только отдохнуть, но и забыть на время об окружавшей башню зимней стуже.

Несмотря на довольно позднее время, никто из обитателей не спешил укладываться. Все знали о том, что происходит наверху, в тронной зале, и ждали результатов переговоров. Дэки молча протискивался между заграждавшими коридор воинами. Гаррон то и дело подталкивал Ахима в спину. Разговоры велись о последствиях утренней схватки, собственном в ней участии, как правило, весьма героическом, об очевидной мощи врага и о том, чем встретит их будущее утро. Дэки тут никого не знал и деловито шёл туда, где им с товарищами выделили две просторные комнаты.

– Где Рэй? – уточнил он у первого же встреченного знакомого, которым оказался Эгимон, как всегда задумчивый и отстранённый.

– Не попадался. Кого привёл?

– Много будешь знать…

– Да пошёл ты!

Они вошли в комнату, в которой на трёх из шести кроватей сидело четверо разношёрстных вояк, показавшихся Ахиму неуместно угрюмыми. Парни явно чувствовали себя здесь не в своей тарелке. Что определёно к лучшему. Только один из них, кудрявый и светловолосый, с почти детским выражением лица, лишь едва заметно тронутого рыжеватой бородой, выглядел оживлённым и довольным жизнью. На вопрос Дэки он раньше остальных ответил, что Рэя куда-то вызвали.

– Подождём, – оглянулся Дэки на пленника.

Ахим равнодушно сел прямо на тепловатый пол.

– Если это тот, кого Рэй велел вам прикончить, ему тут не место, – без обиняков заметил Логен. – Тем более пленному.

– У тебя есть что-нибудь острое? – поинтересовался в ответ Дэки.

– Конечно.

– Так воткни ему в пузо, и дело с концом. Шеважа так с нашими пленными частенько поступают. Ну, чего ждёшь?

Логен буркнул что-то себе под нос и отвернулся. Больше желающих дать Дэки совет не нашлось.

– Ты кто такой? – подсел поближе к Ахиму не утративший разговорчивости Авит. – Почему против нас пошёл?

– Кто тебе сказал? – испытующе посмотрел на юношу старик, что-то заметил и добавил: – Если я против кого что и имею, так это разве что фра’ниманы. Вот на кого я бы поохотился.

Дэки поразился, как Ахиму удалось угадать слабое место Авита. Ведь у того со сборщиками гафола были свои счёты. Вернее, с одним, к которому прошлой зимой ушла его возлюбленная. Он увидел, как Авит меняется в лице и растерянно оглядывается на товарищей, ища поддержки. Растерянность сменилась негодованием, и в конце концов Авит вернул укоризненный взгляд Дэки.

– Мы что, уже промеж себя воюем?

Когда в комнату зашёл раздосадованный Рэй, он обнаружил пленника сидящим в кругу новых знакомых. О том, что это пленник, напоминали лишь по-прежнему связанные руки, которыми тот, улыбаясь, поправлял давно не стриженую седую бородёнку. Взгляд, брошенный им на Рэя, был каким-то извиняющимся и заставлял позабыть только что произошедший разговор со Скелли в присутствии разъяренной вдовы Томлина.

– Рэй, сколько зим!

Рэй непроизвольно выхватил меч. События уходящего дня довели его до того опасного состояния, когда любая мелочь могла показаться причиной достойной скандала и пристрастного разбирательства. Только что он слышал настоятельные увещевания о том, какой опасности подвергается Вайла’тун из-за предателей всех мастей, примером которым послужил недавний случай с Демвером; что Рэй и его люди призваны положить конец вражеским проискам внутри замка; что воля убитой горем утраты Йедды так же важна, как распоряжения самого Скелли, имевшего на этот счёт определённую договорённость с Ротрамом; и что отныне Рэй должен лично отвечать перед ними обоими за своих людей и быть готовым встать на защиту их правящих особ в любое время дня и ночи. Ради этого разговора Скелли, оказывается, даже покинул тронную залу и дожидавшихся его там переговорщиков. И вот Рэй, сбитый с толку навалившимися на него обязанностями и раздражённый тем тоном, которым они были ему изложены, возвращается к единомышленникам, и что же он видит? Жалкий предатель и беглец жив-здоров, а посланные покончить с ним Гаррон и Дэки лишь виновато переглядываются, продолжая молчать.

– Вы что, совсем сдурели?! – взорвался Рэй, потрясая мечом. – Я только что поручался за вас, а вы… Дэки, ты ослушался знаешь кого?

– Нас больше, – поднялся с кровати Валбур, загораживая собой и пленника, и товарищей. – И мы бойцы для «крови героев», а не тупые наёмники, чтобы слепо рубить тех, на кого нам укажут. Поговори с ним, Рэй, и ты сам всё поймёшь.

– Поговорить? С ним?

– Меня зовут Ахим, – сказал пленник, выглядывая из-за спины Валбура и открыто смотря снизу-вверх на сердитого человека с мечом. – Вижу, ты меня успел позабыть, Рэй. Не помнишь, как однажды один свер помог тебе избежать гибели в Пограничье, когда тебя подняли сонного по тревоге, а ты забыл всё оружие, кроме копья? Его тебе перешибли, и ты остался в окружении троих или четверых дикарей с двумя щепками в руках. Я вот не забыл. Как и те раны, что получил в том бою, после чего меня списали со щитов, и я зажил жизнью простого фолдита. Хорошей, надо сказать, жизнью, праведной, совсем не предательской.

Пленник замолчал. Рэй остался стоять, сжимая рукоятку меча.

Валбур посмотрел на него исподлобья и успокоено отступил в сторону. Он успел достаточно изучить характер Рэя, чтобы видеть, когда тот по-настоящему взбешён, а когда перегорает, оставляя на лице маску показной злости лишь для самозащиты.

– Ахим?! – Бывший фултум глядел на старика во все глаза. – Тебя разве звали Ахим?

Тот пожал плечами и улыбнулся.

Рэй прекрасно помнил тот ужасающий бой в лесу, после дождя, когда накануне они, тогда ещё совсем молодые новобранцы, отправившиеся на своё первое задание, перебрали лишку и были застигнуты большим отрядом шеважа врасплох. Рэй не только оказался отрезанным от вверенного ему свера, но и сам крайне неудачно действовал копьем, за что поплатился и уже отчаянно прощался с так и не начавшейся толком жизнью, когда другой свер, оказавшийся поблизости и заметивший его бедственное положение, отвлёк сразу двоих дикарей на себя, расправился с ними, а потом вернулся за третьим и снёс ему голову как раз в тот момент, когда тот замахивался для решающего удара дубиной по распростёртому в грязи Рэю. Тэвил, он ведь тогда даже не удосужился узнать имени своего спасителя, скрытого под исцарапанным шлемом!

– Видок у тебя был точно такой же, как и сейчас, – заметил Ахим и протянул собеседнику связанные руки. – Ну, так что, перерубишь или зарубишь?

– Развяжите его, – сказал Рэй, ощущая, будто говорит помимо своей воли.

Только что он не знал, как себя вести и на ком выместить злость, и вот уже весь недавний разговор со Скелли кажется ему никчёмным трёпом, как если бы он был только его свидетелем, а не главным действующим лицом. Какое отношение имели к нему тот тщедушный паук и та расфуфыренная жаба, когда единственные люди, мнением которых он всегда дорожил, были тут, перед ним, молчаливые и чего-то ждущие.

– Крок ещё остался?

Лица воинов посветлели. Авит переглянулся с Валбуром и взял со старенького столика у стены кувшин и кружку. Налил больше половины.

– Хватит. – Рэй подхватил кружку и залпом осушил. – Зато теперь я точно знаю одно, – сказал он, облизываясь и указывая кружкой на пленника, с рук которого Дэки уже стащил свой пояс, – наши дела – хуже некуда.

– Похоже, тебя на этот счёт неплохо накрутили, – предположил Ахим, протягивая Рэю покрасневшую руку для пожатия. – Полагаю, с тобой говорил Скелли.

– Он самый…

– Йедда там была?

– Откуда ты знаешь?!

Вместо ответа Ахим похлопал Рэя по плечу.

– Я даже могу предположить, чем они тебя стращали. Взывали, небось, к твоей совести и ругали предателей вроде меня, которые мешают им жить и править Вайла’туном. Угадал?

– Есть такое.

– Эта Йедда и есть Квалу, – поделился своим недавним открытием Авит, отбирая у Рэя кружку. – Ахим нам тут всякого понарассказал. Она и ей подобные с этими разноцветными заодно. Они-то самые настоящие предатели и есть. И Скелли этот твой. Как вспомню его, так вздрогну.

– Погоди пока дрожать, – прервал его Гаррон. – Мы пока ещё ничего наверняка не знаем.

Вероятно, он до сих пор не мог простить Ахиму удара в поддых.

– За что она на тебя так взъелась? – Рэй хотел было по привычке отвести Ахима в сторону, однако увидел внимательные лица остальных и решил хотя бы сегодня не играть во всезнающего мастера и учителя. – Подозреваю, что ты ей крепко насолил.

– До недавних пор я служил у её покойного муженька сторожем. А потом всё бросил и переметнулся к фолдитам. Тэрла помнишь?

– Кто ж его не помнит? Будь он ростом со свою славу, быть ему великаном. Так ты с ним пришёл?

– Почти. Он с остальным народом стоит, всё приказов ждёт. А я, как видишь, решил кое-кого тут проведать.

– Если тебя найдут, нам всем несдобровать. Я на сей счёт очень вразумительные указания получил. И сдаётся мне, что эта твоя красавица чернявая обижена на тебя вовсе не за то, что ты с поста удрал.

– Может, ревнует? – хохотнул Дэки.

– Она ж теперь свободна, – подхватил Авит.

– Раньше я думал, – с улыбкой пропустил их замечания мимо ушей Ахим, – что после Ракли здесь всем заправляет Томлин со своими богатыми дружками. Думаю, я ошибался. Йедда была умнее, и пряталась за спиной мужа. Сейчас она переживает, потому что осталась без привычного прикрытия. Не знаю пока, в каких она отношениях с главным писарем, но предполагаю, что в тесных. Со Скелли они во многом схожи. Тот тоже раньше сидел тихо и не высовывался. А теперь ему приходится играть в открытую. Ты их обоих только что видел, Рэй. Кто, по-твоему, ведёт себя более независимо?

– Трудно сказать. Один другого стоит. Тётка, точно, хитрая. Смотрит на одно, видит другое, говорит третье, думает четвёртое.

– Хорошо подмечено.

– Я вот только никак не возьму в толк, что нам с тобой делать. Ребята мои – вот они почти все тут – тебя не выдадут, но не сможем же мы вечно тебя прятать. Да и Йедде этой мне какой-то ответ вразумительной скоро придётся давать. Либо мы тебя поймали, либо убили, либо упустили. Она наверняка сама всё разузнает и выяснит у привратников, что ты никуда не уходил. Худо будет.

– Уйти мы отсюда тоже по своему желанию не очень-то можем, – добавил Дэки. – Тогда мы подведём Ротрама.

– Я правильно понял, – встрепенулся Ахим, – что вас в услужение Скелли отдал именно он, Ротрам?

– Считай, что так, – подтвердил Рэй. – Не в услужение, но на службу. Зад его тощий прикрывать. Как я разумею, они давно на эту тему между собой договорились. Скелли обещал содействие в ответ на помощь. Он ведь местным воякам не доверяет. А мы, типа, свои, прикормленные.

– И ты всё это знал и молчал? – поразился Валбур, выражая мнение впервые узнавших правду друзей.

– А что я, по-вашему, должен был делать? Может, вас сюда кто на аркане затащил? Мы – бойцы. Мы все по-своему обязаны Ротраму. Надеюсь, нам нравится то, чем мы занимаемся. И если получилось так, что в отсутствие других задач нам поручили именно эту, мы что, должны воротить нос?

– Ну, я-то согласился на неё по своим соображениям, – возразил Валбур. – Мне давно хотелось к этому Скелли поближе быть.

– С чего такая любовь? – Ахим почувствовал в словах хмурого фолдита скрытую угрозу.

– Долгая история.

– Из-за девушки?

Скулы Валбура покраснели, но он промолчал. Догадливость Ахима уже должна была перестать кого-либо удивлять.

– Мы не должны уходить, – сказал Дэки. – И не должны подвергать опасности нашего доброго гостя. – Он кивнул Ахиму. – В этом случае у нас есть только один выход: оставить его среди нас. Ведь только ты, Рэй, знаешь, сколько нас пришло сюда. Одним больше, одним меньше – кому какая разница. Главное для него – не попадаться на глаза подружке Скелли.

– Она ему не подружка, – уточнил Рэй. – И нам… мне скоро придётся ей что-то сказать насчёт беглеца, которого она велела прикончить. Уж она-то об этом не забудет. Сомневаюсь, что он сможет беспрепятственно жить у неё под носом. С нас будет спрос. И я не знаю, как этого избежать. Чему ты улыбаешься, Бокинфал?

Длинноволосый парень с хитрым прищуром серых раскосых глаз, до сих пор хранивший молчание, ответил:

– Потому что я, кажется, придумал способ и волков накормить, и овец сберечь.

– Кто бы сомневался…

– Сейчас уже ночь, и всё можно сделать довольно быстро и незаметно. Ведь этой вашей Йедде нужен труп? Она его получит. К сожалению, этого добра сейчас завались. Достаточно спуститься на ристалище и хорошенько поискать среди убитых. В смысле, поискать кого-нибудь, кто бы был похож на тебя, Ахим, по возрасту, ну, и так, внешне. А потом доставить его сюда и предъявить бабёнке. Пусть успокоится.

– Она не успокоится, – вздохнул Ахим. – Раз она меня умудрилась на стене узнать, то подмену сразу же раскусит.

Обрадовавшиеся было ловкому выходу из затруднительного положения бойцы пригорюнились. Кроме Валбура. Тот уловил мысль приятеля и почувствовал, что у неё должно быть продолжение.

– Постойте, – сказал он, оглядываясь на закрытую дверь и убеждаясь, что никто посторонний их не слышит. – Но ведь вы напали на Ахима, когда он был на стене. Он бросился в бегство, и кто усомниться в том, что он, например, впопыхах сорвался и упал. При падении изуродовал лицо. До неузнаваемости. А Дэки и Гаррон потому так долго и не возвращались, что искали его внизу. Придется подпортить чей-то труп, но дело благое, можно попробовать.

– Смышлёные у тебя ребята, Рэй! – Ахим перестал растирать затёкшие руки, встал с кровати и прошёлся по комнате. – А что, если сделать ещё проще? Может, я перевалился через стену и свалился в Бехему. Тогда уж меня точно никто не найдёт.

– Так хуже, – отозвался Бокинфал. – Труп снимет все вопросы. Его отсутствие – породит новые. Я бы не мелочился. Кроме того, Валбур прав: его план объясняет ещё и то, почему никто не пробегал через посты у ворот. Хорошая идея. Рэй, слово за тобой.

– Дэки! Гаррон! Ступайте вниз! Я согласен. Давайте доведём это неприятное дело до конца. Найдите среди убитых, за кем не пришли родственники, какого-нибудь старика и тащите сюда. Если с лицом у него всё в порядке, что ж, вам придется его приукрасить.

– Кости ломать? – уточнил, вставая, Гаррон.

– Не понял.

– Кости ломать? Он же вроде как со стены должен упасть…

– Пожалуй, я схожу с ними, – вздохнул Бокинфал.

– Есть ещё одна загвоздка, – спохватился Ахим ко всеобщему неудовольствию. – Когда вы открыли по мне стрельбу, со мной был некто Норлан, сын Тивана. Я довольно надёжно его отрубил, но он уже, небось, очухался и может вспомнить, что ни с какой стены я не падал, а сбежал вниз по лестнице.

– Пока я ждал вас с Дэки и… справлял нужду, – призадумался вслух Гаррон, – какой-то парень, действительно, стонал от боли. Думаю, ему было так плохо, что он даже меня не замечал. Он исчез, когда я… закончил. Мы могли прогнать Ахима мимо него в обратном направлении, из башни на стену, и он никогда этого не вспомнит. Полагаю, он будет только рад узнать, что отомщен, и что беглец благополучно разбился.

– Хорошо, пусть так и будет. Идите. На воротах всем объясняйте, что кто-то сорвался со стены, и вам нужно его найти. Пусть об этом побольше народу знает.

– Разберёмся, – заверил Рэя Дэки. – Вы, главное, Эгимона подговорите.

– Эгимона? Зачем это?

– Он видел, как мы Ахима сюда вели. По пути встретился. Может ненароком болтануть лишнего.

– Понял. Молодец, что подсказал. Давайте, двигайте, да поживее. Мы тут как-нибудь разберёмся.

– Так я с ними? – напомнил свою просьбу Бокинфал.

– Только постарайтесь сделать всё как можно быстрее. Авит, а ты пока сходи в нашу вторую комнату и всех, кого там застанешь, зови сюда. А то разбрелись, понимаешь, как мальчишки в соседском огороде! Надо согласовать наши головы.

Раньше говорили «согласовать наши души», подумал Ахим, глядя вслед троим бойцам, посланным за его трупом. Теперь про души уже никто почти не вспоминает. Голова, выходит, всем управляет. Как бы не так! Если бы одна голова, как же, сидел бы я сейчас среди вас, а вы бы искали наилучший способ меня спасти! Нет, братцы, голова – это так, насадка на плечи. Остриё в стреле важно, но ещё важнее – оперенье.

Примерно те же мысли донимали Бокинфала, когда он шёл по коридору следом за обоими приятелями. Он думал об Ахиме и о том, как безвестному старику удалось так быстро поставить всех на свою сторону. Даже Рэя. Когда он заговорил об ибри и их коварных происках, возникло ощущение, будто он упоминает то, о чём каждому было давно известно, просто никто никогда не называл вещи своими именами да ещё вслух. Наверное, просто ему хотелось верить. Или он каким-то образом умел через правильные слова воздействовать на собеседников. Он ни на чём не настаивал, когда говорил, давая каждому возможность примерить услышанное на себя и поверить или отказаться. Поверили все. Сам Бокинфал не смог стряхнуть этих чар, вспомнив какие-то намёки, о которых читал в старинных рукописях давным-давно, ещё в бытность писарем. Теперь, в коридоре, окруженный чужими людьми, он видел перед собой образ Ахима не так отчётливо и попытался усомниться в его правоте. Зачем мы спасаем его? В благодарность за давнее спасение Рэя? Как и чем он может нам помочь? Дэки с Гарроном не лучшие бойцы, так что нет ничего удивительного в том, что он одолел их по очереди. Конечно, лишние умелые руки нам не помешают, но мы можем никогда не узнать, что скрывается у него в рукавах…

Придя к выводу, что нужно держать ухо востро, Бокинфал начал спускаться по крутой лестнице, изучая разрастающуюся проплешину на макушке Гаррона. Гаррон был настолько выше остальных, что в обычное время она оставалась для всех незаметной. Надо ж было куда забраться, чтобы обнаружить его маленькую тайну.

– Тебе идёт, – сказал Бокинфал, придерживая у бедра ножны, чтобы те не бились концом о каменные ступени.

– Ты мне?

– Ага. Смотри, не застуди. Капюшончиком бы прикрыл.

– Чего?

– Ладно. Забудь.

– Э, ты давай, договаривай!

Гаррон хотел было развернуться и выяснить, что же именно имеет в виду Бокинфал, но тут снизу им навстречу вышли из-за поворота лестницы трое, так что пришлось сторониться. Поднимавшиеся тяжело дышали, однако шли торопливо, собрано, ни на кого не обращая внимания, словно находящаяся где-то высоко цель была для них сейчас именно что превыше всего.

Первым шёл довольно хлипкого вида мужичок, но шёл легко, будто проделывал этот путь не один десяток раз на дню, и мог бы, вероятно, идти ещё быстрее, если бы ему ни приходилось сдерживать себя, чтобы дожидаться идущую следом пожилую женщину, которая то и дело опиралась рукой о стену и тяжело выдыхала. При этом она смотрела вверх и виновато улыбалась Бокинфалу красивыми голубыми глазами. Совершенно седые волосы её были заплетены в длинную тугую косу, отчего невольно создавалось впечатление, будто прожитые зимы сказались не столько на ней самой, сколько на присущем ей цвете. Когда она устало проходила мимо, Бокинфал отметил, какая она чистенькая и опрятная, и как приятно от неё пахнет, совсем не так, как от пренебрегающих водой обычных старушек.

