Глава 6

Тишина, наступившая после бойни, была густой, тяжелой и звенящей. Ее порождало не просто отсутствие звуков, а полное исчезновение статичного гула божественной мощи, что еще несколько минут назад наполнял площадь.

Воздух был пропитан запахом, от которого щекотало в носу — озон от сгоревшей магии, сладковато-приторный дух пепла, что когда-то был плотью и доспехами, и резкая, железистая вонь крови, успевшей впитаться в камни мостовой.

Я стоял в эпицентре образовавшегося хаоса, дышал этим адским коктейлем и чувствовал лишь холодное, удовлетворенное спокойствие. Наконец-то стало тихо. Наконец-то эти надменные куклы перестали играть в свои глупые игры.

Из-за груды обломков какого-то полуразрушенного здания, куда она, видимо, спряталась, выползла Наталья. Не вышла, не подошла — именно выползла, как ошеломленный зверек после лесного пожара. Медленно поднялась на ноги, ее строгий костюм был в пыли и подпалинах, а лицо… На ее лице была написана такая гамма эмоций, что даже мне, повидавшему виды, стало слегка интересно. Шок, граничащий с отупением. Ужас, перед которым бледнел любой кошмар. И где-то в глубине, в самых уголках ее широко раскрытых глаз — крошечная, едва теплящаяся искра того самого благоговения, что я видел у нее при первом появлении Сотни. Только теперь это благоговение было обращено не на сияющих воителей, а на того, кто их обратил в пепел.

Ее взгляд скользил по площади, выжженной и перепаханной магией Пустоты, по одиноким, почерневшим обломкам доспехов, по пятнам на мостовой, где от воинов не осталось ничего, кроме теней, впаянных в камень. Она пыталась что-то сказать. Губы ее шевелились, но звука не было. Словно голос отказывался повиноваться, не в силах описать увиденное.

В этот момент на окраине площади, осторожно, как стая испуганных псов, появились жандармы. Городская стража, опоздавшая, как это обычно и бывает, на собственные похороны. Они выстраивались в нечто, отдаленно напоминающее оборонительный порядок, тактические щиты с гербом Костромы выставлены вперед, огнестрельное оружие — явно магическое — нервно дрожало в неуверенных руках. Но ближе, чем на сотню шагов, они подойти не решались.

Их командир, толстый мужчина в пятнистой форме, что-то кричал, размахивая рукой, но его голос тонул в звенящей тишине, и никто не двигался с места. Они смотрели на меня, на площадь, и было ясно — это не защитники. Свидетели. И им очень хочется остаться живыми свидетелями.

Наталья, наконец, нашла в себе силы, и из ее горла вырвался хриплый, надломленный шепот:

— Видар… что ты… они же… Божественная Сотня… Их нельзя вот так вот… убивать.

Я повернул к ней голову, и мой взгляд, должно быть, был пустым, как пространство после моей магии. Мне было не до ее экзистенциального кризиса. Не до ее попыток осмыслить масштаб произошедшего. Ее слова долетали до меня, как назойливое жужжание мухи, которую вот-вот прихлопнут.

— Потом, — отмахнулся я от нее, словно от ветки, зацепившейся за плащ. — Дело еще не сделано.

И я пошел. Не к жандармам, не к Наталье. К главным, массивным, покрытым позолоченными пластинами дверям Храма Всех Богов. Они были закрыты. Заперты изнутри. Но для меня они являлись не преградой, а лишь формальностью.

Я чувствовал то, что происходило за этой дубовой толщей. Жизнь. Десятки, может быть, сотни сердец, бьющихся в унисон, полных одновременно страха и фанатичной решимости. И магия. Не та, что была у Сотни — прямая, боевая. Другая. Густая, ритуальная, нарастающая, как гул гигантского роя пчел. Они что-то готовили там, в своем каменном улье. Что-то убойное. Какой-то последний аргумент, финальное заклинание, призванное стереть меня с лица земли. Я уловил знакомые ноты — призыв, молитвы, отчаянную попытку пробиться сквозь завесу миров и призвать самих хозяев силы.

Мне было не привыкать к такому. Всегда, в конце концов, они начинали звать больших папочку и мамочку. Ну что ж. Сэкономят мне время.

