Глава 26

Я поднял голову. Вытер с лица кровь рукавом. И медленно, с трудом, вытащил меч изо льда. Поднял его над головой. Сталь, испещренная зазубринами и запекшейся кровью, отражала тусклый, мертвый свет Нави. Но для меня в ней горело солнце. Солнце живого мира.

Это был мой ответ. Мой победный жест. Безмолвный. Но понятный всем.

Понятный и Ей.

В тот миг, когда эхо моего крика окончательно замерло, случилось ЭТО.

Воздух сгустился. Не стало холоднее — холоднее было уже некуда. Стало тверже. Пространство у входа в Холодный Храм, где возвышался ледяной трон, начало темнеть, прогибаться, как линза под невыносимой тяжестью.

И со своего трона сошла Морана.

Это не было простым движением. Это было эпохальное событие. Сдвиг тектонических плит вселенского равнодушия. Ее ледяные одежды не шелестели. Они звенели, как миллионы ледяных игл, ударяющихся друг о друга. Она приближалась в абсолютной тишине, но с каждым ее шагом лед под моими ногами крошился в пыль, не выдерживая самой сути ее присутствия. Она не просто шла. Она наступала на реальность, и реальность сдавалась, замерзала и умирала у нее под ногами.

Морана остановилась в десяти шагах. Ее лица под капюшоном по-прежнему не было видно, но теперь я чувствовал на себе взгляд. Он был тяжелее горы, холоднее межзвездной пустоты. В этом взгляде не было ненависти Разумовского. Там было бесконечное, всепоглощающее безразличие. Безразличие бога к букашке, посмевшей нарушить тишину его сада.

И тогда она заговорила. Ее голос. Он не звучал в ушах. Он возникал прямо в черепе, в костях, в душе. Это был голос самой Зимы, голос Конечной Ночи, голос тишины после последнего вздоха.

— ЖАЛКИЕ СМЕРТНЫЕ!!!

Слова обрушились на нас, как удар ледника. Видар замычал от боли, зажав уши. У меня из носа брызнула свежая кровь. Казалось, треснул череп.

— ВЫ ПОСМЕЛИ… ВМЕШАТЬСЯ… В МОЙ ПОРЯДОК. ВЫ ПОСМЕЛИ ОТНЯТЬ У МЕНЯ РАБА. ВЫ ПОСМЕЛИ ШУМЕТЬ У МОЕГО ПОРОГА. СЕЙЧАС… СЕЙЧАС ВЫ ПОЗНАЕТЕ СИЛУ ГНЕВА БОГИНИ СМЕРТИ!!! СИЛУ ТОЙ, ЧТО ПРЕВРАЩАЕТ МИРЫ В ЛЕД, А СОЛНЦА — В ПОГРЕБАЛЬНЫЙ ПЕПЕЛ! ВАШИ ДУШИ ЗАМЕРЗНУТ В ВЕЧНЫХ МУКАХ, СТАВ УКРАШЕНИЕМ МОЕГО ЧЕРТОГА!

Каждое слово было пыткой. Каждое слово вымораживало надежду. Я чувствовал, как воля, только что победившая Разумовского, крошится под этим нечеловеческим напором. Это была не магия. Это был факт. Как тот незыблемый факт, что вода мокрая. Она была Смертью. И она объявила нам свой приговор.

Я попытался поднять меч. Рука не слушалась. Она одеревенела, как будто никогда не сгибалась. Я попытался сделать шаг. Ноги вросли в лед по колено.

Она даже не взмахнула рукой. Она просто была, и ее бытия было достаточно, чтобы остановить жизнь.

Отчаяние, черное и липкое, поползло из глубины. Мы прошли такой ад… чтобы вот так просто замерзнуть здесь, не успев даже понять, что происходит⁈

И тогда рядом со мной раздался голос. Низкий, хриплый, наполненный не божественной мощью, а земной, звериной яростью.

— Эту красотку я беру на себя.

Я с трудом повернул голову. Видар.

Он стоял, отставив одну лапу — лапу⁈ — низко опустив голову. Его золотистые глаза, обычно умные и легкой хитринкой, теперь горели зеленым огнем чистой, безудержной ярости. Шерсть на загривке стояла дыбом. Из пасти капала слюна, замерзающая в ледяные кристаллы еще в воздухе. Он не смотрел на меня. Его взгляд был устремлен на Морану. И в нем не было ни страха, ни благоговения. Только вызов.