Последней поднималась глазастая девочка, тоже светловолосая, с забавно вздёрнутым носиком, усыпанным веснушками, и с необыкновенно выразительными бровями, одну из которых пересекал маленьких шрамик. Ещё Бокинфал с восторгом отметил приоткрытый ротик с поджатыми губками и нежный румянец на белоснежной коже этой кукольной мордашки. Юная незнакомка подарила ему приветливый взгляд и продолжила своё нелёгкое восхождение. Если бы он умел читать чужие мысли, то, несомненно, удивился бы тому, что таила в себе эта хорошенькая головка…

Какого Тэвила он на меня так вылупился, думала девочка, чувствуя взгляд длинноволосого парня, устремлённый теперь снизу-вверх на её напряжённые от усталости ноги, обтянутые удобными меховыми штанишками. Им тут что, совсем нечем заняться? Неужели все они настолько одинаковые? Интересно, что бы сказала Олета, окажись она тут на моём месте? Наверняка нашла бы способ показать этому волосатику больше, чем просто свой крепкий задик.

– Пенни, как ты, дитя моё? – снова остановилась выбившаяся из сил женщина. Она делала это уже не первый раз, скрывая за заботливым вопросом собственное желание устроить короткую передышку.

– Всё хорошо, Руна, идите, осталось совсем чуть-чуть.

– Арли, как вы живёте на такой высоте? – продолжала женщина, не трогаясь с места.

Их провожатый развернулся, сел на ступеньку и развёл руками.

– Я посыльный. Это моя работа. Да и живу я вообще-то не тут. Давайте продолжать, мати Руна. Ваша Пенни права, до тронной залы нам осталось совсем немного.

– Рада это слышать. Кстати, Арли, если бы не она, я бы вообще не отважилась на весь этот бесконечный переход. Или кому-нибудь пришлось бы меня нести, как носили когда-то наших высокопоставленных предков. Знаете, на специальных носилках. Умница Пенни вылечила мне ноги.

– Вовсе не я, а ваша сестрица, Куна. Это ведь её снадобья помогли.

– Куна, Куна! Куна думает только о себе и своих ученицах. А вот ты у меня умница, Пенни! Знаешь, Арли, как она быстро учится? Я ведь её сегодня с собой не просто так взяла. Она ещё не очень хорошо говорит накенсае, но уже довольно бегло читает и неплохо понимает на слух.

– На чём говорит? – не расслышал провожатый.

– На том языке, который должны знать те, к кому ты нас ведёшь. Забытый древний язык. Правда, как показывают последние события, забытый не до конца. Хорошая девочка мне досталась. – Руна одарила Пенни улыбкой. – Как твоя бабушка?

Похоже, она совсем из сил выбилась, подумала Пенни, раз затягивает передышку такими неуместными вопросами.

– С ней всё в порядке, – ответила она, вспоминая своё волнение, когда несколько дней назад ей сообщили за обедом, что в Айтен’гард привезли раненую Радэллу.

В тот же вечер они увиделись впервые после долгой разлуки, и во всей Обители не было человека счастливее Пенни. Бабушка лежала на огромной кровати в специально отведённой для неё избе неподалёку от главных ворот. А заодно и от дома Куны, чьи ученицы теперь находились при ней почти безотлучно. Пенни они оставили с Радэллой наедине, чтобы обе могли вдоволь наговориться, но потом одна из них тихо вошла и напомнила внучке, что больной нужен сон. Оказалось, что бабушка сумела-таки найти своих обидчиков, а своевременное появление одной из сестёр Обители спасло её от неминуемой смерти. В свою очередь Пенни пересказала ей историю о том, что эта же самая сестра, которую, оказывается, звали Т’аманой, выполнила бабушкину просьбу, нагнала их во второй раз, сняла с Каура, чей меч чуть не отсёк бабушке руку, заклинание тауда, делавшего его послушным чужой воле, однако впоследствии сама погибла от ножа предателя. Радэлла припомнила, как сквозь жар и бред просила выручить Каура какую-то красивую женщину, и очень расстроилась, узнав, что не сможет больше никак отблагодарить её.

– Ладно, что мы встали? – спохватилась Руна. – Пошли. Нам недолго осталось.

Арли улыбнулся Пенни и молча повёл их дальше, точнее, выше.

По пути сюда, идя зябкими и тёмными коридорами подземелья, о которых Пенни никогда раньше не подозревала, он рассказал им, ради чего их столь срочно призвали в замок, об утреннем появлении в непосредственной близи от Вайла’туна целого полчища невиданных доселе воинов и о том, что когда он уходил, пришла весть о начале битвы. Тогда обеим женщинам стало понятна суета, которую они заметили поутру, и бой сигнальных барабанов, загромыхавших со стен Обители в неурочное время. Руна тогда сразу объяснила Пенни, что так обычно бьют сбор для гардиан, призывая их к оружию. Теперь, узнав истинную причину тревоги, Пенни забеспокоилась о судьбе Тайры, одной из своих немногочисленных пока подружек, с которой они вместе проходили отборочные испытания и которую взяли как раз в гардианы.

– Вряд ли твою Тайру пустят сражаться, – успокоила её Руна. – Как правило, в подобных случаях в Обители остаются самые старшие и самые младшие. Чтобы если что, не прервалась традиция их искусства.

– Искусства?! Искусства убивать?

– Да, как ни странно это звучит. Хотя если ты поговоришь с теми, кто в нём смыслит побольше нашего, они тебе ответят, что правильнее было бы назвать его «искусство оставаться в живых».

Пока они шли втроём по подземелью, Арли любопытствовал, кто такие могли быть эти их новые враги.

– Раз вас призвали и вы умеете понимать их язык, значит, вы должны это знать, – мягко настаивал он, взяв Руну за локоть, когда та стала всё чаще оступаться. – Откуда они могли свалиться на нашу голову?

– Боюсь, мой дорогой, мы узнаем об этом вместе, когда придём в замок и поговорим с ними.

– С кем?

– А к кому вы нас в таком случае ведёте?

– Вас пригласили Томлин, Скирлох и те, кто сейчас управляют в замке.

– Ну, они-то в толмачах, думаю, не нуждаются.

– Да, но…

Их сомнения развеял первый же встречный охранник, которого за время отсутствия Арли поставили сторожить вход в подземелье.

– Поймали пленных, – сообщил он.

И ошибся, потому что когда они пришли в страшное место, названное «каркерами», и Пенни чуть не упала в обморок, увидев забрызганный кровью каменный пол, лохматый детина, развозивший грязной тряпкой красную лужу, хмуро признался, что чужеземцев среди его подопечных уже нет. Зато они узнали, что в замок не так давно пожаловали переговорщики, которых принимают в той самой тронной зале, куда Арли изначально и намеревался вести женщин, разве что Руна до последнего надеялась, что ей не придется совершать этот ужасный подъём.

Теперь от заветной цели их отделял один-единственный пролёт, и Руна, оглядываясь на Пенни, собрала в кулак последние силы, чтобы преодолеть его и если уж умереть, то с сознанием честно выполненного долга.

В последнем дверном проёме путь им преградили уже двое стражей.

– Велено никого не впускать.

– К нам это не относится, – уверенным тоном возразил Арли и упёрся говорящему пальцем в грудь. – Я привёл толмачей. По распоряжению Томлина.

– Томлин убит, – заявил страж так же равнодушно, как если бы сказал, что уже наступила ночь. – Кто ещё про вас знает?

– Томлин убит?! – До Арли не сразу дошёл смысл фразы. – Но ещё утром…

– Кому ещё про вас доложить?

Тэвил, до чего тупыми бывают мужчины, подумала Пенни, глядя на застывшего в ожидании ответа воина с едва скрываемым презрением. Пока он тут будет играть в свои детские игры, того и гляди ещё кого-нибудь недосчитаются.

– Доложи Тивану, – нашёлся Арли.

– Так бы и говорил, – буркнул страж. – Идём.

Пенни предполагала, что далёкий замок – это совсем другой мир, но никогда не думала, что высота стен, причём каменных, самых настоящих, цветные стёклышки в окнах, огромные мягкие ковры на полу и резное чудо деревянных дверей в три человеческих роста так поразят её. Она разинула рот и замешкалась, рассматривая нависшее над ней величье чьего-то мастерства. Ведь всё это было рукотворным, кто-то тесал все эти камни, кто-то поднимал их и укладывал в правильном месте и в правильной последовательности, а кто-то всем этим руководил, зная наперёд, что и куда класть. Подобные вещи не могли не вызывать в ней трепета. Тем более вопиющей глупостью она сочла полнейшее равнодушие стража, который просто шёл впереди, по озарённому множеством факелов коридору, как если бы вокруг были огороды или поле. Вот где надо жить! Можно даже не снимать шубы зимой и спать под двумя одеялами из-за холода, но какая же тут красотища!

Она поймала взгляд Руны, которая поняла чувства девочки и подмигнула. Сама она не столько смотрела по сторонам, сколько внутрь себя, стараясь унять сердцебиение и настроиться на предстоящий разговор.

Перед последней дверью их поджидало сразу четверо стражей.

– К Тивану, – пояснил новый провожатый.

– Толмачи, – добавил для порядка Арли.

Стражи молча расступились.

Все посмотрели на Арли.

Тот кивнул Руне и услужливо приоткрыл перед ней тяжёлую дверь. Руна в свою очередь ободряюще кивнула Пенни и храбро шагнула за порог. Взволнованной девочке ничего не оставалось, как последовать за ней.

Больше всего в тронной зале Пенни поразило не скромное величье стоящего в центре массивного стола, не множество занятых и пустых кресел с высокими спинками и вышитыми на синем бархате затейливыми гербами, не тяжеленное деревянное колесо под потолком сплошь утыканное толстыми свечами и даже не шкуры убитых животных, растянутые по стенам, а запах. Точнее, запахи. Точнее, ароматы, витавшие повсюду. Ароматы лета, весны, ароматы свежескошенной травы и ароматы благоухающих цветов. Одни услаждали, другие возбуждали, третьи веселили и бодрили. Выделялись среди них и строгие ароматы, которые не привлекали и не отталкивали, но заставляли принюхиваться к себе с почтением и покорно склонять голову, отдавая дань их утончённости и редкости.

А ещё, кроме запахов, в воздухе залы стояло молчание.

Пенни предполагала, что они прервут оживлённый мужской разговор с криками и бранью, спорами и потрясанием оружием, и потому была поражена обступившей их с Руной тишине. Которую не сразу, но нарушил скрип повернутого к ним спинкой кресла, вернее, трона, одного из пяти, стоявших вокруг стола. Из-за спинки выглянула некрасивая женщина с большим плоским лицом и округлившимися словно от удивления глазами над выразительным клювом крючковатого носа. Её маленький рот с яркими влажными губами открылся, беззвучно задвигался и наконец выдавил нечто писклявое и брезгливое:

– Что вам угодно?

На Иеготу похожа, подумала Пенни, имея в виду одну из послушниц в Обители. Та, как и Руна, занималась всякими изысканиями по части старинных рукописей, однако, в отличие от последней, любила давать об этом понять окружающим не столько усердием и умными заключениями, сколько вечно шальным взглядом выпуклых глаз и неряшливостью во всём.

Поскольку посыльный Арли предпочёл благоразумно остаться за дверью, отвечать пришлось Руне, причём с его же слов. Догадываясь, сколько всего произошло здесь за день и, стараясь никого не уязвить, она заговорила витиевато:

– Нас по просьбе Меген’тора прислала Обитель. Моё имя – Руна. Со мной моя помощница Пенни. Как нам объяснили, возникла необходимость разговора с гостями, которые не разумеют языка вабонов.

Сказав это, она почтительно, хотя и не подобострастно замолчала, ожидая дальнейших распоряжений.

Женщина, похожая на Иеготу, отвернулась. Вероятно, для неё приглашение каких-то толмачих было внове.

Пенни тем временем с интересом приглядывалась к присутствующим. Большинство в зале составляли очень красивого вида воины, все как на подбор рослые и широкоплечие, да в придачу облачённые в изумительной работы доспехи, отливавшие в свете свечей и факелов самыми невообразимыми оттенками. Ей поначалу даже показалось, что это стая бабочек слетелась в башню и примостилась вокруг грубого стола. Собственно, за столом сидело лишь трое из них: светловолосый великан среднего возраста в ярко-жёлтых латах; совсем рыжий юноша, повернувшийся к Пенни замечательным по правильности профилем и одетый в доспехи серого цвета с небесно-синими вставками; и чернявый, с проседью на висках мужчина, уступавший своим спутником в росте и широте плеч, но выделявшийся пронзительным взглядом тёмных глаз и орлиным носом с большими нервными ноздрями. Доспехи на нём были цвета подгнившей малины, а там, где у рыжего юноши синели вставки, его железное одеяние блестело чернотой.

Совсем не бабочка, подумала о нём Пенни.

Остальные рыцари расположились в более простых креслах, каковых в зале оказалось предостаточное количество. Пенни слегка смутилась, поймав на себе сразу столько мужских взглядов, просто любопытных, удивлённых, надменных и… да-да, чуть ли не раздевающих. Последних она попыталась не замечать, хотя странное ощущение уже возникло где-то глубоко в животе и заставило снова вспомнить о красавице Олете.

Всего она насчитала двенадцать разноцветных воинов. «Гостей», как выразилась Руна.

Со стороны Вайла’туна, кроме похожей на Иеготу женщины, их встречали всего четверо.

Высокий – по меркам вабонов – пожилой воин с узким лицом, кажущимся ещё более вытянутым из-за длинной седой бороды, с заплетенными по краям косичками, обратил на новоприбывших серые глаза, в которых Пенни с тревогой увидела печать и усталость. По её мнению так не должен был смотреть человек, от чьей воли зависело благополучие всех тех людей, которые по-прежнему шумели под стенами замка. Он занимал последнее, пятое кресло, стоявшее непосредственно у стола.

Между ним и женщиной, на некотором удалении, беспокойно поскрипывал на стуле неприлично толстый человек с клокастой чёрной бородой, нависшей сразу над тремя жирными подбородками, и с бегающими маленькими глазками, какие Пенни по рассказам бабушки всегда представляла себе у трусливых воришек. Одет он был, в отличие от узколицего воина, в мирный, хотя и весьма роскошный наряд, который полагается людям, в войнах богатеющих, но не участвующих. Он то и дело сцеплял на животе короткие пальчики, облизывал губы, вернее, проводил кончиком языка по усам и бороде, и снова судорожно хватался за подлокотники. Пенни представила себе, какой впечатление он производит на гостей, и поспешила отвлечься на следующего из присутствующих.

Этот представлял собой зрелище одновременно ещё более жалкое и устрашающее. Маленькое сморщенное и очень бледное личико, искажённое подобием застывшей улыбки. Огромные серые глаза, словно обращенные в себя и не видящие никого вокруг. Длинные жиденькие патлы вместо волос. Такая же тщедушная бородёнка, колышущаяся при малейшем движении хозяина. Картину довершали длинные тонкие руки, одна из которых бессильно свисала с подлокотника и почти касалась костлявыми пальцами пола. При всём при том Пенни ощутила в этом мерзком отродье такую внутреннюю силу – не то отвращения, не то ненависти, не то всепонимания, – с которой здесь мог бы посоперничать разве что чернявый гость с орлиным носом. Паук, подумала она.

Наконец, последним из присутствующих был совсем странный человек невнятного возраста с седенькой бородкой, но при этом совершенно лишённый морщин, с глазами шкодливого мальчика и ярким, почти женским ртом, зато с лысой головой сплошь покрытой какими-то мелкими чёрными значками, в которых Пенни попыталась, однако так и не смогла узнать никакой вразумительной письменности. На нём была застёгнутая до самого ворота причудливая шубейка, словно сшитая из множества меховых лоскутков, судя по всему, изначально принадлежавших различным животным. На вошедших он смотрел без удивления, весело, и терпеливо ждал, только иногда переглядываясь с чернявым гостем.

Пауза затягивалась.

– Всё верно, – первым нарушил её не кто-нибудь, а непоседливый толстяк, причём голосом, показавшимся Пенни не лишённым приятности. – Ваш муж распорядился утром послать за толмачихой в Обитель. Пусть неблизкий, но кто же знал, что они понадобятся нам гораздо раньше?

Женщина, к которой он обращался, невидимая за спинкой кресла, подняла полную руку и остановила его:

– Это я уже как-нибудь поняла, Скирлох. Избавьте нас от подробностей. Скелли, твоё мнение?

Паук словно только сейчас заметил появление Руны, покосился на неё, изучил с головы до ног, проделал то же самое с поёжившейся Пенни и ответил тихим голосом:

– Мы должны быть признательны сёстрам Обители за то, что они откликнулись на нашу просьбу. Благодаря усилиям Везника, – указал он длинным пальцем на человека с расписанной головой, который поспешил поклониться, – мы, как мне кажется, нашли общий язык, но разговор продвигается слишком медленно, вы не находите, досточтимая Йедда? Если наши искусные толмачи объединят свои усилия, полагаю, дело пойдёт быстрее.

Чернявый сказал что-то недовольным тоном. Тот, кого паук назвал Везником, быстро заговорил, вероятно, поясняя, что происходит. Чернявый насупился ещё больше, но в итоге кивнул и уставился на Пенни.

Похоже, мы тут хорошенько влипли, подумала девочка, следуя за Руной к указанным им стульям рядом с Везником. Она уже смекнула, что ошиблась, приняв толмача за одного из людей замка. Тот слишком бойко говорил на совершенно чужом ей языке, и от него тоже хорошо пахло.

– Вы знаете кенсай? – вежливо поинтересовалась Руна, чинно усаживаясь, будто всю жизнь только и занималась тем, что переводила переговоры двух враждующих сторон.

– Да, канитель. Мы называем его канителью.

Они говорили на общем языке, и Пенни с замиранием сердца думала о том, что сейчас оказалась в числе тех избранных, кто понимает его. Они с Руной занимались кенсаем каждый день, без перерывов, и её усердие, помноженное на терпение наставницы, вскоре стало приносить свои плоды. Пенни, разумеется, не могла бы похвастать тем, что готова понимать всё, да и чтение давалось ей пока легче, чем разговор, однако, когда Арли пришёл за ними, Руна не позволила Пенни даже усомниться в своей нужности и велела собираться в путь.

– Если со мной что случиться, меня будет кем заменить, – сказала она, хотя Пенни не без оснований предполагала, что среди сестёр Зелёной Башни, к которой относились и они, есть знатоки гораздо опытнее.

– Я правильно уловила, что вы говорите на языке венедда? – продолжала между тем Руна, чем вызвала улыбку восхищения на лице собеседника.

– Вы тоже его понимаете?!

– Хотела бы. К сожалению, это знание для нас утеряно. Быть может, теперь мы сумеем восполнить этот пробел. Зато вы, я думаю, будучи венедда, понимаете нас.

– Очень плохо, – признался Везник, улыбаясь Пенни. – Поэтому наши переговоры так затянулись.

Чернявый опять что-то недовольно рявкнул.

– Нельзя ли ближе к сути? – одновременно с ним потребовала женщина по имени Йедда, став при этом ещё более похожей на Иеготу.

Пенни почувствовала себя совсем важной персоной. В отличие от остальных присутствующих, она точно знала, что происходит. И почти не нервничала.

– Сделаем так, – поспешил покончить с условностями Везник. – Вы, Руна, будете передавать мне слова вашей стороны, я – переводить их своим, а вам сообщать их ответ. И наоборот. Хорошо?

– Вполне. Кто начинает?

Везник пожал плечами.

– Мы готовы, – сообщила Руна уже на обычном языке. – Что мне им передать?

– Наконец-то! – Йедда повертела головой и стала похожей на лесную сову, каких Пенни несколько раз видела на опушке Пограничья, куда они с бабушкой ездили за хворостом. – Скажите им, что мы согласны.

Руна хотела было, не мешкая, перевести её неожиданный ответ, но была остановлена взмахом руки узколицего воина.

– Вам не кажется, вифа Йедда, что мы должны воспользоваться представившейся возможностью и ещё раз уточнить условия? Надеюсь, вита Скелли, вы поддержите меня?

– Несомненно, Тиван, мне тоже не терпится узнать, что же мы тут уже так давно обсуждаем.

– О чём они говорят? – тихо поинтересовался у Руны Везник в ответ на окрик всё того же чернявого.

Руна не успела ответить, потому что была вынуждена вместо этого озвучить пожелание воина, названного Тиваном. Сводилось оно к следующему:

– Вы сказали, будто готовы отказаться от продолжения силовых действий против нас, если таковое желание будет обоюдным. Я бы хотел знать, чем мы, на ваш взгляд, можем это желание выразить, чтобы вы нам поверили?

Когда вопрос был переведён Везнику, тот быстро заговорил на языке венедда и, по мнению Пенни, сказал гораздо больше, нежели требовалось. Вероятно, от себя что-нибудь добавил. Ей это не понравилось, но приходилось помалкивать и слушать.