Я подошел к дверям. Постучать? Вежливо поинтересоваться, можно ли войти? Не, это не наш метод. Это не метод темнейшего князя, пришедшего не с миром, а с войной.

Я отступил на полшага, сосредоточив в ноге эфир — не энергию этого мира, а сырую, необузданную мощь Пустоты, что не была подвластна никому из живущих. Кроме меня, конечно. Мог бы задрать нос, но не буду, потому как очень скромный. Нет, ни хрена не скромный, потому как темнейший князь не может быть скромным… Запутался что-то я.

В общем, воздух вокруг моей стопы задрожал, исказился, словно над раскаленным асфальтом. Затем я нанес удар. Не просто пинок. Это было движение, несущее в себе инерцию не тела, а целой реальности.

Удар ногой пришелся точно в место соединения створок. Вспышка была ослепительной и беззвучной. Не взрыв, а скорее всплеск энергии. Золотые пластины скрутило, как фольгу, массивные дубовые полотнища с треском вырвало из каменной кладки и с силой вынесло внутрь храма.

Послышались крики, звон разбивающейся утвари, глухие удары о камень. В проеме, который секунду назад перекрывали солидные, внушающие чувство защищенности двери, теперь зияла дыра, заваленная обломками и пылью.

Я переступил через порог, шагая по щепкам от когда-то неприступных врат.

— Тук-тук, есть кто дома? — прогремел мой голос под сводами огромного, освещенного тысячами свечей зала. — Нет? — переспросил я, делая несколько шагов вперед. Мои сапоги гулко стучали по каменным плитам. — А если найду?

Ответом мне была мертвая тишина, нарушаемая лишь треском факелов и сдавленными всхлипами где-то в темноте. Я прошелся взглядом по залу. По боковым нефам метались тени — перепуганные послушники, низшие жрецы. А в центре, вокруг огромного алтаря, стояли главные жрецы в белых и золотых ризах, их руки воздеты к небу, на лицах — маски ужаса. Они стояли внутри сложного магического круга, начертанного на полу золотом и чем-то темным, похожим на кровь. Энергия бушевала вокруг них, гудела, собираясь в узел невероятной мощи.

— Убирайся, безбожник! — раздался вопль откуда-то сверху, с хоров. — Тебе тут не рады! Освященная земля сожжет твои стопы!

Я поднял голову. Там, на галерее, стоял тощий жрец в синих одеждах, трясущимися руками сжимающий посох.

— Расстроен, опечален, лью слезы, — с наигранной скорбью в голосе ответил я, продолжая идти к алтарю. — И раз мне тут не рады, значит, вы плохие хозяева. А с плохими хозяевами что делают? Правильно — меняют. Так что хватит шептаться со своими кумирами. Зовите их громче. Прямо сюда. Потому что если они не явятся в течение следующих пары минут, — я остановился у края магического круга, глядя на старшего жреца, лицо которого было залито потом и искажено гримасой концентрации, — я тут камня на камне не оставлю. Начну, пожалуй, с вас. И вашего симпатичного алтаря.

Энергия в круге забушевала с новой силой. Жрецы завыли в унисон, их голоса слились в нечленораздельный, пронзительный гимн призыва. Старший жрец, не прерывая пения, бросил на меня взгляд, полный такой лютой ненависти, что, кажется, ею можно было бы отравить целое озеро.

— Ты… ты об этом пожалеешь! — просипел он, и это прозвучало как последнее проклятье умирающего.

— Обещаю. Уже жалею, если тебе от этого станет легче, — легко кивнул я.

И в этот момент на меня пахнуло благодатью.

Не метафорически. Физически. Воздух в храме стал густым, как мед, и тяжелым, как расплавленное золото. Он давил на уши, заполнял легкие сладковатым, удушающим ароматом ладана, цветущих садов и чего-то невыразимо древнего и могущественного. Свет от тысяч свечей стал ярче, но при этом потерял свои очертания, превратившись в сияющую, слепящую пелену. Пространство вокруг алтаря затрепетало, поплыло. Из ниоткуда полилось пение невидимого хора, прекрасное и ужасающее.

Жрецы в изнеможении рухнули на колени, рыдая от восторга и ужаса.