— Видар, нет! — хрипло вырвалось у меня. — Она… Она же богиня! И что это такое⁈ Ты в кого превратился⁈

— Нравится? — оглянулся он. — Кострома задарила этот облик. Мы как-то с ней в постели экспериментировали. Она такая затейница, чтоб ты знал, а строит из себя скромняжку… Кхм, не будем об этом. Я ж тут вроде как из последних сил биться собираюсь. Все, не мешай.

— Но…

Только зверь, в которого превратился Видар, уже меня не слушал. Он сделал первый шаг. Потом второй. С каждым шагом его тело, огромное и мощное, начинало меняться. Мускулы наливались еще большей силой, сухожилия натягивались, как струны. От его шерсти повалил пар — не от тепла, а от переизбытка кипящей внутри жизненной силы, той самой первозданной мощи, что противостоит смерти с первого дня творения.

— Маленький мишка… — прозвучал холодный, насмешливый глас Мораны. — Ты будешь первым. Твою шкуру я повешу у входа.

Видар не ответил. Он только зарычал. Рык был таким, что лед под ним треснул звездой. И он побежал.

Сначала просто быстро. Потом очень быстро. В следующий миг его фигура начала расплываться, превращаясь в золотисто-серую стрелу, в сгусток мышц, ярости и скорости. Он не бежал по льду. Он летел стремглав, оставляя за собой не следы, а траншеи, выбитые в мерзлоте. Воздух перед ним загорался от трения, но не теплом — зеленоватым пламенем дикой, животной магии.

Морана, казалось, лишь с любопытством наблюдала за приближающейся бурей на четырех лапах. Она медленно подняла одну руку. Из ее пальцев начал струиться не свет, не холод, а ничто. Полоса абсолютного небытия, без цвета, без запаха, без температуры. Смерть для всего живого.

Видар не свернул. Он ревел, набирая скорость, и в его рыке я услышал все — и ненависть, и усталость долгих походов, и правду, которая сильнее страха, сильнее разума, сильнее даже самой смерти.

И в тот миг, когда полоса небытия должна была коснуться его, он исчез.

Не растворился. Сделал прыжок, который не поддавался законам физики. Прыжок духа, прыжок воли. Он возник уже в пяти шагах от нее, в воздухе, все его тело вытянулось в одну линию, когтистые лапы были направлены вперед, пасть распахнута в немом рыке.

Морана, впервые за всю эту встречу, сделала движение, похожее на реакцию. Она чуть отвела голову. Ее рука дернулась, чтобы изменить направление смертоносного луча.

Но было поздно.

Золотисто-зеленая молния, которой стал Видар, врезалась в нее.

Раздался звук, которого не должно было быть. Не взрыв. Не хруст. ГРОХОТ. Грохот сталкивающихся миров. Грохот жизни, врезающейся в смерть. Грохот правды, бьющей в самое сердце лжи.

Зеленоватое пламя и сизый холод вспыхнули, смешались в ослепительной вспышке. Волна силы отбросила меня, как щепку. Я ударился о лед и откатился, едва удерживая сознание.

Когда зрение прояснилось, я увидел.

Видар лежал на льду метрах в двадцати от меня. Он не двигался. Шерсть на его боку была покрыта инеем, из пасти текла алая кровь, быстро замерзающая рубиновыми сосульками.

А Морана… Она все еще стояла. Но теперь она стояла не так прямо. Ее левое плечо, куда пришелся удар, было покрыто паутиной тончайших трещин. Из-под капюшона на нас лился уже не просто холодный серебристый взгляд. Там, в этой безликой тьме, зажглись две точки. Две точки ярко-синего, яростного пламени.

Она была тронута. Ее коснулись. Ее оскорбили.

И это значило только одно — ее можно было победить.

Я встал на ноги. Боль ушла. Усталость испарилась. Осталось только одно. Холодная, кристальная ярость. Я посмотрел на тело Видара. Перевел взгляд на богиню, которая впервые за тысячелетия обратила на смертного свой полный, небезразличный гнев.