Сидевшие за столом разноцветные гости переглянулись. Жёлтый бросил несколько слов и поднял глаза на колесо со свечами под потолком. Рыжий юноша в сером ковырял ногтём стол. Тогда заговорил чернявый, причём гораздо спокойнее, чем раньше.

– Мы не хотим большой войны. Мы понимаем беспокойство вас и вашего народа, и готовы выслушать ваши встречные предложения. Но любые попытки лишить нас провианта и заставить уйти будут пресекаться.

– В таком случае, – продолжал Тиван, – ответьте мне на простой вопрос: пришли бы вы сегодня к нам, чтобы мирно всё обсудить, если бы ваши обозы не пострадали? Или вместо этого повторили бы утреннюю атаку на Вайла’тун?

– Как я уже говорил, это не была атака. Наши воины выдвинулись вам навстречу и были обстреляны с улиц и домов. Их встретили стрелами, и им пришлось отбиваться. Вы считаете по-другому?

– По-другому считаю не я, а те вабоны, которые были убиты вашими мирными войнами в собственных домах. Можете спросить их сами. Мы бы никогда не начали первыми.

Рыжий юноша, не дослушав перевода, протестующе поднял руку.

– Я был вместе с первым отрядом. Мы ни на кого не нападали и просто двигались, рассредоточившись между домами, к деревянным воротам, которые увидели ещё издалека. Поначалу всё шло тихо, но потом в нас отовсюду полетели стрелы.

– Вы командовали этим отрядом? – уточнил Тиван.

– Да, я.

– Как ваше имя?

– Мне казалось, мы представились ещё в самом начале… – Он строго посмотрел на Везника. – Меня зовут Стожар.

Звучание странного имени показалось Пенни красивым, хотя даже Руна с непривычки выговорила его с некоторым трудом. У неё получилось нечто вроде «Стозар», но юноша, похоже, не обиделся.

– Человрат, – вторил ему жёлтый сосед.

Чернявому ничего не оставалось, как тоже представиться, не скрывая лёгкой досады:

– Темлют.

Тивана эти лишние подробности интересовали мало.

– Стожар, вы сказали, что ваши воины рассредоточились между домами. Не кажется ли вам, что по этой причине вы даже при всём желании не могли бы точно знать, учиняют ли они там смертоубийство или следуют вашим приказам, пусть даже приказы эти запрещали им применять оружие?

– Да, у них был такой приказ.

– Вы меня не поняли. Ну да ладно. Тогда лучше скажите, почему, если вы не замышляли нападать на нас, вас сопровождало столько всадников? Вот сейчас вы приехали к нам именно что называется поговорить, и вас всего дюжина. А утром сколько было?

– Несколько сотен. Мы не знали, чего от вас ждать, и потому приняли меры.

– А теперь знаете?

– Теперь мы сидим за одним столом и говорим на одном языке. – Он только сейчас удостоил обеих женщин беглым взглядом, заставив Пенни зардеться. – Когда на нас нападают, мы отбиваемся.

– Тиван, пререкаться с ними можно до бесконечности, – заметил толстяк, поскрипывая на стуле. – Пусть ответят на ваш первый вопрос, и пойдём дальше.

К удивлению Пенни Руна не только перевела сказанное, но и напомнила то, с чего Тиван начал: что требуется от них как условие доверия. Она не просто пересказывала вопросы на чужом языке, но и держала в голове всю канву разговора. Пенни давно бы сбилась и запуталась.

Снова слово взял чернявый Темлют.

– Думаю, будет достаточно, если вы отзовёте ваших воинов, которые зашли к нам сбоку и только ждут сигнала, чтобы напасть, а также велите мирным жителям соблюдать благоразумие и не нападать на нас просто потому, что им сделалось страшно.

– От страха бегут или ищут примирения, – не без гордости ответил Тиван, посмотрел на Йедду, но не нашёл поддержки, поскольку та в это время откровенно позёвывала. – С их стороны, готов повторить, это была вынужденная оборона. А что взамен предлагаете вы? Сложить оружие и запастись у нас провизией на обратный путь?

– Нам слишком далеко возвращаться.

– Вот этого-то я и не мог раньше взять в толк! – воскликнул Тиван. – В ваши условия не входит отступление или полный уход с нашей земли. Вы предлагаете условия, на которых хотите остаться. Если я правильно понял, то у меня больше нет вопросов.

Он откинулся на спинку кресла, всем видом давая понять, что с людьми, пришедшими, по сути, просить о мире, готов разговаривать исключительно с позиции силы. Насколько могла заключить из услышанного Пенни, потеря пришельцами столь важных для них обозов была делом рук его людей, вероятно, по его же приказу. И именно это должны были теперь осознать женщина-сова, толстяк и паук. Последний, кстати, похоже, забавлялся происходящим и не скрывал дурацкой улыбки.

Гости, выслушав спокойный перевод Руны, сидели, как ей показалось, несколько растерянные и злые. Некоторые из воинов в задних рядах начали переговариваться. Везник откровенно игнорировал их и претворялся, что не слышит. Очевидно, их слова не предназначались для посторонних ушей.

– И чего мы добились, Тиван? – в свою очередь поинтересовалась Йедда.

– Пусть подумают.

– Наш доблестный воевода полагает, – заговорил вкрадчивым голосом паук, – будто в любой момент пошлёт новые отряды во вражеский стан и они ценой своей жизни добудут ему победу. У вас есть какие-нибудь сведения о судьбе тех, кто сжёг им обозы. У меня, например, нет. Кроме стойкого подозрения, что они все погибли. Если так будет продолжаться и дальше, Тиван, посчитайте, хватит ли нам людей?

– Я был на стене, – ответил за Тивана толстяк, – и видел, сколько их там собралось. Ничуть не меньше наших, если не больше. Причём, если включать фолдитов. – Он выдержал скрипучую паузу. – Предлагаю прямо спросить у них, что им нужно, чтобы уйти.

– А вы уж спрашивали, зачем они вообще пришли? – вырвалось у Пенни.

Йедда проколола её взглядом как бабочку – иглой. Толстяк предостерегающе скрипнул. У Тивана странным образом задёргалось левое веко. Паук приоткрыл в улыбке безгубый рот и заметил:

– Дитя моё, простите, что мы не можем просветить вас насчёт всего, что говорилось здесь в ваше отсутствие. Вы весьма проницательны, но вопрос целей их прихода нам уже ясен. Давайте не отвлекаться.

– Извините, – промямлила Пенни.

– Переведите им, что нам нужно подумать, – швырнула на стол своё решение Йедда. – Нам понятны их требования и пожелания, мы хотим всё взвесить и ответим завтра утром. Спокойной ночи!

Она встала.

Все присутствующие последовали её примеру, хотя большая их часть ещё не поняла, о чём речь. Везник быстро говорил, остальные слушали. Рыжий юноша явно остался недоволен, жёлтый воин кивнул, а Темлют ответил так:

– Мы надеемся, что вабоны проявят благоразумие и прислушаются к нашим миролюбивым словам. Сейчас мы покинем ваш гостеприимный замок, но завтра будем ждать вас у себя, в наших шатрах. Венедда тоже любят принимать гостей.

К такому повороту событий хозяева были явно не готовы. Пенни заметила, как рука паука украдкой прихватывает локоть женщины, предвосхищая поток возмущенья, которое уже отразилось на её дряблом лице. Он же первым нашёл слова для подобающего ответа, видя, что ни Тиван, ни толстяк не хотят брать на себя ответственность.

– Завтра у нас день скорби и печали. Мы хороним погибшего сегодня мужа Йедды. А потому, боюсь, не сможем отлучиться. Надеюсь, вы понимаете наши чувства.

– Нам очень жаль, – сказал на это Темлют, не дослушав перевод до конца. – Но я вынужден настаивать на своём предложении. В противном случае я, так же как и вы за своих, не могу поручиться за всех наших воинов. Достижение окончательной договорённости не терпит отлагательств. Мы ведь не хотим, чтобы похороны продолжались бесконечно.

С этими словами он сделал знак остальным и решительно направился к выходу. Пенни опасливо посторонилась и заметила, как Везник, проходя мимо Руны, что-то шепнул ей.

Когда зала опустела, а шаги гостей стали громко удаляться по коридору, Йедда утомлённо опустилась обратно в кресло и закрыла лицо руками. Кроме Руны и Пенни, все снова заняли свои места, намереваясь продолжить совещание в узком кругу. Воцарилось молчание.

– Вы ещё здесь? – возмутилась Йедда, с усилием отнимая ладони и выкатывая глаза на застывших посреди залы женщин. – Ступайте!

– Разумеется, до завтра, – уточнил паук. Он потрудился встать, подойти к стене и несколько раз потянуть скрытый за драпировкой шнур. Как поняла Пенни, где-то это его движение отозвалось сигналом, и вскоре в дверях возник уже знакомый им Арли. – Проводите наших гостий в лучшие покои и проследите, чтобы у них было всё необходимое. Руна, Пенни, мы пришлём за вами утром. А пока устраивайтесь и отдыхайте.

Ого, он запомнил даже моё имя, думала девочка, выходя следом за наставницей в потускневший после яркой залы коридор. Паучок-то, оказывается, очень непростой!

– Удалось прийти в себя? – участливо поинтересовался Арли, когда они снова приблизились к лестнице, и добавил: – Вниз, оно завсегда легче.

– Вы мне нравитесь, Арли, – ответила Руна, на всякий случай беря Пенни за руку. – Другой бы на вашем месте набросился на нас с расспросами, что да как. Вы – правильный человек.

– Ох, скажите это моей жене, – расплылся посыльный в добродушной улыбке. – Она почему-то замечает только мои недостатки.

– Полагаю, это качество хороших жён.

– Ну, уж не знаю. Кстати, она тоже трудится в замке, так что вы её ещё увидите.

– Будем рады.

– Ниже этажом у нас живут виггеры, – пояснял Арли, пока они осторожно спускались по крутой лестнице. – В обычное время можно было бы неплохо разместить вас там, но, сами понимаете, сейчас их тут не сказать, чтобы избыток, но слишком много, и я не поручусь, что вам со столь юной спутницей будет удобно в таком соседстве.

– Поверьте, это излишняя щепетильность. Мы привыкли к простоте, а уют можно создать, где угодно.

– Будь вы простыми гостями, я бы, уверяю, так и поступил. Но вы же слышали, что даже Скелли потребовал для вас особого ухода. А он зря подобные вещи не говорит. Видать, ваши труды пришлись ему по вкусу.

– Вы преувеличиваете.

– Уж поверьте мне! Я тут не первый день и не первый день знаю Скелли. Ну, знаю и знаю – разные вещи, но обычно он проявляет к нашим гостям, как бы лучше выразиться… меньше заботы.

– Наверное, мы должны быть польщены. – Руна сжала Пенни руку и, когда девочка посмотрела на неё, картинно закатила глаза, после чего улыбнулась и продолжала, как ни в чём не бывало: – А как зовут вашу жену?

– Ильда.

– А детей?

– Пока не обременены, знаете ли.

– Приятное бремя. Если бы не избранная для меня ещё в детстве судьба, думаю, я бы не отказалась завести парочку. И жизнь полнее, и в старости подспорье.

– Мы об этом думаем. – Арли откашлялся. – Так что сказали эти чужеземцы? Признаться, я сгораю от любопытства…

– Похоже, мы из-за меня прилично опоздали и успели застать только самую концовку. Судя по всему, переговоры продолжатся завтра. И весьма вероятно, что не здесь, а там.

– Вот те раз! Хотя да, по лицам Тивана и Скирлоха я заметил, что они, мягко говоря, не слишком довольны.

– Кстати, кто такой этот Скирлох? – Руна переложила руку на плечо Пенни. – Так удобнее.

– Вы не знаете? Скирлох слывёт одним из самых богатых богатеев. Раньше он уступал в этом разве что Томлину. Теперь, наверное, его жене. Её вы видели тоже.

– Женщина с норовом.

Арли только вздохнул.

– Они решили объединиться, сыграв свадьбу своих отпрысков. Тогда, думаю, окончательно в замок переберутся. А если ещё и своих домочадцев с собой прихватят, то придётся многим, включая нас с Ильдой, делать отсюда ноги.

– Вам тут нравится?

– Да не сказал бы. Но другого ничего я толком делать не умею, а Ильда привыкла. Мы с ней и познакомились две зимы назад здесь же. Дома уже сколько не был! У нас тут, считай, всё. Жалко будет.

– Тогда не спешите раньше времени отчаиваться. Обычно бывает так, что загадываешь одно, а выходит совсем по-иному.

– Это точно! Ну вот, пришли, нам сюда.

По запахам сразу стало понятно, что где-то здесь располагается кухня.

– Хоть время позднее, что-нибудь перекусить Ильда для вас обязательно найдёт. С дороги сразу не получилось…

– Дорогой Арли, это совсем лишнее.

– Вкусная булочка и добрый крок никогда лишним не бывают. Следуйте за мной. Сюда. Ну, как вам?

Он открыл перед ними дверь, показавшуюся Пенни после тех высоченных врат, что остались наверху, низенькой, и пропустил женщин в небольшую, но уютную, а главное – тёплую келью, все стены которой были обтянуты мягкими коврами с яркими узорами, изображающими причудливые растения. Растения туго переплетались, будто хотели задушить друг друга.

Вдоль стен стояли три широкие кровати, накрытые такими же яркими накидками. Между кроватями возвышались ворохи пёстрого тряпья, сложенного здесь в отсутствие постояльцев.

– Некуда было убрать, – признался Арли. – Не помешает?

– Нет, нет, нисколько, – заверила Руна. – Тут очень мило.

– Располагайтесь, а я пока позову Ильду.

Он вышел, похоже, облегчённо вздохнув.

Пенни скинула шубку и блаженно плюхнулась на ту кровать, что стояла справа от входа.

– Тут даже спать можно!

– Именно этим мы сейчас и займёмся, – заверила Руна. – Против ужина я на самом деле ничего не имею, но все эти переходы и восхождения так меня уморили, что на большее, чем забраться под одеяло, я уже не способна.

– Зачем вы отговорили меня захватить с собой притирания. Сейчас бы я вам ещё ноги подлечила.

– Пустое, дитя моё. Мы тут не навсегда. Мне кажется, что раньше я бы ещё сильнее устала. – Руна выбрала дальнюю от двери кровать и присела на краешек, пристально оглядывая новое жильё. – Ты не посмотришь, что там в углу, за драпировкой? Оттуда поддувает. Или мне кажется?

Пенни послушно встала, заглянула за ткань и обнаружила две деревянные створки, закрытые на простенькую щеколду. Отворив их, она увидела широкое углубление прямо в каменной стене, в котором, пригнувшись, могла бы уместиться сама. Заканчивалось углубление прорезью, через которую виднелись огни костров у подножья замка. Ветер дул сильный.

– Вы были правы. Тут какая-то дырка.

– Я поняла. Это не просто дырка, – усмехнулась Руна. – Я слышала, что тут во многих комнатах есть такие выходы наружу, где можно, когда захочется, справить нужду. И всё добро полетит либо в ров, либо в Бехему.

– Да?! – Пенни поспешила захлопнуть створки и задёрнуть драпировку. – Так и околеть недолго.

– Близость кухни нас спасёт. Я также слышала, что зимой они даже по ночам топят кухонные печи. Выспимся.

– Мати Руна, – решилась на давно донимавший её вопрос Пенни, – а что вам сказал перед уходом этот Везник? Я видела.

– Ничего особенного. Пожелал спокойной ночи и новой встречи завтра в своём шатре.

– Вы думаете, наши согласятся пойти к ним?

– Эх, дорогая моя, я уже ничего не думаю. – Руна откинулась на высокие подушки и вытянула ноги. – Ты же видела, кто отстаивает наши интересы.

– Вы их знаете?

– Нет. Слышала только про Тивана. Говорят, был доблестным воином. – Она понизила голос. – Остался последним после гибели Ракли. Все остальные, кого ты видела, люди новые.

– И паук? В смысле… этот, Скелли.

– У него история долгая. Он больше всех воду мутит. Наверняка только вид делает, будто ему толмач нужен, а сам кенсай не хуже нас знает. Но помалкивает. Обычное желание умного человека выглядеть глупее, чем он есть на самом деле. Ты голодная?

– Не очень, но если жена Арли что-нибудь принесёт, не откажусь. А кто такие эти венедды? Мне кажется, мы про них в Обители уже говорили, но я думала, что их на самом деле не существует, что они остались только в древних рукописях.

– Я тоже так когда-то думала. Как видишь, мы обе ошибались. – Руна признала это без особого сожаления. – В старых списках «Сид’э» говорится, что венедда были первыми, кто населяли Торлон, тогда ещё не Торлон, конечно, но эти земли, включая Пограничье.

– И Пограничье?

– В те времена оно было вовсе не тем Пограничьем, опасным и враждебным, каким знаем его мы. Не существовало ни шеважа, ни вабонов. Все мы были одним славным народом венедда, который жил здесь испокон веков, как выражались раньше, и, между прочим, возвёл первую башню – Меген’тор.

– Эту самую?!

– Ну, да.

– Сколько же ей зим? – Пенни снова огляделась, но уже другими глазами. – Наверное, не меньше ста. Что вы так на меня смотрите? Больше?

– Гораздо. Когда я сама была послушницей, вроде тебя, помнится, Лодэма сделала некоторые подсчёты по «Сид’э» и некоторым другим рукописям и получила в результате что-то вроде восьмисот пятидесяти.

– Зим? Ничего себе! Разве такое бывает?

Руна только улыбнулась в ответ, и Пенни поняла, что в очередной раз сморозила глупость. Оказывается, сто зим – не бесконечное время, как ей представлялось в детстве. Бабушке уже перевалило за шестьдесят. Руне тоже, наверное, около того. Нет, конечно, сотня зим – это не так уж и много…

– Ты мне лучше скажи, ты понимала, когда мы говорили с этим Везником?

– Ой, так хорошо! Он, правда, некоторые слова довольно странно произносил, но об их смысле я могла догадаться по образам.

– Молодец. Да, он прекрасно строил образы, лучше меня, надо признать. У него красивый кенсай.

Руна никогда не хвасталась тем, что одна из немногих сестёр говорит на кенсае бегло, причём сразу на трёх уровнях. Остальные умели читать и связывать в речи простые формы по первым, реже – по вторым значениям слов. То, как сегодня говорила Руна, понравилось Пенни больше, но если она считает, что этот Везник лучше…

– А что у него было написано на голове?

– Судя по всему, это обережные и привлечные знаки, которые, наверное, помогают ему в его деле. Мне они незнакомы. Я узнала только один или два. Что ты всё стоишь? Присядь или приляг.

– Сейчас нам еду принесут.

– Это не повод себя мучить.

– А какие знаки вы узнали?

Руна посмотрела на девочку с укоризной. Пенни знала эту её привычку не сразу говорить о сокровенном. Ей надобилось время, чтобы вспомнить, что перед ней не кто-то посторонний, а та, кому она может – если не обязана – объяснять всё как есть. До появления Пенни у Руны давно не было постоянной ученицы.

– Он избегал показывать мне своё темя, однако, мне показалось, что там у него изображён круг с лучами разной длины. Если так, то это Инглия, первозданный Свет, или даже сам Рам’ха, его Создатель.

– То есть, ему известны те же боги, что и нам?

– Разумеется. Первые строки «Сид’э» писались ещё тогда, когда не было вабонов, как бы странно это ни прозвучало сегодня. Меня другое заботит. Когда они уходили, я заметила у него на затылке знак Арлега.

Пенни сразу вспомнила, что арлегами назывались гордые противники добрых богов, которые затеяли тягаться с ними в великой Ассе, войне Света и Тьмы. Подумав, она решила, что Руна имеет в виду равносторонний крестик, вписанный вершинами в углы квадрата. У Везника он был совсем маленький, однако она почему-то тоже обратила на него внимание.

– А что в этом плохого? Может быть, он так остерегается.

– Нет, это был привлечный знак, – пояснила Руна. – По краям стояли две точки. Кроме того, одна точка стояла в правой нижней части, а это уже не просто какой-нибудь из арлегов, а Свар’лег, их предводитель. Ничего хорошего в этом нет.

– То есть, он, таким образом, призывает тёмные силы?

– Надеюсь, что нет, и я просто обозналась.

– Но вы же не можете обознаться!

– Могу, дитя моё. Иногда мне кажется, что чем больше мы узнаём, тем проще совершаем ошибки. Мудрость не позволяет нам совершать только серьезные, непоправимые ошибки. А в остальном мы ничуть не лучше любого фолдита и его недалёкой жены.

Пенни снова хотела возразить, но тут дверь открылась, и вошла невысокого роста хрупкая женщина с большим подносом и улыбкой в пол-лица. Поставив поднос на свободную кровать, она всплеснула руками.