Я широко улыбнулся. Никакого страха. Лишь предвкушение. Наконец-то. Надоело бить слуг, пора поговорить с хозяевами.

Кажется, все закончится быстрее, чем я рассчитывал. И куда как интереснее.

Воздух в храме стал не просто густым — он стал жидким, тяжелым, как расплавленный свинец, пропитанный сладковатым, тошнотворным запахом тысячелетней пыли, ладана и безраздельной власти. Свет свечей слился в ослепительное, невыносимое для смертного глаза сияние, выжигающее тени и превращающее пространство в сплошной золотой туман. И из этого тумана, из самой субстанции веры и страха, что веками копилась под этими сводами, начали проявляться боги.

Сначала это были лишь тени, искаженные образы на стенах. Потом — сгустки энергии, пульсирующие в такт древним ритмам мира. И наконец, они обрели форму. Вернее, подобие формы — то, что их верующие были способны воспринять и перед чем могли пасть ниц.

Слева, из вихря искр и раскатов грома, который никто не слышал, но все ощущали костями, возник воин в доспехах из молний. Высокий, яростный, с бородой из спутанных штормовых облаков и глазами, в которых пылали зарницы. Перун. В его руке был меч, слепленный из сгустка небесного огня, и каждый его вздох отдавался глухим громом где-то за пределами реальности.

Справа, из тени, что стала гуще ночи, выполз другой. Старый, с лицом, испещренным морщинами-рунами, в плаще из спящей земли и с посохом, увенчанным черепом какого-то забытого чудовища. Его глаза были бездонными, как пустые колодцы, а улыбка обещала не сладкие сны, а вечный покой. Велес. Хозяин скрытых путей и потустороннего.

Между ними, словно из самого камня пола, проросла женщина. Статная, величавая, в одеждах, сотканных из паутины судеб и колосьев пшеницы. Ее волосы были цвета спелой ржи, а в руках она держала веретено, с которого наматывалась нить, переливающаяся всеми оттенками жизни и смерти. Макошь. Пряха судеб.

И последним, прямо над алтарем, из самого пекла священного огня, выковалась фигура кузнеца. Исполинского роста, с руками, покрытыми ритуальными шрамами и каплями застывшего звездного металла. Его борода была подобна расплавленному золоту, а глаза — двум раскаленным углям. Сварог. Творец, законник, неумолимый, как удар молота о наковальню.

Они не были здесь физически. Это были проекции, квинтэссенции их воли, облеченные в образы, понятные молящимся. Но сила, что исходила от них, была вполне реальной. Она давила на уши, сжимала грудь, пыталась пригнуть к земле, заставить трепетать, склониться. Жрецы, лежавшие ниц, рыдали и бились в религиозном экстазе, а Наталья, застывшая у входа, вжалась в стену, ее лицо было белым как мел, а глаза — огромными от ужаса.

Я же стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на это собрание, как смотрят на тараканов, выползших на свет из-под плинтуса. Раздражающих самим фактом своего наглого присутствия.

— Наконец-то собрались, — произнес я, и мой голос, обычный, без раскатов грома и эха вечности, резанул торжественную тишину. — А то я уж подумал, вы в гости к Моране на пироги ушли. Опаздываете, между прочим. Вашу Сотню я уже разобрал на сувениры.

Молнии в глазах Перуна вспыхнули ярче.

— Дерзкий червь! — его голос прорвал реальность, и своды храма содрогнулись. — Ты осквернил священную землю, пролил кровь наших избранников! Ты — язва на теле этого мира!

— И потому, — вступил Сварог, его слова были тяжелы, как молот, падающий на наковальню, — ты немедленно уберешься из этой реальности. Исчезнешь. И никогда больше не посмеешь переступить ее порог.

— Иначе кара наша будет страшна, — прошипел Велес, и от его слов в воздухе зацвел иней. — Мы изгоним твой дух в самые дальние пределы Нави, где нет ни света, ни времени, ни покоя. Ты будешь вечно тлеть в забвении.

— Нить твоей судьбы будет перерезана, — без эмоций добавила Макошь, и ее пальцы дотронулись до нити на веретене, что на миг почернела и истончилась.