Я поднял меч. Направил его острие на нее.

— Нет, — прошептал я, и мое слово, тихое, прозвучало громче, чем ее ледяной гром. — Теперь — моя очередь.

Тишина после удара Видара длилась одно сердцебиение. Два. В ней слышался звук биения моей собственной крови в ушах и хрустальный звон треснувшей ледяной брони на плече богини.

Я уже поднял меч, уже приготовился броситься в последнюю, безнадежную атаку, зная, что это конец, но желая укусить хоть раз эту ледяную тварь, прежде чем превратиться в сосульку.

И тогда на льду, где лежало неподвижное тело зверя, что-то дернулось.

Сначала я подумал — предсмертная судорога. Но нет. Это было плавное, волнообразное движение, будто под шкурой зашевелилась не мышца, а сама тень. Шерсть Видара, покрытая инеем, начала… таять. Нет, не таять. Стекать. Как чернильное пятно, впитываясь внутрь. Его огромный костяк затрещал, сжимаясь, перестраиваясь с чудовищной, неестественной скоростью. Когти втянулись, превратившись в ногти. Морда поплыла, ужалась, обретая черты… человеческие.

Это было одновременно отвратительно и завораживающе. Как просмотр быстрой перемотки эволюции вспять.

И через несколько секунд на льду лежал уже не зверь. Лежал мужчина в простом, сером, слегка помятом пальто, темных штанах и потертых ботинках. Лицо его было бледным, с легкой щетиной, волосы — светлые, растрепанные. Он выглядел так, будто только что вышел из трактира после долгой попойки, а не принял на себя удар божества смерти.

Он крякнул, плюнул на лед алой слюной, потом поднес руку ко рту, проверил, не выбиты ли зубы. Удовлетворенно хмыкнул.

— Не-не, — голос его был хрипловатым, простуженным, абсолютно человеческим и до неприличия обыденным. — Я только начал.

Он поднялся. Не вскочил, как герой, а поднялся, как человек с похмелья — неспешно, с легким стоном, опираясь на колено. Хрустнул шеей так, что звук прокатился по площади громче, чем треск льда. Потом встряхнулся, сбрасывая с плеч несуществующий снег, хотя вокруг лежал только пепел, оставшийся от Разумовского и ледяная крошка.

Он посмотрел на Морану. Посмотрел так, как смотрят на надоевшую муху или на назойливого попрошайку. В его глазах не было ни страха, ни благоговения, ни даже той яростной серьезности, что была у меня. Там было… раздражение. И скука.

— Ты же не думал, — он посмотрел на меня, тыкая пальцем в ее сторону, — что какая-то ледяная девка сможет так легко меня одолеть? Да меня жены сильней бьют, когда я им деньги на всякие бутики не даю!

Морана застыла. Синие точки пламени в глубине ее капюшона мигнули, выражая не то недоумение, не то чистую, неразбавленную ярость от такого непотребства. Ее величавое безмолвие было осквернено простым смертным.

Видар же потянулся, зевнул так, что хрустнули скулы.

— Посторонись, твое величество, — сказал он мне, не глядя, махнув рукой, будто отгоняя ребенка. — Раунд два.

И потом, вскинув кулак к небу, он проорал на всю Навь, на все ледяное безмолвие, так, что у меня в ушах зазвенело:

— ГОООН-Н-НГ!!!

И кинулся на нее.

Не помчался, как зверь. Не полетел, как дух. Он кинулся. Как уличный забияка на драку в темном переулке, размахивая кулаками. Неуклюже, с размаху, почти по-пьяному, но с чудовищной, запредельной скоростью.

Морана отреагировала. Ее рука взметнулась, и пространство между ними заполнилось Абсолютным Нулем. Тем самым, что стирает молекулы, замораживает время, гасит звезды. Стена небытия, против которой бессильна любая магия жизни.

Видар даже не замедлился. Он просто нырнул в карман своего пальто и вытащил оттуда… горсть серой пыли. Казалось бы, обычной пыли, как из-под старого дивана. Он дунул на нее.

— Уборка по субботам! — рявкнул он.