– Как же я рада, что нас посетили сестры из самой Обители! Я так много про вас наслышана! Я даже слышала, что кое-кто из вас пришёл нам сегодня на помощь с оружием в руках. Какая смелость! Я вам так благодарна!

– Ну, мы-то пришли безоружными, – уточнила Руна.

– Да вы не слушайте меня. Угощайтесь. Арли рассказал, сколько вам всего за день пришлось преодолеть. Должно быть, вы совсем без сил. Отдыхайте на здоровье. Надеюсь, тут вам не очень холодно. Если что, я могу печку ещё подтопить.

– Нам вполне уютно. Вас ведь Ильдой зовут?

– О, вы запомнили! А я вас тоже знаю: мати Руна и миси Пенни, не правда ли? Вы и в самом деле говорили с этими людьми? С теми, что напали на нас сегодня. Они уйдут? Уйдут навсегда?

Руна сделала одобрительный знак Пенни, и та приблизилась к подносу. На нём стоял глиняный кувшин с чем-то явно горячим, блюдо со вкусно пахнущими булочками, два блюдца варенья и вазочка с сушеными фруктами и орехами. Она отлила в стакан из кувшина ароматного варева, подхватила две булки и поднесла Руне. Потом присела рядом с кушаньями на кровать и отправила в рот горсть орехов. Ильда с трепетом наблюдала за ней, не решаясь помочь или уйти. Неужели она и в самом деле считает нас чем-то особенным, подумала Пенни.

– Думаю, никто не знает наверняка, что будет завтра, – подумав, созналась Руна, делая глоток и надкусывая одну из булок. – Очень вкусно. Вы сами это приготовили?

– Меня редко допускают до готовки, – призналась Ильда, отчего-то смутившись. – Мы тут с мужем в основном на побегушках. Может быть, последние деньки, правда…

– Да, он говорил. Жалко.

– Да не то слово! Мне тут всегда очень нравилось. Если наскучит внизу сидеть, всегда можно наверх взобраться и вокруг, сколько вздумается, смотреть. Когда зима ещё не началась, знаете, какая красота в Пограничье стояла! Деревья прямо как будто пламенем объятые. Я люблю высоту!

Она замолчала, чувствуя, что своим присутствием сковывает гостий, и, однако ж, не решаясь уйти. Болтушка, подумала Пенни, макая свою булку в варенье. Или просто соскучилась по человеческому общению. Мало ли кто там у них на кухне сидит. Надо бы её как-нибудь поддержать, развлечь.

– И давно вы тут живёте? – вежливо поинтересовалась она, хотя прекрасно помнила рассказ Арли.

– Третью зиму уж. Сперва на кухне помогала, когда ещё Ракли был у дел. Потом меня заприметили, и одно время я даже Мунго помогала. Это наш лекарь здешний. – Ильда красноречиво зарумянилась. – Ну, а потом мы с Арли стали семьёй жить, и меня перевели, можно сказать, к нему в помощницы: подай, принеси и всякое такое.

– А правда ли что Ракли ещё жив? – неожиданно спросила Руна.

– И не знаю даже, что подумать, – всплеснула руками Ильда. – В клети, куда его должны были посадить, меня никогда не посылали. Но слышала, что, мол, да, жив. А вам за какой надобностью?

– Да просто хочу понять, не перевелась ли в замке справедливость окончательно. Судилища над ним, вроде, не было, а пропал человек, как под землю сгинул.

– То-то и оно, что под землю. Клети, они ведь все под землёй. Там, говорят, и крысы водятся. А уж как представлю, какой сейчас там холод стоит, бррр… – Ильда посмотрела на Пенни и рассмеялась. – Что, одни глупости говорю?

– Нет, ну что вы! Очень интересно. И вкусно тоже. Особенно варенье.

– Я рада. Послушайте, а как вы думаете, в Обители, если что, мне какое-нибудь местечко смогут выделить? Я многое чего делать могу.

Пенни подозревала, что именно этим всё и закончится. Она посмотрела на Руну, но та уже лежала с закрытыми глазами и делала вид, будто спит. Приходилось выкручиваться самой.

– Конечно, Ильда, вас с удовольствием примут, но только если вы решите остаться, на вас будут наложены некоторые условия.

– Какие?

– Ну, например, что вы подолгу не сможете видеться со своим мужем. Потому что его туда не допустят.

– Как, вообще? Даже ко мне?

– Мужчинам в Обитель вход закрыт.

– И что же вы, совсем там без них обходитесь?! – Ильда поскучнела. – Я бы не смогла, – призналась она. – Мужчина, муж, мне нужен. Иначе грустно жить. Ночь-другую я бы ещё протянула, а потом взвыла. Я ещё могу понять… – кивнула она украдкой на Руну, – но вы, миси Пенни… вы такая хорошенькая. Такие волосы. Фигурка. Мне так нравится ваш зимний наряд!

Сейчас она того и гляди на меня набросится. Восторги восторгами, но пора и меру знать. Как бы её спровадить?

Придумать, что бы такое сказать вежливое, но строгое, она не успела. Снаружи послышались громкие крики, заставившие обеих девушек встрепенуться. Ильда метнулась к выходу, Пенни – за ней. Она оглянулась на Руну, но та только глаза приоткрыла и не пошелохнулась.

– Поймали, поймали! – радовался кто-то.

– Со стены упал! Весь переломался! – уточнял другой.

– Нечего тут глазеть! Расходитесь! – призывал третий.

Пенни в самом деле не удалось из-за спин столпившихся в проходе на лестницу увидеть толком ничего, кроме двух или трёх разгоряченных мужчин, которые тащили вверх по ступеням чьё-то бездыханное тело с окровавленной головой. Кто это был и что произошло, она так и не поняла. Зато в суматохе как-то сама собой потерялась болтушка Ильда, и Пенни смогла спокойно вернуться в спальню. А ещё она брезгливо поморщилась, потому что обступившие её теперь запахи разительно отличались от тех, что она недавно вдыхала в тронной зале.

Руна сидела рядом с подносом и с удовольствием доедала его содержимое.

– Чего-чего, а готовить они тут умеют, – вынесла она свой вердикт. – Что там был за шум?

– Кто-то, должно быть, убился. Труп несли наверх. Вы хорошо себя чувствуете?

– Вполне. – Руна достала из-за пазухи зеркальце и придирчиво глянула на себя. – Если ты по поводу моей бледности, то это я переживаю насчёт завтрашнего дня.

– Почему?

– Ну, разве ты не понимаешь? Если наши умники согласятся идти на переговоры во вражеский лагерь, может произойти любой подвох. Я им не доверяю. Если мы не пойдём, однако, может выйти ещё хуже: великаны снова нагрянут с оружием. В любом случае, мне кажется, тебе лучше отдохнуть, а на рассвете ступать обратно, в Обитель.

– Нет! Куда же я пойду без вас? – Пенни растерялась. – Мы вместе пришли и вместе уйдём.

– А что я скажу твоей бабушке, если с тобой что случится? Я же не подозревала, что всё так серьезно. Арли, ты помнишь, ничего толком сказать не мог. Обманул нас по сути.

– А если что-нибудь случится с вами, что я скажу Куне, вашей сестре?

– Ох, за неё не переживай. У неё куча дел помимо меня.

– Мне показалось, вы помирились.

– Показалось. Потому что мы никогда не ссорились. Просто у неё своя жизнь, а у меня – своя. И давай больше не будем об этом. Сюда приглашали меня одну. Это я настояла, чтобы прихватить тебя. Думала, тебе будет интересно.

– Мне интересно!

– Да уж куда интереснее! Того и гляди замок с землёй сравняют. Нет, милая моя, в стан к этим венеддам я тебя не возьму, так и знай. Я уже немало пожила на свете, одной бабкой меньше – ничего страшного. А тебе ещё расти и жизнь познавать.

– Вы так говорите, будто прощаетесь. Прекратите!

– Ну, прощаюсь, не прощаюсь, а вечно мы с тобой под ручку ходить точно не будем. Учись своей головой больше думать.

– Я и думаю. Я с вами пойду. Бабушка меня поймёт. – Пенни проследила, как Руна встаёт и, подняв подбородок, возвращается к себе в постель. – Я знаю, что вы хотите сделать. Вы хотите изобразить обиду, чтобы со мной не разговаривать. И чтобы я вас не переубедила. Ну и не надо! Только из замка мы уйдём вместе. И никто его ни с чем не сровняет! Если что, у меня есть вот это.

Она засунула руку под подол рубашки, пошарила, нашла тугую застёжку на кожаных ножнах, изловчилась и вынула красивый кинжал с широким, обоюдоострым лезвием и деревянной рукояткой с удобными выемками под пальцы, чтобы те не скользили даже при резком втыкании во что-нибудь твёрдое. Очень полезное свойство, объяснила ей Тайра, когда дарила подруге это впечатляющее оружие, доставшееся ей самой не слишком праведным путём, о котором сейчас не стоило распространяться.

– Тебе пригодится, – сказала она сегодня утром, узнав, что Пенни поспешно собирается и уходит в замок. – Носи при себе и никому не показывай.

Второй заповеди она ослушалась.

Руна смотрела на кинжал с ужасом и отвращением.

– Оружие нужно только тому, кто умеет с ним обращаться. Спрячь и не пугай меня. Не знаю, откуда оно у тебя, но тебе оно точно не принадлежит. Ты гевита, а не гардиана. Наше оружие – слово, запомни. Самое острое, самое точное и самое безотказное. Всё остальное будет обращено против тебя. А теперь задуй свечи и давай спать. Утро вечера мудренее.

Пенни послушалась, и в ту ночь ей приснился необычный сон.

Она идёт по лугу. Зима давно прошла, а может быть, ещё не наступила. Навстречу ей словно из-под земли выходит ничем особо не приметный дедушка с взлохмаченной седенькой бородкой. Одет он как простой фолдит, но в руке у него длинный-предлинный меч с узким лезвием, похожий на гигантскую иглу. Кажется, она видела подобные ему накануне, у разноцветных воинов. Дедушка смотрит зло, а глаза у него точно волчьи, серые и въедливые.

– Ты-то мне и нужна, – говорит он и преграждает Пенни путь мечом. – Не бойся, я тебя убивать не буду. Но ты должна меня выслушать.

– Я иду домой, – словно в своё оправдание отвечает она.

– Погоди с этим. Не время ещё. Ты мне тут нужна.

– Это где же?

– Да тут, в замке.

Пенни оглядывается – и точно: никакого луга больше нет, а они стоят теперь на каменной стене и зачем-то вглядываются в дымы над Пограничьем.

– Люблю высоту, – признаётся дед, повторяя недавние слова Ильды.

– Что вам от меня нужно? – напоминает Пенни.

– Скажи, что ты видишь?

– Всё.

– Что именно?

– Пограничье. Вон Бехема шумит.

– А ещё что?

А и правда! Вокруг ничего-то и нет. Ни изб, ни заборов, ни живой души. Только луг играет травой под ветром с реки. Как будто и не было ничего.

– Что это?!

– Это то, что станет с Вайла’туном, если ему не помочь.

– А люди где?

– Туда ушли. – Он показывает на далёкие дымы. – Только там ещё жизнь есть. Уцелело немного и им сейчас так тяжело, что они жалеют о том, что выжили. Их уже не спасёшь.

– Что же делать?

– Не спеши возвращаться в Обитель. И со врагами разговоров не води. – Дед стал как-то странно мерцать, словно растворяясь в воздухе. – Меня завтра поутру отыщи, договорим. Тебе нужен Светияр.

Что за странное имя, подумала Пенни и проснулась. Вдоль одной из стен под самым потолком обнаружился ряд из четырех маленьких окошек, и через эти окошки сейчас пронзали комнату четыре пыльных луча света. На улице наступил день.

– Руна?

Кровать наставницы стояла пустой и аккуратно заправленной, словно на ней никто не спал.

Пенни прислушалась. Нет, разговоры доносятся, за стеной шумит железная посуда, кто-то даже напевает, значит, то был и в самом деле только сон. Но такой, что она до сих пор ощущает на лице порывы тёплого ветра с запахами пожухлых листьев.

Просто Руна, как и обещала, бросила её одну.

Пенни откинула одеяло и обнаружила, что спала голой. Она совершенно не помнила, чтобы раздевалась. Одежда лежала сложенной стопкой на свободной кровати. Под ней прятался кинжал, в ножнах, на кожаном ремешке, который было удобно перекидывать через плечо. Тайра сказала, что когда тебя обшаривают, его таким образом очень трудно обнаружить, потому что обычно оружие ищут на поясе или за голенищем, а этот кинжал можно вешать чуть ли не на спину да ещё легко положение менять, сдвигая ножны туда-сюда.

Прежде чем одеться, Пенни проверила работу обнаруженного накануне нужника в стене. В широкой прорези были видны толпы беженцев под башней. Убедившись, что хотя бы снаружи ничего не изменилось, она расслабилась, привела себя в порядок, наскоро ополоснулась из стоявшей возле двери кадки с прохладной водой и даже нашла в себе желание воспользоваться другим подарком, на сей раз полученным от Олеты. Это было почти такое же, как у Руны, зеркальце, но к нему прилагалась тоненькая кисточка и крохотный напёрсток с крышечкой. В напёрстке находилась густая чёрная масса с острым запахом и масляным блеском. Достаточно было поплевать на неё, а потом нанести кисточкой тонкие полоски на уголки век, и вот уже из зеркальца на Пенни смотрит не прежняя простушка, а выразительная красоточка с обольстительной поволокой и живыми искорками в улыбающихся глазах. В Обители Пенни этим подарком почти не пользовалась, чтобы не смущать своих умных подруг и наставниц, но сейчас они были далеко, а во взглядах чужих мужчин ещё вчера она уловила столько неподдельного интереса. Чужих мужчин… Для неё пока все мужчины были чужими. И таковыми останутся, похоже, навсегда, раз уж она связала себя обетом постигать премудрости Грён’тор, Зелёной Башни. До сих пор она об этом своём решении не жалела. А что будет теперь, если Руне не суждено вернуться оттуда, куда она направилась, и Пенни останется одна? В замке её не оставят. В Обитель примут, но кто тогда займётся её обучением? Под началом старой Лодэмы почти никого больше нет. Не заводить же ей дружбу с мерзкой Иеготой. Но ведь и бабушку она не бросит. Нет, по любому придется возвращаться, Руна права. А мужчины? Кто сказал, что они того стоят?

Пенни заглянула на кухню, увидела там несколько занятых своим тяжелым и вкусным делом стряпух, однако ни Арли, ни его жены среди них не было. Интересно, куда я смогу тут пробраться, чтобы меня не схватили? Вот было бы здорово осмотреть всю башню! Может, попробовать? Все главные, должно быть, отправились на переговоры, охрана осталась, но не всюду же они караулят, да и едва ли кому есть дело до маленькой девочки.

В последнем она ошиблась. Маленькая девочка оказалась нарасхват. Сперва её окликнули с кухни, приняв за мальчика-разносчика. Потом прижали к стене на лестнице и допросили на предмет происхождения и целей визита, после чего неохотно отпустили, сопроводив обидными шлепками пониже спины и смехом. Наконец, перед ней произнесли целую речь о красоте вообще и её собственной в частности, предложив ответить на комплименты наглядным показом скрытых достоинств. Пенни предпочитала отшучиваться, но последнее предложение окончательно вывело её из себя, и она пригрозила наглецу жестокой расправой. Её возмущённые слова были встречены веселее любой шутки и обернулись дерзким поцелуем в самые губы, отчего Пенни стало так противно, что она смачно плюнула куда-то в сторону улыбающейся физиономии и бросилась наутёк. За ней погнались, её спасли, но спаситель тоже оказался из числа любвеобильных ухажёров, так что пришлось поспешно расстаться и с ним. Где-то в очередном коридоре промелькнула Ильда в длинном платье и с охапкой белых простыней. Пенни постеснялась ей окликнуть, тем более что мимо проходил как ни в чём не бывало Арли, правда, он тоже куда-то спешил, так что они ограничились пожеланиями друг другу доброго утра. Судя по взгляду, Арли удивился этой встрече. Очевидно, он знал, что все уже уехали на встречу, и не ожидал застать Пенни здесь. Сказать он ничего не сказал, но девочке от этого сделалось ещё более неуютно. Она уже собиралась поискать обратный путь в спальню, когда увидела старика из своего недавнего сна.

Он сидел на лавке в глубине коридора, куда не проникал свет с улицы, не прятался, но и не спешил себя обнаруживать. Выглядел дед точно так же, как она помнила, только никакого длинного меча не было, а был обычный топорик, который он держал на коленях. Поблизости никого из посторонних не оказалась, так что Пенни могла не слишком опасаться, что их странный разговор кто-нибудь услышит.

– Светияр? – Интересно, как она умудрилась запомнить это непривычное имя?

Старик, до сих пор взиравший на неё без особого выражения, встрепенулся, и волчий взгляд его серых глаз стал откровенно неприветливым.

– Кто спрашивает?

Пенни только сейчас подумала, что будет как-то уж больно глупо сказать, что они познакомились сегодня ночью у неё во сне. Ничего подобного с ней никогда ещё не происходило. Разумеется, люди ей снились часто, иногда попадались знакомые, но так, чтобы сперва встретить незнакомого человека во сне, а утром увидеть его же сидящим на лавочке – нет, о такой возможности она раньше не догадывалась.

– Пенни.

– Всего-навсего? – Старик шутил, но лицо его при этом оставалось серьезным и даже отталкивающим. – А кинжал зачем?

– Какой кинжал? – оторопела она.

– Который ты под одеждой прячешь. Ладно, не пугайся, вижу, что ты его не для нападения, а для защиты припасла. Правильно, нынче время опасное. – Старик похлопал по лавке рядом с собой. – Садись, Пенни, поговорим.

Она послушно приблизилась и села, ощущая себя мушкой, залетевшей в невидимую паутину. Перед ней был не вчерашний паук с длинными тощими ручищами, но и этот при всей своей непохожести едва ли уступил бы ему в умении заманивать жертв и понуждать их к откровенности.

Убедившись, что девочка села, старик отвернулся и задумался.

– То, что ты видела сегодня ночью со стены, – заговорил он наконец, – правда. Вайла’тун может исчезнуть, будто его и не было. Ибри уже столкнули однажды вабонов с шеважа и теперь добавляют новых врагов – венедда. Раньше братья ходили на братьев, а сейчас того и гляди дети обрушатся на родителей. Ты понимаешь, о чём я?

– Да, кажется. Ведь и этот замок, как я слышала, строили венедда где-то восемьсот с лишним зим назад.

– Чтобы слышать подобные вещи, нужно быть в правильных местах, – заметил старик, слегка оттаивая, и добавил: – Только не называй меня больше Светияром. Моё имя Ахим.

– Вы сами себя так ночью назвали.

– Знаю. Вынужден был. Ты из Обители?

– Да.

– На общем говоришь?

– Так себе.

– Вчера на переговорах была?

– Была, но не переводила. Мы были там с моей наставницей.

– О чём речь шла?

Если бы он расспрашивал её сейчас со злым умыслом, то не делал бы этого как откровенно. Хотя внешне он вёл себя сдержанно, она чувствовала, что ему не сидится. Лучше, наверное, ответить.

– Мы пришли уже к концу. Они как раз спорили, кто начал драку. Так не на чём и не остановились. Венедда не хотят уходить и угрожают на сей раз явным нападением, если наши не примут каких-то их условий.

– Интересно. Выходит, не они на нас, а мы на них утром напали?

Пенни только плечами пожала. Ахим покачал головой.

– Поскольку вчера они ни к какой договорённости не пришли, решили перенести переговоры на сегодня, у них в стане. Наши поначалу отказались, но, как я поняла, потом решили согласиться.

– А тебя что ж, не взяли?

– Когда я проснулась, моей наставницы уже не было. Она не хотела, чтобы я шла с ними. Боялась. Говорила, чтобы я возвращалась сегодня же в Обитель. Поэтому я и решила, что они ещё засветло ушли сами, без меня.

– Если ушли, то тоже не все. Тиван, кажись, ушёл. Знаешь его?

– Старый виггер. Да, он вчера вёл переговоры.

– Кто там ещё был?

– В тронной зале? Кроме Тивана, ещё трое. Заправляла всем какая-то женщина по имени Йедда. Потом был ещё более жуткого вида паучина Скелли, который, как сказала моя наставница, наверняка знает общий не хуже нашего, но претворяется. И наконец один жирдяй, имени которого я не запомнила.

– Скирлох.

– Да, наверное.

– Интересно. Очень интересно. Судя по всему, сейчас в замке остался из них только Скелли. Как ты его назвала? Паучина? Метко, однако. Но это странно.

– Что?