Они изрекали это с такой непоколебимой уверенностью, с таким величием, что, будь на моем месте кто-то другой, его разум обратился бы в пыль от одного только осознания, кто с ним говорит. Но я смотрел на них, и во мне не было ни страха, ни благоговения. Лишь скука и легкое раздражение.

— Ой, все, — сказал я, разводя руками. — Напугали. Аж дрожу. Вы бы еще хором заплакали, может, мне бы стало стыдно. Ваши угрозы для меня — что лай цепного пса за забором. На словах-то цари могучие, а на деле ло*и е**учие. Нет у вас надо мной власти, как ни старайтесь. Надоели вы мне. Слушайте сюда, раз уж собрались.

Я сделал шаг вперед, и сияние, исходящее от богов, отпрянуло от меня, словно живое.

— Мне нужен проход в Навь. Не ваш жалкий, суррогатный портальчик, через который вы мертвяков на пушечное мясо гоняете. Светлые защищаются мертвяками — какой позор! Мне нужен прямой, стабильный проход. Я собираюсь туда зайти, дойти до самого сердца, найти Кощея и вашу местную Морану, и разобраться с этой хренотенью раз и навсегда. Чтобы ваши дурацкие разрывы прекратились. Вы мне его откроете. Сейчас же.

Наступила тишина, еще более гнетущая, чем перед этим. Даже жрецы перестали рыдать, вжавшись в пол. Боги смотрели на меня. Сначала с непониманием. Потом в их взглядах, составленных из света, тени и огня, заплясали искры… смеха.

Это начал Перун. Громовой, раскатистый хохот, от которого задрожали витражи.

— В Навь? — проревел он. — Ты, жалкий, смертный муравей, возомнивший себя равным богам, хочешь пройти в царство мертвых? Ты сгоришь в миг, едва пелена мира истончится! Твоя душа будет выдернута и растерзана в клочья!

— Это будет забавное зрелище, — ухмыльнулся Велес, и его бездонные глаза сверкнули зловещим любопытством. — Мы не часто видим такое чистое, незамутненное безумие.

— Мы исполним твою просьбу, червь, — провозгласил Сварог. — Не из страха, но из презрения. Чтобы ты узнал, насколько ничтожен перед лицом истинных сил мироздания!

Макошь молча взмахнула рукой. Нить на ее веретене дернулась, и пространство в центре храма, перед алтарем, задрожало. Воздух затянулся, как струпьями на ране, почернел, и из этой черноты повалил леденящий душу ветер, пахнущий тлением, остывшими звездами и вечным покоем. Золотое сияние храма померкло, отступив перед безразличной тьмой образовавшегося портала. Он был нестабилен, пульсировал, и с его краев стекали капли чего-то, похожего на жидкую тень.

— Ступай, безумец, — проронила Макошь. — И обрети покой, что ты так жаждешь.

Я посмотрел на этот портал. На дыру в реальности, что, по их мнению, должна была стать моей могилой. И усмехнулся. Широко и искренне. Потом приблизился к нему.

— Спасибо за гостеприимство, — бросил я через плечо.

И шагнул внутрь.

Тьма обняла меня. Тем самым холодом, что выжигает душу, той самой силой, что пожирает жизнь. Энергией, что мгновенно должна была превратить любое живое существо в пыль. Она обрушилась на меня… И отскочила. Обтекла, как вода по маслу. Я чувствовал ее прикосновение, знакомое и почти… родное. Я стоял в эпицентре портала, в самом сердце бури, ведущей в небытие, и дышал этим воздухом, полным смерти, как будто вышел на прогулку в знакомый парк.

Я обернулся, чтобы посмотреть на них в последний раз. Их сияющие лики, еще секунду назад искаженные презрительным ожиданием моего конца, теперь были… пусты. На них не было ни ярости, ни смеха. Лишь полное, абсолютное, всепоглощающее недоумение. Они смотрели на меня, стоящего в Нави, как на невозможность, на ошибку в матрице мироздания. Их проекции дрожали, сияние меркло.

Я помахал им ручкой, а после показал средний палец.

— Ну, вы тут варитесь в своем самодовольном соку, дебилы, — сказал я совершенно спокойно. — А я пошел дело делать.

И повернулся, чтобы уйти вглубь царства мертвых. Пора было заканчивать с Кощеем и Мораной. Пора было заканчивать с этим цирком.