Серая пыль взметнулась вперед. И там, где она касалась стены Абсолютного Нуля, происходило нечто невообразимое. Нуль… загрязнялся. В нем появлялись мутные разводы, пятна неопределенности, трещинки банальности. Он не разрушался. Он терял свою божественную чистоту и совершенство. И сквозь эту внезапно возникшую брешь в безупречной смерти проскочила неуклюжая фигура в пальто.

Морана отшатнулась. Впервые. Ее ледяные одежды зазвенели по-иному, тревожно. Она взмахнула обеими руками, и с неба обрушился Ливень Забвения. Каждая капля — это кристаллизованная память о чьей-то смерти, острый, пронзающий душу холод, несущий мгновенное оледенение и потерю себя.

Видар, уже оказавшийся вплотную к ней, присел, поднял полы пальто над головой, будто прячась от дождя.

— Зонтик-невидимка, бля! — прокричал он.

И капли, падающие на невидимое поле над ним, не замораживали, а… скатывались. Как с жирной поверхности. Со звоном падали на лед и растекались обыкновенной, скучной водой.

— ТВА-А-А-АРЬ! — наконец, прорвалось сквозь пространство. Голос Мораны лишился всякого величия. В нем был только лютый, истерический гнев.

Она взметнула руки, и из-под земли вокруг Видара вырвались десятки ледяных копий, каждое — с острием из застывших криков. Они сомкнулись на том месте, где он стоял.

— Ловись, рыбка! — раздалось сверху.

Видар висел в воздухе, уцепившись одной рукой за… за ничего. За саму пустоту, будто за невидимую перекладину. Он болтал ногами, смотря на сомкнувшиеся под ним шипы.

— Неплохо, холодненькая, неплохо! Но мы только начали.

Он оттолкнулся от «перекладины» и упал вниз, не на шипы, а рядом, шлепнувшись на лед на четвереньки. И тут же, не вставая, рванулся вперед, под самый подол ее ледяных риз.

— Ниче так бельишко. Хотя могла бы одеться и поскромнее, — раздался его насмешливый голос.

Морана испустила звук, похожий на скрежет ломающейся доски. Вся ее фигура вспыхнула синим пламенем. Это был не огонь. Это была сама Смерть, явленная в чистом виде. Концентрированная аннигиляция жизни. Она обрушила этот столп прямо на него, на точку, где он был.

Площадь содрогнулась. Лед испарился, обнажив черную, мертвую скалу. Казалось, ничего не могло выжить в эпицентре.

Но из облака ледяного пара и пепла вылетела серая фигура. Пальто Видара дымилось по краям, одна бровь была подпалена. Он отряхивался.

— Фен для волос, епть! — проворчал он, проводя рукой по волосам. И обожженные волосы… отросли опять, приняв прежний неопрятный вид. — Горячо, однако. Критиков никто не любит. Ну ладно, моя подача!

Он сжал кулак. Но не для удара. Он поднес его ко рту, будто в кулаке был микрофон, и наклонил голову.

— Караоке-бэнд, в студию!

И вокруг него — не из магии, а будто из самой пустоты эфира — возникли звуки. Убогие, фальшивые звуки дешевого синтезатора, играющего похабный мотивчик. Видар, притопывая, двинулся к Моране, которая в изумлении замерла, наблюдая за этим новым, абсолютно идиотским видом атаки.

— Ледяная королева, пускай сопливая, но зато красивая! — заорал он фальцетом под эту дичайшую музыку.

И с каждым фальшивым аккордом, с каждой идиотской строчкой реальность вокруг Мораны начинала подпевать.

Ее сияние меркло, подстраиваясь под убогий ритм. Ледяные одежды пытались держать форму, но их складки начинали дрыгаться в такт. Ее аура, аура всепоглощающего конца, дрожала, становясь не страшной, а просто нелепой. Он не бил ее силой. Он разлагал ее концепцию насмешкой.

— ХВАТИТ! — рев Мораны потряс основы Холодного Храма.

Честно говоря, я был с ней согласен. Пел Видар ужасно. Она забыла про вселенское равнодушие. Она забыла про величие. Она была просто взбешенной тварью. Морана собрала всю свою мощь, весь холод Нави, всю ярость оскорбленного божества в один шар между руками. Шар, в котором клубились галактики льда и сверкали черные звезды небытия. Это был удар, способный стереть с лица реальности целое измерение.