– Я вполне мог ожидать, что они пожертвуют Тиваном, он им не нужен. Однако рано утром я видел, что замок вместе с ним покинул и Скирлох, и Йедда. Должно быть, они уверены, что с ними ничего там не произойдёт. И всё таки Скелли себя обезопасил, раз остался. И мы при нём.

Последнюю фразу Пенни не поняла.

– А Руну, мою наставницу, вы видели?

– Не знаю. Во дворе было слишком много народа и слишком темно, чтобы всех рассмотреть. Они взяли с собой десяток воинов, а вот была ли среди них ещё женщина, не заметил. Вероятно. Ты давно научилась выходить в Навь?

– Что?

– Навью я называю то место, где мы с тобой повстречались во сне. Ты давно туда ходишь?

– Вообще-то я никуда не хожу, а просто сплю, как все нормальные люди. Я удивлена не меньше вашего.

– Я не удивлён. Мне просто нужно понять, случайно ли произошла наша тамошняя встреча или я могу рассчитывать на тебя и впредь.

– Рассчитывать на меня?

– Нас слишком мало.

– Кого?

– Проснувшихся. Тех, кто не просто видит зло в нашем мире, но и понимает, откуда оно взялось. Чтобы не сбивать гнилые плоды или подрезать больные ветки, а вырвать заражённое дерево с корнем. Для этого нужна сила, но её-то у нас сейчас и нет. Очень не хочется гибнуть, сознавая это. Ты меня не понимаешь?

– Нет. – Пенни испытала первый приступ голода. – Кто такие ибри? Это ведь, кажется, и означает «без корней»?

– Это те, кто уже почти овладел Вайла’туном, а скоро завладеет и всем Торлоном, если мы не дадим им отпор. Они среди нас, они почти внутри нас. – Ахим волновался и с трудом сдерживался, чтобы не повысить голос. – Многих из них легко увидеть и узнать, потому что харями своими они похожи на животных и птиц. Но не все. Некоторые неотличимы от нас, потому что гниют не снаружи, а изнутри. О них можно судить только по поступкам, даже не по словам. Потому что слова у них порой звучат правильно, но это только слова. И боюсь, что кое-кому даже удалось пробраться в Навь.

Он замолчал и посмотрел на девочку, ожидая вопросов. Пенни почему-то вспомнился вчерашний воин во всём желтом.

– Его звали Человрат, – брякнула она.

– Он был здесь?! Ты видела его?

– Кого?

– А кого ты только что назвала Человратом? Ты его видела?

– Ну да, он был в тронной зале вчера. Вы и его знаете?

– Нет. – Ахим нервно растёр ладонями лицо. – Хотя раньше думал, что знаю. Жаль, что вчера мне весь вечер пришлось прятаться.

– От кого?

– Долгая история. Твоя знакомая Йедда хочет моей скорейшей смерти. Вчера, правда, она её получила. Я разбился о камни под стеной замка.

– Так… это вас несли вчера по лестнице? Вы погибли? Вы мёртвый?!

– Не совсем, как видишь. Но об этом здесь знают только мои новые друзья да ты теперь. И пока я живой, я не оставлю этих ибри в покое. Ты должна мне помочь.

Чем дольше Пенни его слушала, тем более странным он ей казался. Им явно владела какая-то мысль, вероятно, справедливая, но владела настолько всеохватывающе, что он забывал о собеседниках, которые не поспевали за ним и были вынуждены теряться в догадках. Поэтому она решила лишний раз не переспрашивать его, а дождаться запоздалых объяснений либо сделать вид, будто ничего не слышала.

– Вы сегодня уже завтракали? – поинтересовалась она, вставая с лавки.

– Что? Ах, да, конечно, уже поздно. Скоро обед.

– А у меня уже живот сводить начинает. Пойду поищу Ильду или её мужа. В Обитель я не вернусь, пока не дождусь Руны.

Ахим резко ухватил её за руку.

– Сядь, девочка. Или ты думаешь, что наша встреча случайна? Сядь!

Она повиновалась. Топорик на коленях старика не пошевельнулся, никто о нём не вспомнил, так что, может быть, всё не так страшно.

– Завтрак может подождать. Ты не похожа на ту, кому незнакомо чувство голода и кто предаёт своих друзей. Видишь, я даже не спрашиваю, кто ты и откуда. Ты умеешь читать свитки, а я умею читать людей. И я могу дать тебе ответы на вопросы, которых ты не задаёшь, потому что не догадываешься об их существовании. Но всему своё время. Пока ты можешь оказаться полезнее, чем я.

– Я не знаю…

– Зато я знаю.

– Тогда скажите! Я не понимаю вас. Хочу, но не понимаю. Только не говорите опять, что это долгая история. Если есть, что сказать, говорите, если нет – я пойду на кухню.

Она впервые заметила на его лице улыбку. Улыбка была не жалкая и не вымученная. Ему и вправду стало весело. Он даже потрепал себя за бороду и закивал.

– Пенни – хорошая девочка. Ей осталось только научиться терпению и выдержке. Она честная и отважная, а сегодня ещё и красивая. Та, что подарила тебе краску для глаз, постоянно думает о тебе.

– Олета? Вы…

– Нет, никогда её не видел, но думаю, что в молодости влюбился бы в неё. Как и в тебя теперешнюю. С возрастом я научился по этому поводу не сожалеть. Так где ты всё-таки жила до того, как попасть в Обитель?

– С бабушкой. На окраине. В шаге от Пограничья. Разве вы это по мне не прочитали?

У них выходил странный разговор, полный каких-то намёков, подначивания и даже кокетства. В какой-то момент Ахим напоминал ей всезнающую бабушку, в другой – их соседа Каура, которого бабушка спасла ценой раны и который умел хранить внешнюю неприступность и жёсткость, особенно с женщинами. При этом Ахим явно оставался самим собой, и, казалось, просто присматривается к ней из глубины старческой головы. В детстве она слышала сказки о людях, которые как будто умеют переселяться из одной человеческой оболочки в другую, побеждать или брать в плен бывшего хозяина тела и таким образом, сменяя тела, жить бесконечно. Может, и он хочет завладеть мною?

Она встала.

– Ахим, вот ты где прячешься! А мы уж решили, что ты втихаря сбежал.

К ним подходил длинноволосый парень внешне не похожий на воина, то есть не в доспехах и вроде бы даже без оружия, однако Пенни была готова поклясться, что он умеет за себя постоять. Шел он слегка вразвалочку, как ходят люди, уверенные в собственных силах и не опасающиеся за свою жизнь. Обращаясь к старику, он с нескрываемым интересом смотрел на девочку, и его хитро прищуренные раскосые глаза говорили ей больше, нежели она хотела знать.

– Внучку повстречал? – предположил длинноволосый, останавливаясь от них на некотором расстоянии и с видом ценителя разглядывая Пенни с головы до ног. Потом, словно спохватившись, отвесил ей элегантный поклон и сделал шаг назад: – Бокинфал, к вашим услугам.

– Моя внучка сейчас уже постарше тебя будет, сынок, – как ни в чем не бывало отозвался Ахим, снова усаживая Пенни рядом с собой. – А эта милая девушка прибыла к нам из самого Айтен’гарда, где она изучает древние языки и читает по звёздам. Ты читаешь по звёздам?

– Нет, – призналась Пенни.

– Такие глаза не должны утомляться от созерцания всяких звёзд, – высокопарно поддержал её новый собеседник и при этом не предпринял попытки подсесть. – Говоря, что наша гостья просто мила, ты, по-моему, её оскорбляешь, Ахим. Она хороша как первый подснежник и прелестна, как моя мать, когда ещё не знала моего отца. Уверен, что и имя у неё подстать. Не откажите признаться, как вас зовут-величают?

Пенни почувствовала, что помимо своей воли краснеет, причём вовсе не от стыда или возмущения, как того можно было ожидать, а от тайного удовольствия.

– Пенэлла. Но вообще-то я для всех Пенни.

Длинноволосый призадумался, словно взвешивая оба имени на весах своего воображения. Между тем Пенни вспомнила, где уже видела его: вчера вечером, на лестнице, когда они с Руной поднимались в тронную залу. Она ещё решила, что ему с таким наглым взглядом гораздо больше подошла бы Олета. Но, как говаривала бабушка, Торлон тесен. Раньше она этого не осознавала.

– Мне бы не хотелось оказываться в толпе тех, кого вы называете «всеми», поэтому я бы стал обращаться к вам Пенэлла. Однако я подозреваю, что пока я проговорю такое упоительно длинное имя, вы убежите. Поэтому я изменю своим принципам и примкну к большинству. Что новенького, Пенни?

Девочка прыснула, будучи не готова к столь витиеватому заигрыванию, и посмотрела на Ахима, ища поддержки. Старик хмуро разглядывал топор.

– Ваше имя тоже не отличается краткостью, – нашлась Пенни. – Но разве вы убегаете, пока его произносят? Давайте попробуем. Бо-кин…

Он принял её ребячество и отступил на два шажка, потом рассмеялся, подошёл поближе и совершенно серьезно предложил:

– Пенни, будьте моей женой.

Ахим крякнул.

Пенни потеряла дар речи.

Бокинфал стоял, терпеливо ожидая ответа. Только пальцы, лежащие на бёдрах, чуть заметно подрагивали от волнения. Неужели он не шутит? Он ведь должен понимать, что шутка вышла бы глупой. А если не шутит, то что делать ей? Самой отшучиваться? Сделать вид, будто не расслышала или не поняла? Притвориться глухой? Дура, о чём я думаю!

– Если я соглашусь, вы дадите нам с Ахимом договорить?

Кто это сказала? Тэвил, неужели я? И что теперь?

Бокинфал устремил на неё такой взгляд, что Пенни стало не по себе. Кажется, он понял её буквально, но, поскольку она сейчас сама себя не понимала, трудно было сказать, рад он подобному ответу или оскорблён.

– Связывая себя с ней, – заговорил ставший до этого момента почти лишним Ахим, – ты взваливаешь на себя тяжёлую ношу, сынок. Этой девочке предстоит, быть может, возродить культ великих героинь прошлого и самой сравняться с ними по важности совершённых ею подвигов. И если ты потом отступишься от неё в силу гордыни или ещё почему, каким бы длинным и красивым ни было у тебя имя, ты будешь в лучшем случае забыт потомками. Так что не спеши со своими чувствами, остерегись и одумайся, пока не стало слишком поздно. Упреждаю тебя.

В подобных случаях некоторые девушки, как слышала Пенни, предпочитают падать в обморок и тем самым освобождают себя от необходимости давать пусть даже уклончивый ответ. Олета, наверное, так бы и поступила. Тайра, та, скорее всего, предложила бы этому Бокинфалу сразиться и в честном поединке решить, кто чего достоин. Но она-то не Тайра и не Олета. Что же делать? Как утро не заладилось, так теперь до вечера мучайся… Мучайся?! Почему она должна себя обязательно мучить? Почему нельзя вместо этого получать удовольствие? Разве не сказала бабушка, когда она последний раз навещала её, фразу, которая тогда показалась ей обычной, а сейчас – провидческой: для кого мученье, а для меня – леченье?

– Я подумаю над вашим предложением.

Где же это она слышала, чтобы в подобных случаях отвечали таким образом? Может быть, вчера в тронной зале? Нет, кажется. Тогда… Она смотрит на этого Бокинфала, хочет броситься ему на шею, хочет почувствовать, как он будет её обнимать и целовать, но не делает ни шагу навстречу и отгораживается ничего не значащими словами.

– Подумайте, Пенни. – Юноша отстранил прядь волос с напряженного лица. – А ты, Ахим, за меня не переживай. Уверяю тебя, что без меня ей свои подвиги будет вершить гораздо труднее. А что до потомков, то наши потомки будут хорошо помнить своего деда и прадеда.

Пенни почувствовала, что последние слова обращены главным образом к ней. Он давал понять, что, глядя сейчас во все глаза на неё, думает не только о скорейшем удовлетворении вспыхнувшего в холодном коридоре желания, но и о будущем, их будущем. Бабушка говорила, что мужчины нужны не для удовольствия, а для священного бремени деторождения. В противном случае она должна их сторониться и нисколько по этому поводу не переживать. Что она и делала до сих пор. И никогда не подозревала, что с такой готовностью поверит первому встречному, угадавшему её настрой.

– Если ты поверишь ему, – словно читал её мысли Ахим, – то никогда уже не сможешь вернуться в Айтен’гард, для которой предназначена. Не знаю, давала ли ты соответствующий обет, но наверняка о нём знаешь. Не спеши соглашаться.

Что он имеет в виду? Соглашаться жить в Обители без мужа и семьи или соглашаться стать женой? Вместо этого Пенни спросила о другом:

– Вы что-то говорили о моём долге. Расскажите. Меня убьют?

– Могут. Как и всех нас. Зависит от тебя. Сейчас мы стоим на пороге большой войны. Или великого единения. Точнее, Великого Объединения. Если ты читала «Реку времени», то видела это место. – И он воспроизвёл по памяти: – «Река времени течет единым потоком, пока не упрется в преграду, которую не сможет преодолеть, но не потечет от неё вспять, а станет шириться и набираться мощи, и тогда зальёт собой все земли, и будет в силах людских заставить её сделаться либо гибелью, либо спасением».

– Нет, – смутила Пенни. – Мы с Руной пока так далеко не заходили.

– Я читал, – вмешался Бокинфал. – Я ведь тоже был когда-то писарем, так что кое-что в этом смыслю.

– Вот как? И что же ты смыслишь? – приготовился слушать Ахим.

– Бехема…

– Только не говори, что это пророчество и что когда-нибудь, очевидно, зимой на Бехеме произойдет затор, и она зальёт Вайла’тун.

– Но…

Ахим раздражённо стукнул кулаком по топору.

– Так думают те, кто думать не умеют или разучились. Бехема – река, но не река времени. Запруда на ней, на настоящей Сид’э – это те три народа, которые теперь мы видим воочию: вабоны, шеважа и венедда. Их великое единение станет огромной мощью, но даже тогда всё в итоге сведётся к тому, как и кто этой мощью распорядится. Ведь есть люди добрые, но есть и злые, а есть вообще нелюди, только внешне сохранившие человеческий облик. Теперь мы знаем, что имя им – ибри. И все они так или иначе стремятся к власти. Только каждый по-своему. Добрые люди живут надеждами и часто не видят угроз, которые необходимо незамедлительно устранять. Они производят впечатление ленивых увальней, однако в них живет большая сила, и несдобровать тому, кто покусится на их волю. Злые люди к власти стремятся, но не сами. Потому что все их желания и устремления порабощены нелюдьми, которых, разумеется, меньше всех, но которые действуют сплоченно, продуманно, жестоко и неторопливо. Настолько неторопливо, что многие до сих пор их вреда просто не замечают. Спроси сегодня любого вабона, кто построил этот замок. Она не ответит. Спроси его, почему мы с таким остервенением сражаемся с шеважа, называем их не иначе как дикарями и стараемся навсегда прогнать их из Пограничья. Он промолчит. А если ты спросишь, отчего он сиднем сидит дома, вместо того, чтобы отправиться хотя бы вниз или вверх по Бехеме и поискать новых, более удобных для жилья земель, он вообще решит, что ты рехнулся. Если ты умный, если ты писарь бывший, вот и скажи мне, почему так происходит, откуда это повелось? Тоже молчишь? То-то, сынок! А ответ в том, что нас такими сделали, сделали умышленно. Зачем? Потому что такими мы им больше подходим. Мы ни о чём не думаем лишнем. Не задаём вопросов, на которые у них нет для нас ответов. Мы довольны тем, что имеем, и боимся даже это потерять. Нам подсунули в качестве идола птицу, и мы покорно возвели её в разряд повелительниц, причём приписали ей заботу о том, что для нас должно быть важнее всего – нашей душе. Только сейчас, когда её прообраз вынужден обнаруживать себя и показываться нам во всей своей омерзительной уродливости, мы, и то не все, кое-кто замечаем, что эта птица, эта сова слишком подозрительно смахивает на жену одного убитого богача. С чего бы это всё? Опять молчишь?

Слушая пространное рассуждение Ахима, Пенни смотрела на Бокинфала и понимала, что не она одна сбита с толку. Старик говорил с чувством, его было интересно слушать, неожиданные мысли находили в её сердце отклик, будто когда-то она уже сама об этом размышляла, ему совершенно не хотелось возражать, не хотелось спорить, как иногда случалось у них с Руной, когда та слишком однозначно высказывалась по тому или иному поводу, умудренная опытом и считающая, что наставница на то и наставница, чтобы давать наставления, а не пререкаться с послушницей. На фоне раскрывавшейся перед ней картины нового мировосприятия вопрос её взаимоотношений с Бокинфалом представлялся теперь мелочным и терялся, уступая место чему-то гораздо менее очевидному, но зато гораздо более важному и неотложному.

– Руна.

– Что? – не понял Ахим.

– Если она оттуда вернётся, я тоже вернусь с ней в Обитель. – Решение родилось само собой. – Если же их там предадут, и с ней что-нибудь случится, то… – Она встретилась взглядом с Бокинфалом, – я готова остаться и… – посмотрела на Ахима, – выполнить свой долг, о котором мне до сих пор неведомо.

– Ты хорошо сказала, девочка. Плохо только, что ты поставила на весы жизнь доброй женщины. Но ты не виновата. Её судьба была предрешена ещё тогда, когда встретилась тебе возле колодца.

– Колодца?! Откуда вы…

Ахим предупредительно поднял палец, костистый, со сломанным ногтём.

– То, что я говорю, я не всегда знаю. Но я всегда вижу.

– Значит, вы и гибель Руны видите? И мою? И… всех нас?

– Ох, как я не люблю, когда мои слова переиначивают! Особенно, если я их не произносил. Нет, ничего ещё не предрешено. Я не вижу будущего. Я только вижу то, что было и то, что может произойти. И то не всегда. Иногда я ошибаюсь очень сильно. Настолько, что погибают люди, – закончил он и виновато улыбнулся.

– Поэтому ты не имеешь права нам мешать, – вступился Бокинфал. – Ты ведь любишь меня, девочка?

Взволнованный, напряженный, перебирающий пятернёй длинную чёлку, он был сейчас неотразим. И ждал ответа. Её робкое «да» совпало со смачным плевком Ахима.

– Когда вы наконец поймёте, что мы тут не в детские игры играем?!

Бокинфал протянул Пенни руку, красивую, с длинными нервными пальцами.

– А с чего ты решил, будто мы кому-то что-то должны?

– С чего? Спроси её, что она видела сегодня в На… во сне! Пенни, расскажи этому глупцу!

Ей не понравилось, что Ахим назвал её нового друга «глупцом», однако она думала, что понимает и его чувства.

– Да, это правда. Я видела… в смысле, я не видела ничего.

– Она ничего не видела! – подхватил Бокинфал.

– Я не видела Вайла’туна.

– Какой ужас! – рассмеялся он, притягивая девушку к себе и осторожно обнимая. – Мне сегодня тоже Вайла’тун не снился. Быть беде!

И тут Ахим произнёс странную фразу, от которой Пенни стало боязно.

– За тобой никто не стоит, Бокинфал. Иначе я бы мог решить, что тобой управляют. И убил бы тебя прямо здесь. Не задумываясь. Ты говоришь слова, о которых потом будешь жалеть. Моё дело предупредить. И когда ты вспомнишь этот наш разговор, смотри, чтобы не было слишком поздно.

Она отстранила руку юноши и отступила в сторону.

– Я пообещала остаться, если мне не с кем будет возвращаться в Обитель. Что вам ещё от меня нужно? Что вы так смотрите? Вы ведь до сих пор даже не объяснили, что я должна делать? Да и вообще, почему я?

У Ахима сейчас был такой взгляд, будто старик изо всех сил пытается что-то вспомнить, но не может. Жалость, нежность и отчаяние. Он хороший человек и не желает никому зла. И явно знает нечто важное. Вот только что?

– Мы не должны позволить им втянуть нас в войну. Это стало бы концом для нас всех. И от тебя, Пенни, зависит многое. Я не хотел говорить тебе всего сразу, но, похоже, иного выхода нет. Бокинфал, ты не мог бы отойти?

Старик сводит меня с ума, подумал тот, медленно удаляясь и оставляя свою юную любовь наедине с весьма странным человеком, умудрившимся за вечер и утро образовать вокруг себя нечто вроде круга заговорщиков. Он смело говорил о вопиющих вещах, но люди почему-то ему верили. Давеча они послушались его и прекрасно справились с поставленной задачей: подставной труп был найден, доставлен пред вытаращенные очи мамаши их нынешнего правителя, и та, не заметив подмены, поблагодарила Рэя за верную службу. Собственно, она не удосужилась взглянуть в окровавленное лицо с тем вниманием, которое требовалось. Вероятно, она куда-то спешила, была занята другими мыслями, так что хитрая, хотя и опасная задумка удалась. Ахим был спасён ценой их заговора, их обмана. Раскрытие которого ещё может им аукнуться так, что не позавидуешь.

