Глава 23

Мы адаптировались. Перестали бить в броню. Наши удары теперь были направлены только на эти тягучие, сияющие синим нити.

Видар резкими и сильными ударами меча перерубал по две-три сразу. Дух отца, парируя, касался их призрачными пальцами, и нити чернели, трескались и рассыпались. Сотня, неся потери, упорно била в одно и то же место.

Один за другим, оскверненные воины останавливались, замирали, и их формы таяли, освобождаясь. Но цена… О, цена нашей победы была ужасна! С каждым освобожденным духом мы теряли одного-двух, а то и трех своих. На лестнице оставались лишь серебристые пятна — следы их окончательного ухода.

Когда пал последний, двенадцатый воин — молодой парень в рваной гимнастерке и буденовке, чье лицо даже во льду сохранило юношескую ярость, — наша Сотня сократилась втрое. Тридцать духов. Не более.

Мы стояли, опираясь на оружие, переводя дух. Ледяная платформа треснула и медленно сползла с лестницы в пропасть, разваливаясь на куски. Путь был свободен. Но сил почти не оставалось.

Видар вытер с лица струйку синеватой жидкости — не крови, а чего-то иного, что сочилось из царапин, оставленных ледяным оружием.

— Весело, — хрипло бросил он. — А что на десерт?

Как будто в ответ, лестница… задвигалась. Не вся. Только ступени под нами и перед нами. Они начали сжиматься, пытаясь раздавить нас, или, наоборот, раздвигаться, чтобы сбросить в пропасть. Лед ожил, стал враждебной, мыслящей субстанцией.

— Бегом! — закричал я. — Вверх! Не останавливаться!

Мы рванули. Теперь это было не восхождение. Это было бегство по челюстям ледяного чудовища. Ступени уходили из-под ног, выскакивали навстречу коленям, наклонялись, пытаясь опрокинуть.

Мы прыгали, карабкались, падали и снова вскакивали. Духи, теряя последние силы, прикрывали нас, задерживаясь, чтобы заморозить участок льда или создать магическую ступень, и отставая навсегда.

Я выпрямился, выдернул знамя из треснувшего льда карниза. Древко было теплое, почти горячее. Закинул его за спину, в специальное крепление. Пришло время мечей.

— Ну что, — тихо сказал я, и мой голос был единственным звуком в мертвой тишине преддверия ада. — Пора зайти в гости.

И в этот момент врата, которых мы наконец-то достигли, сами собой беззвучно поползли внутрь, открывая черную, как могила, пасть входа. Оттуда пахнуло ветром, несущим запах тлена, смешанного с холодом, который был старше самой смерти.

Ледяной тоннель, наполнившийся скрежетом наших шагов и тяжким дыханием, внезапно оборвался. Не стеной — пустотой. Мы вышли из каменно-ледяных объятий пещеры на широкий, открытый карниз, и мир перевернулся.

Небо здесь не было багровым. Оно было черным. Абсолютно черным, бездонным, как провал в самое нутро небытия. И на этом фоне, внизу, в гигантской чаше, вымерзшей среди остроконечных гор из черного льда, стоял Холодный Храм.

Величественное — это слово не подходило. Здание было чудовищным в своем масштабе, в своей искаженной, оскорбляющей разум красоте.

Он не строился. Он вырос, как кристалл, как раковая опухоль на теле реальности. Центральный шпиль, тонкий и острый, как жало скорпиона, вздымался в черное небо, будто пронзая его, чтобы высосать оттуда последние крохи тепла и света. Его окружали десятки более мелких шпилей, скрюченных, изломанных, закрученных в спирали вечной боли.

Стены казались вылитыми из единой глыбы обсидиана, но при ближайшем рассмотрении это был все тот же черный лед, только плотный до немыслимости, поглощавший любой отсвет.

Витражи, но не из стекла, а из черного льда, за которым копошилось что-то светящееся синим. И врата. Огромные, двойные врата, словно вырезанные из цельной глыбы полярной ночи. На них был высечен единственный символ — замерзшая многоугольная снежинка, от которой исходила такая древняя и безнадежная злоба, что сжималось сердце.

По этим стенам струились, переливаясь синим и фиолетовым, прожилки магии — словно кровеносная система спящего титана зла.