И выпустила его.

Видар перестал петь. Он выпрямился. И из его глаз на миг исчезла вся шутовская дурь. Осталась только глубокая, бездонная пустота. Та самая, что была старше богов, старше смерти, старше самого понятия «что-либо».

Он щелкнул пальцами.

— Сорян, концерт отменяется. Неблагодарные слушатели забросали певца гнилыми помидорами. Деньги за концерт не возвращаются, потому как я был не в себе и отправил их мошенникам. С них и спрашивайте. Занавес.

Перед ним будто порвалась сама ткань спектакля, возникло… ничего. Не стена, не щит. Просто дыра. Отсутствие всего. Дыра в реальности, куда и устремился шар аннигиляции Мораны. Он влетел в нее и… не взорвался. Не сдетонировал. Он провалился. Исчез. Без следа, без звука, без последствий. Как камень, брошенный в колодец без дна.

Наступила тишина. Тяжелая, недоуменная.

На лице Видара снова появилась дурацкая ухмылка.

— Ну что, ледышка? Кончились фокусы? А у меня, — он похлопал себя по карманам пальто, — еще есть немного. Хочешь «припаркованную тележку из супермаркета»? Или «просроченный купон на скидку»? О, знаю! «Бесконечный звонок от свекрови»! На звонок можно поставить песенку «Ты пылюку вытирала?» Там припев еще такой: «почему не мытая посуда, почему не стирано пальто!» Это мощная штука, сама знаешь…

Он сделал шаг к ней. Морана… отступила. Еще один шаг. Она отступила снова. В ее осанке, в наклоне головы, в дрожании синих огней читалось нечто немыслимое: растерянность. Она, богиня, столкнулась с чем-то, чего не было в ее картине мира. Не со светом жизни, не с тьмой хаоса, а с абсурдом. С силой, которая не отрицала смерть, а плевала на нее, приклеивала ей дурацкие ярлыки и заставляла выглядеть идиоткой. Ее оружие было бессильно, потому что оно было создано против чего-то серьезного. А это… Это было несерьезно до основания.

Я стоял, как истукан, с мечом в руке, наблюдая за этим сюрреалистическим побоищем. Величие момента, священный ужас битвы со смертью — все было растоптано, перепахано и засыпано серой пылью из кармана забияки. Во мне боролись чувства — неловкость, дикий, истерический смех, готовый вырваться наружу, и глубочайшее, почти религиозное потрясение. Я смотрел на Видара — на этого «человека» в пальто — и понимал, что не знал о нем ровным счетом ничего. Никогда не знал.

Он тем временем загнал Морану почти к самому подножию ее трона. Она метала в него молнии из осколков времени, вызывала армии ледяных фантомов, пыталась сжать его в ловушке бесконечной зимы. А он отбивался то горстью монет («Мелочь на проезд!», и монеты, звеня, пробивали фантомов), то внезапно возникающим стулом («Присядь, поговорим!», и стул вставал на пути ледяной лавины, разбивая ее на безвредные куски), то просто нецензурной бранью такой силы, что ледяные конструкции давали трещины.

Он не бился с ней. Он издевался. И это издевательство било больнее, чем любой священный меч.

И в какой-то момент, отбивая очередную атаку, которую он назвал «Подарок из дьюти-фри, который никому не нужен», он обернулся ко мне. Поймал мой взгляд. И подмигнул.

— Что встал, император? — крикнул он. — Или билетов на это шоу не купил? Бесплатно сегодня, только для своих!

Я не знал, смеяться мне или плакать. Но я понял одно — еще немного, и он ее дожмет. Сам, без моей помощи.

И я, наконец, расслабил хватку на мече. Не для того, чтобы опустить его. Чтобы приготовиться. Ибо я знал — даже Видар, со всей своей грубой похабностью, не мог тянуть вечно. Раунд два подходил к концу. И на горизонте уже маячил раунд три.

А ледяная богиня смерти, отступая к своему трону, уже не ревела от ярости. Она тихо, леденяще шипела, собирая остатки своей поруганной мощи для чего-то окончательного. Ее синие глаза-звезды горели теперь не гневом, а холодной, расчетливой ненавистью. Игра подходила к концу…