Бокинфал вообще не слишком уютно чувствовал себя здесь, в холодном и негостеприимном замке, куда и при Ракли-то не спешил попасть, а теперь и подавно. Если бы не личная просьба Ротрама быть его глазами и ушами при Рэе, он бы ни за что сюда не припёрся. Ротрам хотел, чтобы среди его людей в замке находился, если так можно выразиться, ещё более «его» человек, а Бокинфалу как своему писарю он доверять привык. Кроме того, он прекрасно знал, что Бокинфал умеет подмечать то, чего не видят другие, а увиденное не просто запоминает, чтобы при случае правильно изложить, но и ловко сопоставляет с уже известным, используя врождённую проницательность и память. Благодаря опыту прошлой жизни в замке он чувствовал себя свободнее других, неплохо ориентировался и был знаком с некоторыми тамошними обитателями. Например, со Скелли, главным писарем, под началом которого имел удовольствие служить в далёкой юности. Удовольствие это, разумеется, было относительным, Скелли вызывал в нём здоровое отвращение, они тогда почти не общались, так что теперь, заметно состарившийся и забивший голову одному ему внятными мыслями, тот явно даже не узнал его, когда накануне утром они все предстали перед ним – личная охрана и гвардия. Из всего, что последовало после этого, Бокинфал сделал вывод о том, что главный писарь никому не доверяет, ведёт собственную игру и, чувствуя за собой силу оружия, действует решительно и быстро. Чтобы с такой быстротой разжаловать одного военачальника и тут же назначить другого, нужно было обладать недюжинной самоуверенностью. Пожалуй, кто бы там что ни говорил, а на сегодняшний день замком управляет именно он, Скелли.

Вчерашняя мимолётная встреча на лестнице башни с молоденькой девушкой, совсем ещё девочкой, смутила Бокинфала. За время, проведённое у Ротрама, он повстречал немало красивых и желанных женщин. Взять хотя бы Тису, или Шори, или ту же Феллу, обладание которой он мог бы счесть подарком судьбы. Однако во взгляде усталой девочки на лестнице он увидел нечто, что помешало ему спать большую часть ночи и заставило с самого утра отправиться на её поиски. Глядя на неё сейчас, беседующую о чём-то со странным стариком, он невольно представлял себе сладостные картины жизни в уединённой избе, вдали от посторонних глаз, дни, полные любви и покоя, детского лепета и тихого семейного счастья. Раньше в женщинах его влекло всегда одно и то же, а сейчас это ощущение разрослось до столь всеохватывающих пределов, что он лишь глазами отмечал стройность её гибкого тела, тогда как другие органы создавали у него в голове образ невообразимо разносторонний и яркий. Тису ему когда-то хотелось растерзать. Шори – унизить. Феллу – хотя бы поцеловать в смеющиеся губы. С Пенни ему хотелось того же самого, только гораздо сильнее… и совсем по-другому.

Он наблюдал за ней и сознавал, что возникающие чувство, на сей раз не внизу живота, а гораздо выше, где-то в области сердца, занимает собой без остатка все его мысли. Нужно было разобраться в происходящем, понять, что задумал Ахим, приготовиться на случай нового нападения вражеских полчищ, нападения, которое непременно будет во сто крат мощнее и беспощаднее первого, однако рассудок отказывался слушаться и продолжал монотонно твердить: Пенэлла, Пенэлла. И не бывать ему в покое до тех пор, когда его бывший хозяин, он, Бокинфал, ни заручится её ответной любовью.

Наконец, испуганно отшатнувшись от Ахима, девочка встряхнула волосами и побрела прочь, навстречу ему. Он попробовал угадать по её побледневшему лицу, о чём шёл разговор, но маленький рот был плотно сомкнут, губы и подбородок не дрожали, в глазах ни слезинки. Да, у неё фигурка Тисы, смелость Шори и обаяние Феллы. Её нельзя потерять!

– Идём отсюда?

– Куда? – Она послушно дала ему руку, и он ощутил, какие холодные у неё пальцы. – Я не могу сейчас.

– Да я не про то совсем. На стену давай сходим. Поглядим, что там творится. Если, конечно, ты не замёрзла.

– Нет. Давай.

Он обнял её за плечи. Пенни не отстранилась. Но и в глаза не посмотрела. О чём-то думала.

– Чего он тебе наговорил?

– Не знаю. Не поняла его.

Обманывает. Всё прекрасно поняла. И именно поэтому не хочет рассказывать. Ладно, потерпим.

– Он нам давеча тоже с три короба нагородил. Мужики уши и поразвесили. Так что немудрено, если и ты под его влияние попала. Навязчивый старик.

На стене их ослепило яркое дневное солнце, отражавшееся от обледеневших камней. Стражники, которых снова прибавилось по сравнению со вчерашним вечером, глянули на них косо, однако никто ничего не сказал. Вероятно, они тут уже свыклись с тем, что по замку постоянно разгуливают незнакомые им люди. Пенни, правда, явно некоторых заинтересовала, но Бокинфал продолжал обнимать её, показывая всем желающим, что сперва им придётся иметь дело с ним. Девочка накинула капюшон и превратилась в хорошенькую куклу. Он остался с непокрытой головой, несмотря на ветер с Бехемы, не пронзительный, скорее, бодрящий. Подставил лицо солнечным лучам.

– Хороший денёк!

– Тебя и вправду зовут Бокинфал?

– А почему это тебя удивляет?

– Необычное имя. – Пенни только сейчас посмотрела на него снизу вверх и улыбнулась.

– Мне говорили, что в стародавние времена так звали одного мудреца, который прославился тем, что рассчитал количество дней отделяющих одну зиму от другой.

– Зачем?

– Не знаю. Вероятно, он любил точность.

– Какая разница, начнётся зима на день раньше или на два позже? Так или иначе она всегда наступает, и все это знают. Странный у тебя был предок.

– Он не был моим предком. Просто я ношу его имя. Неплохое, согласись.

– Да, довольно красивое. – Она присела на корточки и заглянула в нижнюю бойницу, через которую было видно подножье замка.

– Твоё мне тоже нравится. Почему ты предпочитаешь, чтобы тебя звали просто Пенни. По-моему, Пенэлла звучит интереснее.

– Мою бабушку зовут Радэлла. Пенэлла и Радэлла слишком похоже звучат. А ей уже очень много зим. Я хочу звучать помоложе.

– Выдумщица!

– Волосатик!

– Кто?

– Ты!

Бокинфал подхватил её под мышки, легко поднял в воздух и поцеловал в щёку. Пенни только и успела, что ойкнуть.

– Никогда так больше не делай!

– Не любишь, когда тебя целуют?

– Ты мог поскользнуться, и мы улетели бы вон туда. – Она ткнула рукавичкой в далёкий двор перед башней.

– Боишься высоты?

– Нет, но не хочу, чтобы её измеряли моим падением.

Он снова обнял её, прижал к себе и на сей раз нашёл для поцелуя губы. Пенни не сопротивлялась, не вырывалась, просто стояла с закрытыми глазами и ждала, когда он закончит.

– Эй, вы там! Найдите для свиданий другое местечко! – прикрикнул на них кто-то из стражников.

– Это ты нам?! – послышался чуть в стороне жеманный женский голос. – Как ты смеешь, виггер! Ты знаешь, кто перед тобой?

Бокинфал оглянулся и только сейчас заметил, что на стене, кроме них и стражей, стоит ещё одна парочка. Он – почти ещё мальчик с удивлённо полуоткрытым ртом и горделивой осанкой. Она – некрасивая девушка одного с ним возраста или даже чуть постарше. Белобрысая чёлка, большие глаза, вздёрнутый нос. Они держались за руки, но не обнимались и тем более не целовались, так что возмущение девушки можно было счесть справедливым. Если бы не произнесенные ею в запальчивости слова, Бокинфал готов бы был принять вину на себя, а так он только нежно отстранил Пенни и присмотрелся к невольным друзьям по несчастью.

– Простите, миси Анора, – поспешил поправиться стражник. – Я вовсе не вас имел в виду. Вон те двое ведут себя вызывающим образом.

Девушка по имени Анора и её спутник глянули в указанном направлении, и Бокинфал не нашёл ничего лучше, как с улыбкой поклониться. Он уже сообразил, что имеет дело с наследником убитого накануне богача и сыном этой пренеприятнейшей Йедды, что дорвалась до власти в замке, Кадмоном, и его будущей женой, которая, разумеется, перебралась сюда вместе с ним. Отцом девушки был Скирлох, торговавший в Вайла’туне буквально всем, кроме оружия. Кстати, интересно, почему?

– Пойдём отсюда, – шепнула Пенни.

Внутренний голос говорил Бокинфалу, нет, даже кричал, что она права и надо делать ноги, однако что-то, какое-то нездоровое любопытство удерживало его на месте. Он ничего предосудительного не сделал, никто не может запретить ему любить ту девушку, которая ему нравится, сюда он попал не просто так, а приглашён по важному делу, так что какого Тэвила до него докапываются!

– Надеюсь, приятель, ты не ко мне приревновал? – громко сказал он, так что услышали и стражники, и те двое. – Потому что если я тебя поцелую, потом тебе уже точно не жениться.

Раскрасневшийся на ветру виггер стал ещё краснее и ухватился за рукоятку торчавшего из-за пояса меча. Кое-кто из его дружков хохотнул. Остальные с интересом ждали продолжения.

– Перестань, – взмолилась Пенни. – Тебе только драки не хватало.

Бокинфал был уверен в себе и знал, что справится со стражником, быть может, если потребуется, даже с ними со всеми. Вот только делать это на глазах высокородной парочки, пожалуй что, действительно, не следовало. Пусть приходят на «кровь героев», если так хочется, и смотрят за большие деньги. Да и оружия он с собой нынче не прихватил.

– Ладно, – миролюбиво отмахнулся он от стражника. – Есть дела поважнее.

– Да уж точно, – вторил тот. – Чем наших девок портить.

Кровь ударила Бокинфалу в голову. Этот образина только что прилюдно обозвал Пенни девкой да ещё возомнил, что она, видите ли «их»! С какого такого перепугу?

Он легонько оттолкнул девушку от себя и, не обращая ни малейшего внимания на её отчаянные призывы, направился к стражникам. Шёл не спеша, как учили, сближаясь с противником в такт дыханию и проигрывая в уме свои и его дальнейшие действия. Накануне он не последовал всеобщему примеру и не прикладывался к кроку, так что голова, если не считать едва сдерживаемой ярости, была свежей и соображала чётко.

Видя, что парень смело идёт на него, стражник выхватил было меч, однако враг оказался не вооружён, и это обстоятельство теперь его явно смущало. Не мог же он просто так взять и зарубить наглеца. Да ещё на глазах у самого Кадмона. За это не только выгнать из замка, но и без головы оставить могут. Кто его знает, кто этот наглый волосатик…

А тот и не собирался останавливаться. Казалось, ему всё равно, сколько вокруг него противников. Тем более что остальные просто выжидали, а сам виновник перепалки мешкал.

– Эй, прекратите! – долетел до них окрик Кадмона. – Сейчас же прекратите! Я скажу матери.

Вероятно, это должно было прозвучать грозно, потому что Бокинфал увидел, с какой поспешностью стражник, до которого ему оставалось несколько шагов, сунул меч обратно за пояс, показывая всем видом, что вовсе не намерен продолжать эту дурацкую браваду.

– Не надо!

Это уже был голос Пенни. Бокинфал оглянулся и увидел, что парочка приблизилась к ней и стоит чуть поодаль, рассматривая её одежду, необычную даже для замка, слишком короткую, слишком обтягивающую и вообще не просто тёплую, но и соблазнительно красивую. Если со мной что произойдет, мелькнула мысль, я бы не хотел, чтобы она осталась одна.

Он бросил на стражника испепеляющий взгляд и так же вразвалочку направился обратно.

– Надеюсь, ты удовлетворён? – встретил его Кадмон, продолжая коситься на Пенни. – Честь спасена и синяков не прибавилось.

Очевидно, он ожидал благодарности за своё своевременное вмешательство, однако Бокинфал считал несколько иначе.

– Ну, синяками бы ваш страж не отделался, а справиться с ним – невелика честь. Думаю, благодарность вы заслужили, но только, скорее, от него.

– Почему-то мне казалось, будто преимущество в бою оказывается на стороне того, кто вооружён, – парировал Кадмон, скрывая недовольство заносчивым ответом незнакомца.

– Не всегда. Если хотите, я могу вернуться и показать вам на примере этого олуха.

– Кто вы такой, что не боитесь стражей? – остановила его порыв спутница Кадмона. Глаза из-под белобрысой чёлки смотрели на Бокинфала с откровенным интересом, чего не могла не заметить Пенни.

– Вольный боец, миси Анора, – представился он с поклоном. – Служу тем, кто мне платит.

Это было не совсем так, но какая разница? Не рассказывать же им сразу о том, что их вызвали сюда защищать главного писаря, потому что тот имеет какие-то дела с их содержателем, Ротрамом, торговцем оружия.

– Так вы меня узнали? – одарила его самодовольной улыбкой девушка, вероятно, позабывшая о том, что её недавно назвал по имени стражник.

Глупая, но, должно быть, важная пташка, подумал Бокинфал. Обижать её прямотой не стоит. Кто знает, когда может понадобиться подобное знакомство.

– Разумеется, миси Анора. Только невежды не знают в лицо достойных обитателей Меген’тора. – Он кивнул юноше. – Маго Кадмон.

– Ваша догадливость достойна похвалы, – ответил тот, снова отвлекаясь на смущённо притихшую Пенни. – И говорите вы тоже не как невежды. Мне это нравится. Однако вы забыли одну немаловажную вещь – представиться.

– О, это моё упущение! Конечно! Бокинфал, к вашим услугам.

– О цене мы ещё не договорились, – пошутил Кадмон. Он протянул руку Пенни. – Будем знакомы.

– Пенни, – сказала девочка, осторожно пожимая варежкой дорогую кожаную перчатку с меховой оторочкой. – Очень приятно.

– Взаимно. Вы тоже вольная воительница?

– Пенэлла прибыла из Обители Матерей, – поспешил ответить Бокинфал, обнимая возлюбленную за талию. – Она знает язык наших нынешних врагов и пришла, чтобы помочь.

– О, как интересно! – воскликнула Анора. – Откуда вы его знаете? Ведь они появились только вчера.

– Боюсь, что это не совсем так, – уточнила Пенни. – Они тут впервые появились где-то восемьсот зим тому назад, так что времени у меня было предостаточно.

Поражённые слушатели переглянулись. Пенни пришлось добавить, что родного их языка она не понимает вовсе, но что среди них был толмач, и вот он-то и говорил на кенсае, общем языке.

– Про кенсай я что-то слышала, – призадумалась Анора.

– Мать рассказала мне, что вчера были переговоры, – вспомнил Кадмон. – Значит, вы тоже были на них? Я хотел туда попасть, но меня не пустили.

– Я там тоже была не одна, – созналась в ответ Пенни. – Моя наставница вела разговор. Я только слушала. Она и сейчас одна к ним поехала, в смысле, без меня. А ваша мать поехала?

– Куда? К этим? – Он пренебрежительно указал на вражеский стан. – С какого перепугу? Для этих целей существует Тиван.

– Не только, – заметила Анора. – Мой отец поехал.

– Если бы моего отца вчера не застрелили, он бы тоже поехал. А так матери придётся с ним прощаться и всё такое.

Бокинфал с Пенни украдкой переглянулись.

– Наши соболезнования, – сказал Бокинфал.

– Можете оставить их при себе. Мой отец погиб от случайной стрелы, и это прискорбно, но случившегося не изменить. Не стоило спускаться в подземелье и пытаться допросить пленных. Я всегда говорил, что каждый должен заниматься своим делом. А теперь ещё нам всем предстоит возвращаться домой, в наше тухлое поместье, потому что мама решила хоронить его именно там.

– Почему нельзя здесь?

– Ей втемяшилось в голову, что отец погиб не до конца, ну, в смысле, если закопать его где-нибудь тут, он будет являться нам по ночам и чего-нибудь обязательно требовать. Мёртвые, говорит она, всегда требовательны к живым. Одним словом, нам не будет покоя. Вот и хочет теперь предать его земле там, где он всегда жил. Мол, и ему спокойнее будет, и нам.

– Может быть, она права, – сочувственно заметил Бокинфал, хотя подобное предположение повергло его в изумление.

– Наверняка права. Только покидать сейчас замок далеко не безопасно.

– Да, – подтвердила Анора и вопросительно посмотрела на Бокинфала, будто ждала его согласия. Не дождавшись, продолжила: – А вольный боец не пожелал бы сопровождать нас в этом коротком путешествии? Мы были бы ему весьма признательны, правда, Кадмон?

– А в самом деле! – Юноша посветлел. – Ты ведь не станешь отказываться? Её отец тебе хорошо заплатит. Когда вернётся. А моя мать… она тоже была бы только рада. Ну, как, договорились?

Столь резкий поворот разговора не дал Бокинфалу времени опомниться. Он только что думал о том, как странно устроено у этих богачей, когда один почему-то должен платить за другого, хотя денег полно у обоих, и вот уже от него ждут ответа, который он не в праве дать, не обсудив с Рэем и не заручившись его поддержкой.

– Мне? С вами? Когда?

– Как только всё будет готово.

– Мой отец, – напомнила Анора, – когда узнает, точно вас не обидит.

Бокинфал посмотрел на Пенни. Ему показалось или она на самом деле едва заметно кивнула? Он взял её за руку и почувствовал сильное пожатие, хотя взгляд и бледность выдавали волнение.

– Предложение лестное, но неожиданное, – сказал он в ответ. – Я здесь не один…

– Твоей спутнице, разумеется, мы тоже будем рады, – многозначительно заверил его Кадмон. – Ни ей, ни тебе ничего не придется делать. Я надеюсь. Просто, понимаете, тех людей, что сейчас отвечают за безопасность матери… за нашу безопасность, набирал когда-то мой отец, так что теперь, когда его нет, я лично не слишком им доверяю. Вот и Анора со мной согласна. Не забудь только захватить с собой что-нибудь из оружия. На всякий случай. Не думаю, что оно тебе даже понадобится. Ну так как, едем с нами?

– Нас тут несколько человек, – объяснил своё замешательство Бокинфал. – И вообще-то мы были приглашены вашим главным писарем, который тоже, оказывается, переживает за свою безопасность.

– Он-то кому нужен? – усмехнулся Кадмон. – Но если дело только в нём, это не большая проблема. Моей матери Скелли никогда не откажет.

– Ты и сам можешь с ним запросто поговорить, – предложила Анора, переводя взгляд с симпатичного мужчины на хорошенькую девочку. – Знаете, я рада, что мы познакомились. Тут так скучно!

– Мы тоже, – ответила Пенни, выручив Бокинфала, который понимал, что промолчать будет невежливо, но и отвечать которому на подобные глупости совсем не хотелось. – Где нам вас найти, если нас отпустят?

– Не говорите «если», – надула губки Анора, сделавшись ещё более непривлекательной. Жеманство ей не шло. – Мы с Кадмоном обитаем в спальне по соседству с тронной залой. Раз вы вчера были на переговорах, то знаете, где это. Мне холодно. Идем! – Она одарила Бокинфала улыбкой и потянула своего задумавшегося о чём-то спутника за собой. – Будем вас ждать.

– До встречи, – неуверенно распрощался он с новыми знакомыми и повернулся к Пенни. – Ты что задумала? Неприятностей захотела?

– Уж как ты на неприятности нарываешься, я просто молчу, – не осталась в долгу девочка. – А если бы он своим мечом махнул?

– Ты всё про того стражника? Меч долго летит и всегда понятно, по какой дуге. Легко увернуться. Мечом махать не всякий умеет.

– То есть, ты просто хотел проверить, умеет ли он не промахиваться? Послушай, – прервала она саму себя, – если тебе нужно у кого-то отпрашиваться, отпросись. С этими малоприятными особами стоит задружиться. Тем более если они эту дружбу навязывают. Ахим был бы только рад.

– Ахим? – Он уже успел почти забыть про старика. – Он-то тут при чём?

– Неважно. Так надо. – Она приподнялась на цыпочки и дотянулась поцелуем ему до щетинистого подбородка.

Стражники заулюлюкали. Судя по всему, подтрунивая над своим сотоварищем, который теперь не смел вмешаться в чужие отношения. Бокинфал вернул Пенни поцелуй, потрогав губами замёрзший носик, и подтолкнул к башне.

– Погоди, – заупрямилась она, вспомнив, ради чего они сюда пришли. – Что-нибудь изменилось?

Пенни имела в виду расположение вражеского войска. Думала, вероятно, о своей наставнице, которая сейчас там. Накануне Бокинфал поднимался на стену лишь однажды, в спешке, когда уже стемнело и прошёл снег, так что никакой очевидной разницы теперь не наблюдал. Быть может, разве что лагерь чуть придвинулся к Стреляным Стенам, но это, скорее всего, только так казалось. Зато он обратил внимание на отсутствие вчерашних сигнальных дымов над Пограничьем. Оглянувшись, он увидел, что и дыма на макушке Меген’тора тоже нет. Означает ли это, что тревога снята, и мы больше не ждём подкрепленья? Странно.

– Если ты хочешь, чтобы я с ними пошёл, я пойду, – сказал он, прихватывая Пенни за поясок и притягивая к себе. – Но тебе безопаснее будет остаться тут. По сравнению с остальным Вайла’туном замок защищён неплохо.

– Я…

– Кто знает, чем закончатся их сегодняшние переговоры? Нужно всегда быть готовым к худшему.

– Но… но тогда погибнет Руна!

– Тогда погибнем мы все. – Он обнял её сзади. – Если не будем осторожными.

Она гибко развернулась.

– Хочешь сказать, что не сможешь меня защитить, вольный боец?

– Ты знаешь, что я хочу сказать. – Бокинфал наклонился, чтобы снова поцеловать её, однако вместо губ угодил в холодный мех капюшона.

– Я иду с тобой. Я должна.

– Из-за меня или из-за них?

– А ты, оказывается, ещё и зануда!

– Я люблю тебя.

На сей раз поцелуй получился по-настоящему долгим, и им никто не помешал. Отдышавшись, Пенни хитро прищурилась.

– Ну так что, договорились?

– И кто из нас после этого зануда?

– Ты.

– Идём.

– Где ты прохлаждаешься? – было первым, что услышал Бокинфал, когда в поисках Рэя заглянул в первую из их двух спален. Воздух был холодным, но спёртым. Гаррон и Дэки всё ещё лежали, полностью одетые, на кроватях, а Валбур им что-то рассказывал. Сейчас он прервался и ждал ответа. – Рэй тебя искал.

– Очень кстати. Потому что он тоже мне зачем-то понадобился. Где он?

Валбур пожал плечами.

– Я тут пока путаюсь во всех этих коридорах. Последний раз я видел его с Ахимом. Навести соседей, может, они там.

Опять этот Ахим! Почему, где бы он ни появлялся, всё начинает крутиться вокруг него?

Валбур оказался прав наполовину: Рэй сидел в соседней спальне, но был один, если не считать кувшина с кроком. Уже почти пустым, судя по смурному взгляду и неопределенной ухмылке на ещё более постаревшем со вчерашнего дня лице.

– Заходи.

– Не помешал?

– Заходи.

Бокинфал шепнул Пенни, чтобы та лучше подождала его снаружи, он быстро, только предупредит, что уходит, ну, в смысле, отпросится, не то его могут счесть беглецом.

– Где пропадал? Ахим мне сказал, ты с какой-то девицей. – Рэй старался держаться трезвым, и это ему почти удавалось, хотя иногда язык предательски заплетался. – Дело хорошее, но не в ущерб тому, ради чего мы… сюда… ну, ты меня понял.

– Понял Рэй. – Бокинфал сел рядом, ожидая, что ему сейчас тоже предложат приложиться к кувшину. Не предложили. – У меня хорошая новость.

– Решил жениться?

– Это тоже Ахим тебя надоумил?

– Так решил?

– Решил, но я к тебе не по этому поводу.

– Не ты ко мне, а я к тебе… ну, в смысле, я не хочу, чтобы мы тут все кто куда разбредались. Ты меня понял? Вчера мы с Ахимом ведь поговорили, да?

– Да.

– Вот я и надеюсь, что этот разговор останется между нами. Он мужик правильный, но говорит вещи опасные. Их никто посторонний не должен знать. А я пока думать буду, как лучше нам всем поступить.

– Тебя сегодня опять Скелли что ли вызывал?

– Пока нет. Но я… я решил на всякий случай выпить.

– Вижу. Напрасно.

– Ты мне, братец, не указывай. Я выпил потому, что теперь не хочу смотреть на этого Скелли, как раньше. Ротрам нас сюда прислал. А будь моя воля, я бы с этими ибри, или как он там их назвал, никогда бы дело иметь не стал. Ты понял меня?

– Согласен.

– Вот и правильно.

– Только ты кроком-то особо не злоупотребляй. Думаю, со Скелли этим шутки плохи, если ему что не понравится.

– Ему не понравится?! Да он рад-радёшенек, что мы вообще у него есть. Ты ведь видишь, что вокруг творится. Не сегодня-завтра народ от страха не просто за оружие хвататься станет, а друг на друга попрёт.

– Ахим догадался?

– Ну, и Ахим, и я сам. А разве нет? А если ещё эти разноцветные вояки на нас поднадавят, то виноватых будут искать сам знаешь где.

– И где же?

– Вот здесь! В замке. Скажешь, нет? Тут и укрыться, с одной стороны, есть где простому люду, и все распоряжения всегда отсюда шли. А раз что не так, значит, неправильные шли распоряжения. Ахим говорит, что те же фолдиты уже откровенно призывают к возвращению Ракли. Только они не знают, жив ли он ещё. Если узнают, что жив, могут сами в один прекрасный день на штурм пойти. Вот оно как, братец.

Было над чем призадуматься. И что кроком залить. Чувствовалась рука Ахима. Причём, если разобраться, он не так уж и неправ. Бокинфал не вчера в Вайла’туне оказался, у самого уши и глаза есть, так что нечто подобное он предполагал. Не настолько ярко и чётко, но предполагал.

– Так что у тебя за хорошая новость? – вспомнил Рэй.

– Да встретил тут кое-кого. Ты ведь знаешь, что у Йедды, которая нынче на пару со Скелли управляет, есть сын. Кадмоном зовут. Они его собираются вот-вот на трон посадить. И женить. Вот его-то я и встретил. Прямо с будущей женой.

– С твоей или с его?

– С обеими, – усмехнулся Бокинфал. – Короче, оказывается, эта Йедда своего убитого мужа сегодня везёт домой хоронить. Кадмон сказал, им надёжные провожатые нужны. Ну, и меня попросил быть их охранником.

– Так уж и попросил! Сам?

– Ты знаешь, что я врать не умею. Рэй, думаю, ты не против, если я до вечера отлучусь. Лишнее доверие ведь нам точно не помешает.

– Как-то странно это всё звучит, не находишь? С чего ты им понадобился?

– Не им, а ему. Кадмон видел, как я тут одному стражу чуть башку за трёп не снёс. Вот и приударил за мной. Девица его, та вообще мне глазки строила.

– Ну вот, а говоришь, что не врёшь.

– Рэй! Мы с тобой не первый день друг другу синяки ставим и мозги вышибаем. Врать не в моих правилах. – Бокинфал подумал, что сам был бы не прочь сейчас выпить. – Ну так как, до вечера без меня потерпишь?

– Потерпит, – ответил за Рэя вошедший в комнату Ахим, из-за спины которого смущенно выглядывала Пенни. – Обязательно пусть они туда с этим выкормышем и его мамашей сходят. И девочку нашу с собой непременно захвати. Пенни, ты что прячешься?

Бокинфал попытался понять по трезвеющему взгляду Рэя, что тот думает о его избраннице. Рэй, как водится, оглядел девочку с головы до ног, хмыкнул, запрокинул голову, уронив из кувшина в рот последние капли, и вытерся рукавом.

– Пенни, значит?

Она просто кивнула. Улыбнулась. Не испугалась.

– Ну, теперь я за тебя, Бокинфал, спокоен. – Рэй потрогал свою седенькую бородёнку. – Такая кроха тебя в обиду точно не даст. Тебе сколько зим-то, красавица?

– Шестнадцать… эта шестнадцатая.

Рэй глянул на Бокинфала с укоризной, а тот гордо надулся и отвернулся. Ну и что, подумал он, если я у неё буду первым? Приходится же когда-то начинать. Шестнадцать – это уже почти женщина. Не надо на меня так смотреть.

– Пускай идут, Рэй, – повторил Ахим, не замечая возникшей заминки. – Они оба ребята толковые, больших глупостей не наделают, а с мелкими как-нибудь справятся без нас с тобой. Пенни, ты помнишь всё, что я тебе сказал?

– Да.

Представляю, что он ей там нашептал, почувствовал себя уязвленным Бокинфал. Ему Ахим почему-то ничего эдакого, личного не доверил. Ну и не надо, меньше знать – лучше спать. А вслух пожелал:

– Надеюсь, без нас тут у вас ничего интересного не произойдет.

– Если и произойдет, то интересного будет мало, – снова порадовал всех своей проницательностью Ахим. – Может, оно и к лучшему, что вы уходите.

– Вечером вернёмся.

– Не зарекайся, братец. Я своим перед зимой тоже обещал, что буду время от времени проведывать, а вот до сих пор так и не сподобился. Кто предполагает, тот не располагает.

Рэй встал. Они с Бокинфалом пожали друг другу запястья и даже обнялись. От Рэя исходил кисловатый запах перебродившего крока. Но плечи по-прежнему крепкие.

– Не подведи меня, девочка, – подмигнул он Пенни, и та в ответ помахала ему рукой.

– И ты уж её прибереги, – напутствовал Ахим Бокинфала. – Она близка к своему подвигу как никогда, но твоя помощь не будет лишней. Не давай её в обиду никому, будь то хоть Кадмон, хоть сама Квалу. Ты меня понял?

– Лучше, чем ты думаешь.

Они вместе покинули старых друзей и вернулись на лестницу, в которой завывал пронизывающий ветер с улицы.

– Теперь ты меня веди, – пошутил Бокинфал. – Я выше не поднимался.

При выходе на верхний этаж дорогу им преградил хлюпающий красным носом и оттого крайне раздражённый охранник.

– Сюда нельзя.

– Что?

– Нельзя сюда!

– Кому?

– Никому!

– А ты меня что, знаешь?

– Нет.

– Так с чего ты решил, что мы – никто?

Они бы, вероятно, так и препирались, если бы Пенни не постучала по железному нарукавнику стража и не сказала, словно обращаясь к старому знакомому:

– Нас ожидают Кадмон и Анора. Проводите нас к ним.

– Так бы и говорили, – шмыгнул носом виггер, зло косясь на прищурившегося в ответ Бокинфала.

Он повернулся полубоком, чтобы не терять непрошеных гостей из вида, и довёл их по коридору до высоченных дверей сплошь украшенных глубокой резьбой, изображающей диковинные растения и животных. Пенни видела в Обители нечто подобное, но не настолько изящное и впечатляющее своими размерами. Вчера вечером она, вероятно, не заметила их лишь потому, что устала с дороги.

Страж постучал кованой ручкой.

– Входите, – донеслось из-за двери.

Створка с неохотой поддалась и приоткрылась.

– Говорят, вы их ждёте.

– А, вольный боец с подругой! – выглянула взъерошенная голова Кадмона. – Я знал, что вы не откажетесь.

Он буквально за руку втянул Пенни в комнату. Бокинфалу только и оставалось, что последовать за ними, бросив надменный взгляд на удаляющегося восвояси стража.

– Мы почти готовы, – сообщила Анора, хотя возлежала при этом под одеялом и явно не спешила вставать. – Только я всё никак не согреюсь.

– А кто это такие? – поинтересовалась Пенни, разглядывая висевшие на противоположных стенах портреты мужчины верхом на коне и одинокой женщины в цветком в массивных железных рамах. – Ваши родственники?

– Будущие, – рассмеялся Кадмон, некрасиво морщась. – Нет, не знаю. Могу предположить, что это Дули и его жёнушка. Хотите выпить?

Он указал на поднос, гораздо роскошнее того, что накануне приносила им с Руной служанка с кухни. Тут были даже свежие фрукты, не говоря уж о трех кувшинах с разными напитками, в одном из которых она по запаху признала любимый ею с детства сливочный сбитень, причём вполне ещё горячий. Его она и выбрала, прихватив заодно свежую булочку с вишнёвой начинкой и присев на мягкий стул с низенькой спинкой. Бокинфал угощаться отказался, всем видом показывая, что пришёл по делу, а вовсе не рассиживаться. Пенни это понравилось, хотя и сбитень с булочкой тоже неплохо поднимали настроение. Наверное, Рэй успел ещё утром накормить своих воинов.

Кадмон сидел на соседнем стуле, отхлёбывал крок и снова с интересом присматривался к ней. Ему вовсе не требовалось развлекать гостей беседой: с этим прекрасно справлялась Анора, продолжавшая возлежать на мягких перинах, только теперь одна её нога, голая и белая, призывно тянулась в сторону предупредительно отвернувшегося Бокинфала.

– Я так переживаю за моего отца! От него до сих пор никаких весточек. Проклятые враги, они держат его как в плену. А я так рассчитывала, что мы отправимся на поминки вместе. Боюсь что мне будет совсем скучно. Кадмон говорит, что устал от моей болтовни.

– Скоро ко мне присоединятся ещё двое, – заверил её Кадмон.

– Что вы, я очень вас понимаю, – равнодушно возразил Бокинфал, поглядывая на Пенни. – Сейчас, правда, непонятно, где безопаснее: то ли в замке, то ли подальше от него, то ли вообще за столом переговоров. Так мы будем ждать вашего отца?

– Нет, – отрезал Кадмон. – Хоть мой отец окоченел и стал настоящим трупом, он важнее. Нас обещали уведомить, когда моя мать будет готова отправиться в путь. Мы ждём только её. И её. – Он указал кружкой на свою бледнотелую избранницу. Вставай, лежебока!

– Это он меня так любит, – пожаловалась Анора улыбающейся Пенни и вынула из-под одеяла вторую ногу, тоже голую. – У меня была подруга, – продолжала она, медленно отлипая от простынь и садясь, – которая даже зимой спала обнаженной. Совершенно. Можете себе представить? Холод её не брал.

– Вероятно, она просто не гасила на ночь очаг, как ты, – предположил Кадмон. – Или готовилась к плаванию по студёной Бехеме.

– Да, да, – подхватила Анора, – скорее всего. Она ведь так и сделала. Вы наверняка слышали про Орелию, которая бежала вместе с Локланом, своим любовником. Как я иногда ей завидую!

– Я ему тоже, – буркнул Кадмон.

– Может быть, мы не вовремя? – спохватилась Пенни, очевидно имея в виду неготовность Аноры. Она уже заметила, что на той сейчас тоже маловато одежды, и испытала неловкость, не то за себя, не то за невозмутимого Бокинфала.

– В самый раз, – ответила юная хозяйка опочивальни и скинула с себя одеяло.

Пенни чуть не вскрикнула от предвкушения неловкости, но тем смешнее ей сделалось, когда она обнаружила, что под одеялом Анора не только не раздета, но укутана в шубу, застегнутую и зашнурованную до самого горла. Просто шуба задралась, обнажив ноги, но теперь подол упал до пола, а девушка заразительно расхохоталась, довольная произведенным на зрителей впечатлением.

– Как я вас! – воскликнула она, прошествовав к подносу и тоже наливая себе сбитень. – Видели бы вы себя со стороны.

– Чудесное превращение, – хмыкнул Кадмон. – Можно подумать, что кому-нибудь интересно. Будто наш друг Бокинфал не видел голых девиц.

Пенни от этих слов сделалось неприятно, как если бы кто-то хотел проникнуть в её тайну. Она стала сосредоточенно пить, ожидая ответа своего спутника. А тот сделал вид, будто ничего не видел и не слышал, с интересом разглядывая портрет всадника.

– Не правда ли, похож на наших непрошенных гостей? – сказал он, замечая всеобщее внимание к себе. – Его латы по изяществу работы не сравнятся с нынешними. И мечей с раздвоенным остриём я что-то не припомню, чтобы встречал. Сколько же зим этому холсту?

– А ты, похоже, неплохо разбираешься в подобной мазне, – подошёл к нему Кадмон. – Даже слово «холст» знаешь. Откуда? В Вайла’туне нынче немногие владеют этим искусством. Краски, говорят, стоят дорого, а покупатели совсем перевелись.

– А вы откуда знаете про «холст», маго Кадмон?

– Ну, у моего папаши такого добра предостаточно. Он как-то даже одного малевальщика к нам домой приглашал, чтобы тот его портрет изобразил. Получилось плохо, но лучше, чем в жизни. Мать позориться не стала. Сказала, что предпочитает не людей, а природу. Я с ней согласен. Люди на картинах выходят напыщенными и совсем на себя не похожими. Представляю, каким уродом мог оказаться в жизни этот лихой всадник. Так где ты видел «холсты», Бокинфал?

– Я не всегда был бойцом. Когда-то я умел неплохо писать, и просиживал дни напролёт в хранилище рукописей под этой самой башней. Да, не удивляйтесь, впервые я попал сюда в должности писаря. Подмастерья, так сказать. Писал я тогда довольно скверно, мне редко поручали что-нибудь важное, так что у меня выкраивалось время порыскать по тамошним закромам. Любопытство, знаете ли. Вот тогда-то я и обнаружил среди рукописей немало картин вроде этих. Только они там лежали без рам, свернутые в трубки, маленькие и большие, портреты и не только. Помню, мне понравилась одна, на которой несколько девушек купалось в Бехеме.

– Голышом? – не преминул уточнить Кадмон.

– Разумеется. Не знаю, где это всё сейчас, но думаю, что там и лежит. Если интересно, спросите Скелли.

– Ещё как интересно! – поддержала их разговор Анора. – Кадмон наверняка захочет повесить ваших купальщиц у себя в отхожем месте.

Она вышла из-за ширмы в углу, полностью одетая и готовая отправляться в путь.

Пенни покидала опочивальню с легкой грустью. Ей очень понравилась и постель под балдахином на четырёх резных колоннах, и красивый витраж под потолком, через который сюда проникал разноцветный свет, и двери, и портреты давно почивших возлюбленных. В том, что всадник и девушка с цветком были возлюбленными, она не сомневалась. Ей даже показалось, будто она видит себя тут, одну, в шелковой ночной сорочке, возлежащую на подушках и читающую то место в «Сид’э», где рассказывается о судьбе этих гордых и – Кадмон отчасти прав – слегка надменных людей.

В коридоре, недавно пустом, если не считать стражников, их встретил гул голосов. Высокие своды отражали приглушенные разговоры двух дюжин прислужников и прислужниц, ожидавших появления хозяев. Они дружно стихли при появлении Кадмона и его друзей, однако скоро возобновились, давая понять, что ждут не его. Бокинфал держал Пенни за руку. Оба чувствовали себя довольно неловко, но иного не оставалось. Они сами ввязались в это предприятие, так что теперь им приходилось помалкивать и поменьше выделяться.

Наконец, ещё одна пара выходивших в коридор дверей растворилась, и Пенни увидела вчерашнюю лупоглазую женщину, которую звали Йедда и о которой ей всё утро говорил Ахим. Она оказалась выше ростом, чем представлялось Пенни накануне, вероятно, надев специальную зимнюю обувь, которую последнее время полюбили зажиточные вабоны: на высокой деревянной подошве, упрощавшей ходьбу по снегу и даже по льду за счёт мелких выступов, препятствующих скольжению. Пенни видела такую в Обители у некоторых наставниц.

Йедда придирчиво осмотрела собравшихся, кивнула сыну, и задержалась колючим взглядом на двух незнакомых лицах. Вопреки ожиданиям Пенни она ничего не сказала. Из этого можно было сделать вывод, что Кадмон её заранее предупредил.

– Надеюсь, все знают, – начала она, – куда и зачем мы сейчас возвращаемся. Мой муж погиб вчера, погиб смертью героя, и мы воздадим ему должное, проводив его в последний путь и причислив к культу.

Пенни послышалось, что стоявший сбоку Кадмон тихо выругался.

– Попрошу вас, – продолжала Йедда, – соблюдать соответствующие правила приличия, не шуметь, не вступать по пути ни с кем в лишние разговоры, а главное – проявлять осторожность и бдительность, поскольку мы ещё не знаем о результатах достигнутых договорённостей с нашими врагами за Стреляными Стенами. Нас будут сопровождать хорошо обученные виггеры, нам ничего не угрожает, но лишняя бдительность, повторяю, не помешает. Тело тоже готово, оно находится внизу, так что попрошу всех начать спускаться и да пребудет с нами Квалу!

– Странное пожелание, – шепнул Бокинфал на ушко Пенни, когда они растянулись в вереницу на ступенях и шли по двое. – Не зря Ахим упоминал про её схожесть с повелительницей смерти.

– Думаю, не стоит упоминать его имя здесь…

– Хорошо. Но если бы тот же Рэй услышал подобное напутствие, он бы едва ли сделал хоть шаг следом за ней.

– Ты ведь не Рэй.

– Ты этому рада?

– В восторге! Иди тихо.

– Чуть не забыл! Я же не прихватил оружия! Постой, подожди меня здесь, я мигом!

Пенни отступила к стене и улыбалась проходившим мимо людям. Хорошо ещё, что Кадмон с подругой идут впереди и не знают, с кем связались. А если бы он так и не спохватился?..

Бокинфал вернулся, действительно, быстро. Теперь у него за спиной висел круглый щит с острыми краями, у бедра позвякивал меч, а из-за пояса торчал топор, похожий на тот, которым играл утром Ахим.

– Всё, готово. Можем идти. Что? Что ты так смотришь?

– А доспехи? Разве тебе они не положены?

В ответ он распахнул шубу и показал затейливое переплетение кожаных ремней, образующих нагрудник.

– Штаны снять?

– А как же шлем и всё такое?

– Зачем? – Он запахнулся и обнял Пенни за талию. – Спасти не спасёт, но в бою может помешать.

– Никогда не думала, что сверы заковывают себя в броню, чтобы им было неудобно.

– Однако это именно так. А ты, похоже, слишком хорошо разбираешься в подобных вещах, прелесть. Большой опыт?

– В смысле?

– Целования через шлем.

– Перестань со своими глупостями!

– Я шучу.

– А я нет. Чтобы я последний раз видела тебя без шлема и нормальной кольчуги!

– Слушаю и повинуюсь.

Она позволила себя поцеловать и высвободилась.

– На нас смотрят.

В самом деле, они уже добрались до подножья лестницы и вышли во двор, по-прежнему залитый ни о чём не подозревающим солнцем. Перед башней собралась довольно многолюдная толпа, окружившая несколько пар большущих саней, запряженных сразу двойками или тройками лошадей. На передних санях стояла Йедда, а за её спиной покоился кроваво-алый свёрток дорогого бархата, напоминающий размером и очертаниями лежащего человека. В тех же санях сидели Кадмон с Анорой, двое арбалетчиков и ещё трое хорошо вооруженных виггеров, скорее всего, из числа местных гвардейцев. Скелли видно не было.

Йедда говорила:

– Мы уходим, чтобы завтра же вернуться. Оставляем вас в добром здравии и надеемся такими же обнаружить. Призываю вас сохранять спокойствие. Переговоры должны привести к перемирию. Враги больше не отважатся на нас нападать. Все, кто остаётся, могут до завтра отдыхать, но заклинаю вас никуда из замка не уходить. Мы должны пережить это время вместе.

– И поэтому она бежит, – тихо сказал Бокинфал, чтобы услышала только Пенни. Судя по лицам собравшихся, так думал не он один.

– Нам вон туда, – потянула его за руку девушка, заметив жест Кадмона. – Полезай во вторые сани.

Они оказались в кампании четырёх улыбчивых служанок и двух угрюмых лучников. Никто никому не спешил представляться. Служанки перешептывались и поглядывали то на Бокинфала, то на Пенни, а лучники пользовались своим положением и предпочитали отворачиваться и смотреть по сторонам.

На всём пути из замка сани не встречали никаких затруднений, ворота оказывались распахнутыми, стражи расступались и спешили снова их закрыть, будто опасались сквозняков, и только в самом низу, на ристалищном поле, возникла некоторая заминка, поскольку последние из беженцев умудрились по незнанию разложить свой скудный скарб прямо на дороге. К счастью, ночь давно миновала, и никто не спал, так что с помощью сверов удалось довольно быстро справиться с проволочкой. Правда, Пенни заметила, что с беженцами при этом поступали не слишком вежливо, некоторых второпях даже пинали, чтобы они шевелились живее, где-то женщины начинали голосить, а один из особенно рьяных сверов получил по шлему здоровенной дубиной и отлетел на руки товарищей, которые бросились разбираться с обидчиком по-свойски.

– Сдается мне, что вернёмся мы в другой Вайла’тун, – сказал Бокинфал, согревая дыханием её ухо.

– А я его почти и не знаю, – призналась девочка. – Вернее, не помню, потому что была тут с бабушкой ещё в детстве.

– То есть, совсем недавно? – Он нежно взял её за руку.

Интересно, за кого их тут принимают? Ни его, ни её раньше никто из попутчиков не видел, всех наверняка смущает её смелый по местным меркам наряд, а вооруженный мужчина без доспехов может навести на мысли о фолдитах, которых здесь явно не жалуют.

– Давай не будем привлекать лишнее внимание.

– А что в этом такого? В прошлый раз мы удачно привлекли внимание вон того мальчугана.

– Не уверена, что удачно. Мы не одни. Веди себя, как подобает.

– Мне подобает любить тебя.

– Не здесь.

– Где прикажешь?

– Прекрати!

Она боролась со смешинкой, в конце концов, не выдержала и прыснула. Бокинфал удовлетворённо отстал и заговорил с сидевшей по соседству девушкой. Вероятно, чтобы позлить Пенни. Девушка охотно отвечала на его вопросы и хихикала. Пенни вздохнула и попыталась собраться с мыслями.

То, что сказал ей Ахим напоследок, без свидетелей, не выходило у неё из головы. Она даже не была уверена в том, что правильно его поняла. Что он вкладывал в слова «покончить с ней»? Убить? Но он ведь не мог не видеть, что Пенни на это не способна. Правда, перед этим велел убедиться в том, что кинжал на месте. Явно не просто так. К чему он её подначивал? К какому такому «подвигу»? Нет ничего героического в том, чтобы исподтишка кого-то зарезать. Особенно того, кто тебе, похоже, доверяет. У Ахима с Йеддой определенно личные счёты. Она наверняка тётка злая и взбалмошная, но разве это повод для таких крайних мер? Тем более что сам он тоже не лыком шит. Сдружился с теми, кого она послала против него, сдружился настолько, что теперь они всячески покрывают его. Заставил её согласиться на эту поездку и разве что не заручился обещанием сделать всё, как он хочет. Нет, у неё и своя голова на плечах есть. И ей совсем не хочется её лишиться. Бокинфал прав насчёт Ахима. Чем дальше от него, тем лучше. По крайней мере, при нём она думает совсем по-другому, как будто он подменяет её мысли своими… ну, или как-то так. Она вот только сейчас толком вспомнила про Руну, которая не весть что может подумать, когда вернется и не обнаружит её в спальне. Лишь бы вернулась. Надо было, наверное, предупредить на этот счёт Ильду или её мужа. Да, нехорошо получилось.

– Думаешь, мы к вечеру управимся? – отвлекла она Бокинфала от разговора с попутчицей.

– Это не от нас зависит. А что, уже скучаешь по Ахиму?

– Руна будет волноваться.

– Ей кто-нибудь сообщит.

– Иными словами, ты не думаешь, что мы сегодня вернёмся?

Он честно пожал плечами.

Пенни признавалась себе, что ей с Бокинфалом хорошо. Она даже толком не могла понять, почему. Поначалу он произвёл на неё впечатление наглеца и сердцееда, но ему, похоже, была незнакома обычная для мужчин грубость, которую они почему-то считали неотъемлемой частью мужественности, он умел быть ласковым, и это её в нём подкупало. Он откровенно давал понять, и жестом, и словом, чего от неё хочет, однако не спешил этого добиваться, тем более силой или напором. Хотя нет, пожалуй, определённый напор в нём чувствовался, но ей это тоже нравилось. Он предоставлял ей право выбора и не торопил с решением. При этом, как и сейчас, красноречиво давал понять, что слишком долгое промедленье может повлиять на него отрезвляюще. Зачем ему вздумалось при ней заводить милую беседу с этой бойкой девицей? Чтобы просто позлить её, заставить ревновать? И что ей прикажете делать? В отместку начать кокетничать с тем прыщавым лучником, что нет-нет да поглядывает в её сторону, поглаживая крутой изгиб лука? Нет, она так не умеет. А если бы и умела, то сочла бы это по отношению к нему определённого рода предательством. Жаль, что он так не считает.

Замок с ристалищным полем, полным беспокойных людей, остался далеко позади. Теперь сани быстро скользили вдоль живописных домиков обводного канала. Прохожие попадались, но настолько редко, что Пенни постепенно стало казаться, будто Вайла’тун живёт прежней жизнью и ничего страшного не происходит. Хотя она понимала, что виной всему яркое солнце и предвкушение удачного исхода переговоров. Вчерашние гости в разноцветных доспехах произвели на неё смешанное впечатление, однако в нём почему-то не было страха. Если бы вместо них в тронной зале сидели шеважа, она, наверное, боялась бы теперь гораздо больше, поскольку не представляла, как можно найти с ними общий язык. Ей вспомнился разукрашенный череп Везника, жёлтый Человрат и рыжеволосый Стожар. Они не походили на подлецов, которые могли бы убить пришедшую к ним с мирными намерениями женщину. Темлют – тут трудно судить, но тоже вряд ли. Скорее уж Скелли или та же Йедда могли отдать приказ расправиться с неугодными им посланниками. Йедда, оказывается, так и сделала, причём по отношению к соплеменнику, Ахиму. Только вот соплеменнику ли? Пенни поискала её на санях впереди. Сидит, не глядя по сторонам, равнодушная ко всему, надеющаяся поскорее оказаться под крышей дома. Если смотреть на неё подольше, становится заметно, что она чем-то неуловимо отличается от окружающих. Посадкой ли головы, сутулостью ли плеч, коротким ли и острым носом с большими ноздрями, маленьким ли ртом, вечно подвижным и то и дело выстреливающим кончиком языка, но что-то в этом птичьем облике делало её гораздо более чуждой Пенни, нежели вчерашние переговорщики. Те разве что иначе пахли, выделялись красивым ростом и разговаривали на непонятном языке. Стоило им переодеться в одежды вабонов, представляла себе Пенни, продолжая приглядываться к Йедде, вряд ли кто отличил бы их на улице. А эта другая, одетая, как все, и говорящая понятно, но другая…

На повороте сани занесло, и она ухватилась за руку Бокинфала.

– Грустишь? – поспешил тот воспользоваться случаем и продолжить разговор. – Ничего, скоро приедем.

– А ты что, знаешь, где это? Ты там уже бывал?

– Нет, но Мойна мне рассказала, и я теперь хорошо себе представляю.

– Мойна?

– Ну да, вот она, сидит рядом. Познакомить?

– Уж сама как-нибудь.

– Привет! – сказала девушка, сидевшая по другую сторону от Бокинфала и сообразившая, что речь зашла о ней. – Я Мойна.

– Пенни.

– А правда, что ты из Обители?

– Можно и так сказать.

– Потом расскажешь, как там у вас? – Мойна поспешила поделиться новостью со своими тремя товарками, которые сидели далеко и не слышали разговора. – Мне всегда хотелось там побывать, но всё никак руки не доходили.

– Умеешь ходить на руках? – поинтересовалась Пенни.

– Мне кажется, вы подружитесь, – съязвил в свою очередь Бокинфал.

– Мы уже не разлей вода! – Она вернула Мойне вымученную улыбку и отвернулась.

Зачем только она согласилась ехать с ним? Неужели он не понимает, что обижает её? Какая-то Мойна, глупые девицы, зачем это всё? Ведь не собирается же он поступать к Йедде на службу? Тут она впервые подумала о том, где сегодня будет спать, если не удастся вернуться до ночи. Неужто им постелют вместе с Бокинфалом? Он-то, разумеется, возражать не будет. А ей что делать? Спать с мужчиной, тем более влюбленным в неё, по крайней мере, на словах, ей ещё не приходилось. А если ему вздумается продемонстрировать свою к ней любовь? Бабушка подобные отношения с укоризной называла «утром углядели – вечером в постели». Или «сломя голову – в любовь». Она считала это неподобающим. Что бы она сейчас сказала, если бы увидела внучку, едущую невесть куда, невесть с кем и совершенно невесть зачем? Что она «дурёха» и не умеет себя вести. Зачем, сказала бы она, я только тебя спасала, раз ты сама с готовностью лезешь на рожон? Меня на это вынудили? Кто? Силком что ли тянут? Нет, но я не могла просто так отказать. А обо мне ты подумала? Что будет со мной, если с тобой что-нибудь произойдет? Ничего не произойдёт, бабушка. Ты не заметила, как я выросла. И кинжал всегда при мне. За него-то я больше всего и боюсь! Ты не умеешь им пользоваться, а потом железо, тем более острое, притягивает к себе беды. Лучше бы его у тебя не было. Нет, лучше, что он у меня есть.

– Что-то случилось? – снова вывел её из задумчивости голос Бокинфала. – Миси Пенэлла, перестань дуться! Ты самая лучшая.

– Лучшая из кого? Из наших весёлых попутчиц?

– Так ты из-за них такая?

– Я никакая и не из-за кого. Я сама по себе, если ты ещё не заметил.

– А я?

Она решилась посмотреть на него. И не смогла сдержать улыбки, увидев обиженную, совсем детскую гримасу.

– Тебе самому это решать.

– Хочешь, я буду всю дорогу разговаривать только с тобой?

– О Мойне?

– О тебе.

– Ты меня совсем не знаешь.

– Знаю. Ты добрая и смелая. И ты мне очень нравишься. Как только все эти неприятности закончатся, и ты сможешь расслабиться, мы поженимся. Обещаю.

– А если не закончатся?

– Такого не бывает.

– Раньше ты говорил, что любишь. Теперь я тебе только нравлюсь?

– Не только.

– Не только я?

– Не только мне.

– В смысле?

– Мои друзья, которые видели тебя сегодня утром, и с которыми я говорил, пока собирал оружие, сказали, что ты у меня настоящая красавица.

– А Мойну ты об этом ещё не спросил?

Она сознавала, что напрасно так его тюкает, но ничего не могла с собой поделать.

Бокинфал повернулся к девушкам и спросил громко, чтобы услышали все:

– Правда, у меня будет очень красивая жена?

Как ни странно, все четыре ничуть не смутились, посмотрели на Пенни и охотно закивали. Мойна даже сказала:

– Красивая жена и хорошая мать.

Пенни подняла бровь. При чём тут «мать»? Ещё одна пророчица выискалась? Хотя, конечно, от спанья с мужчинами иногда, действительно, рождаются дети, но Пенни в ближайшее время это точно не угрожает. Она часто спит, вообще не раздеваясь. Правда, сегодня ночью кто-то её раздел. Вспомнив своё странное пробуждение, она поймала себя на мысли, что представляет, как Бокинфал тайком проникает к ней в спальню, стягивает с неё одеяло и всё остальное, а потом за ним по очереди заходят его бородатые дружки и любуются ею. Бред какой-то!

Сани уже некоторое время как свернули с обводного канала и теперь направлялись будто в самое Пограничье. Лес стоял таким, каким она его хорошо помнила по прошлой жизни: высокая стена, укутанная белым снегом, красивая и опасная. Их с бабушкой изба, разумеется, находилась в гораздо более опасном месте, вдали не только от замка, но и от ближайшего жилья, а до опушки было рукой подать, однако и здесь, подумала она, нужно обладать некоторым мужеством, чтобы выбрать для дома столь уединённое место. Имея деньги, можно было бы поселиться где-нибудь поспокойнее.

– А ты давно у них тут живёшь? – спросила она из-за спины Бокинфала Мойну. – Не страшно?

– Ты про Пограничье? – Девушка огляделась, как будто только сейчас заметила, куда их привезли. – Я здесь уже две зимы. Нет, не страшно. Наверное, я привыкла. Насколько я знаю, дикарей обычно видят по другую сторону Вайла’туна. А тебе что, боязно?

– Да нет, мне тоже к такому соседству не привыкать. Просто интересно.

Сани миновали засыпанную – словно пирожок сахарной пудрой – сторожку и из последних сил заскользили к большому поместью, состоявшему из нескольких внушительно вида изб. Вся вереница остановилась на недавно очищенной от снега площадке перед высоким крыльцом центрального дома. Пенни последовала за остальными и спрыгнула на землю, не дожидаясь помощи Бокинфала. Которого уже окликнул Кадмон, застывший в выжидательной позе возле красного свёртка. Гвардейцы высыпались из саней и, подчиняясь чьему-то беззвучному приказу, рассредоточились по округе. Пенни пошла было за Бокинфалом, но Мойна тронула её за рукав.

– Идём с нами, я покажу тебе дом.

Отказываться причин не было. Она подхватила какие-то привезённые пожитки, чтобы не идти с пустыми руками, и взошла на крыльцо. Её слуха коснулся отчётливый стук топоров откуда-то из-за построек.

– Не знаю, меня тут самой долго не было, – призналась в ответ на её вопрос Мойна и окликнула пробегавшего мимо них парня. – Рикер, что тут у вас происходит? Дровосеки завелись?

– А, – махнул тот рукой и показал некрасивые желтые зубы, – это уже третий день стучат. Забором решили всё обнести. Как там в замке?

– Получше, чем у вас. – Мойна заговорчески посмотрела на Пенни и добавила: – Давеча вот приятеля твоего сцапали. Говорят, что со стены грохнулся, когда его ловили. До смерти разбился.

– Ты про кого это? – Пенни показалось, что парень даже хрюкнул от неожиданности. – Ахима что ли?

– Его самого. В замок пробрался.

– Ого! Так это он его… – Рикер кивнул в сторону саней, с которых шестеро слуг осторожно снимали тело покойного хозяина.

– Нет, вроде из пленников кто-то умудрился. Ахим, похоже, на нашу охотился.

Пенни была готова поспорить, что на лице парня отразился не страх, а скорее досада. Хотя, возможно, привиделось.

– Ну и дела! Ладно, бывай, подруга. Пора мне. Ещё свидимся.

– Конюх местный, – пояснила Мойна, когда он отошёл распрягать сани. – Ты верхом умеешь?

– Немного. А ты?

– Я лошадей боюсь, – призналась девушка, плечом открывая дверь и заходя в дом первой. – Если их не кормить, они с голодухи начинают кусаться. Одна меня как-то цапнула. Больше не хочется.

– Если не кормить, любой кусаться начнёт.

– Всё складывай пока тут. – Мойна указала в угол просторных сеней, где уже суетились её подруги. – Разбирать потом будем. Ты к нам надолго?

– До вечера, думаю.

– Всего-то?! В замке понравилось?

– Нет, но меня там будут ждать. Я надеюсь.

– Понятно. А Бокинфал знает?

– Про что?

– Что тебя там ждут.

– Я с ним. Ты меня не так поняла.

– Он у тебя интересный.

– Мы почти не знакомы.

– Вот как? А он про тебя мне всю дорогу рассказывал.

Пенни развела руками. Вот те на! Она-то считала, что он ей в отместку за молчание пококетничать с соседкой решил.

– И что же про меня можно всю дорогу рассказывать?

– Что ты из Обители, что умеешь читать старые рукописи и говоришь на древнем языке. Что он готов из-за тебя навсегда уйти из замка, чтобы начать новую жизнь. Ну и всякое такое. Тебе повезло.

– Как сказать.

Пенни смутилась окончательно. С одной стороны, ей было жутко приятно всё это слышать, однако, с другой стороны, почему она узнаёт подобные вещи от совершенно чужой девицы? Он что, каждому встречному и поперечному душу таким образом изливает? С какого перепугу? Хороша бы она была, если бы пошла сейчас трепаться о нём с тем же желтозубым конюхом!

– Вот ты где! – В сени вошла порозовевшая с дороги Анора. – Мойна, бери своих девчонок и отправляйтесь топить баню. В замке есть всё, кроме того, что нужно. В таком холоде и запаршиветь недолго. Одними умываниями в тазу ничего не добьешься. Пенни, ты составишь мне компанию?

– Вы про баню?

– Ну, разумеется! И не называй меня на «вы». Это меня старит. Тебе уже показали, где ты будешь жить?

– Она сказала, что собирается сегодня же уехать, – заметила не слишком довольная полученными указаниями Мойна.

– Это мы ещё посмотрим, – заверила Анора, распахивая дверь и выглядывая наружу: – Кадмон, я здесь! Не тяни!

Мойна подмигнула Пенни и пошла собирать подруг.

– Добро пожаловать, – послышался сзади негромкий голос.

Пенни оглянулась и увидела в нескольких шагах о тебя невысокое существо в длинном и не слишком опрятном халате неопределённого, скорее всего, бурого цвета. Скрестив на груди широкие рукава, существо смотрело на неё бесцветными, слегка навыкате глазами с неимоверно большими чёрными зрачками и ждало ответа.

– Здравствуйте…

– Печально возвращаться домой окоченевшим свертком, когда всем не терпится от тебя освободиться и зажить дальше.

– Мы… знакомы?

– Нет, но это упущение легко исправить. – Незнакомец чуть приблизился, не спуская с неё затуманенных глаз. – Меня тут все зовут Сима, и я привык.

– А я…

Она осеклась, потому что узнала его.