Мы стояли перед ним. Я, Видар, дух отца и двадцать семь оставшихся духов Сотни. Мы пришли. Из сотни — двадцать семь. Путь был пройден. Он лежал позади, вымощенный ледяными осколками и светящейся пылью павших духов.

Территория вокруг Храма была не пуста. Она кишела не-жизнью. С высоты карниза это напоминало растревоженный муравейник, если бы муравьи были размером с человека и светились гнилостным синим свечением.

Тысячи, десятки тысяч фигур медленно, бесцельно или по непостижимым для живого разума маршрутам двигались у подножия черных стен. Это была армия Мертвого Царства во всей своей «красе». Мертвяки в истлевших доспехах, с оружием, покрытым инеем. Бесплотные духи-стражи, плывущие над землей, оставляя за собой следы изморози. Более крупные твари — нечто среднее между ледяным червем и многоножкой, медленно ползущие по склонам. В воздухе, словно гнус, кружили небольшие, с размахом крыльев в несколько метров, твари из кости и льда, испускающие тихий, пронзительный визг.

А под ногами… под ногами, сквозь толщу льда, я чувствовал пульсацию. Медленную, мощную, как удар сердца спящего Левиафана. Это было дыхание самого места. Долина, Храм, сама Навь здесь была жива. И она ненавидела все живое. Зло здесь не витало в воздухе — оно было воздухом. Оно впитывалось через поры, давило на веки, шептало на древнем, забытом языке прямо в мозг, суля мучительный конец и вечный покой в ледяных объятьях.

Я стоял на краю, и этот вид, это всесокрушающее присутствие зла, вымораживало душу. Но вместе с холодом поднималась и ярость. Такая же древняя, черная и беспощадная. Они думали, что этой демонстрацией силы, этим бесконечным полчищем они нас сломят? Испугают?

Рядом тяжело дышал Видар. Я не видел его лица, но слышал, как сжимаются его кулаки в рукавицах, слышал низкое, животное рычание, рвущееся из его глотки.

— Ну что, брат, — прошипел он. — Нас встречают. Жаль, не хлебом-солью. И даже девку погорячей не предложили. Непорядок, как по мне. Но раз не предлагают, то мы сами свое возьмем. Командуй, Мстислав.

Дух отца, стоящий чуть позади, был безмолвен. Но его молчание было красноречивее крика. Оно было наполнено холодной, сосредоточенной яростью правителя, чье царство осквернили до самых основ.

Я оглянулся на тех, кто дошел. Нашу «Сотню». Их осталось двадцать семь. Их формы, некогда ясные и яркие, теперь казались призрачными, подернутыми дымкой усталости. Они стояли, не шелохнувшись, их безликие взгляды (те, у кого были лица — полные непоколебимой решимости) были устремлены на эту цитадель скверны. Они не дрогнули. В них не было страха. Была лишь готовность.

— Таким нас не испугать, — сказал я, и мой голос, тихий и хриплый, был подхвачен ледяным ветром и разнесен над пропастью. — Мы не для того прошли сквозь ледяной ад, чтобы дрогнуть перед вратами. Вперед.

Перед нами от самого карниза начинались ступени. Огромные, высеченные в ледяном склоне горы, они спускались вниз, в эту долину смерти, прямо к главным воротам Храма. Каждая ступень была шириной в десяток метров, высотой по колено. Они не были пусты. На них, на уступах, на перилах из обледеневших костей сидели, стояли, лежали твари. Они смотрели на нас. Тысячи пар синих, зеленых, желтых глаз, лишенных разума, но полных голода.

Спуск по этим ступеням был бы чистым самоубийством. Нас растерзали бы, не дав дойти и до половины.

— Он выбрал это место неспроста, — проговорил дух отца. Его мысленный голос был подобен скрипу льда под тяжестью. — Это не просто крепость. Это место силы Нави. Здесь её власть максимальна. Каждый шаг будет высасывать из нас волю, каждый выдох — отравлять. Он будет наблюдать за нашей агонией с высоты своих шпилей.

— Пусть наблюдает, — огрызнулся Видар. — Нам лишь бы дойти и дотянуться до его шеи. Дальше я сам разберусь.

Я вздохнул, и пар от дыхания замерз в воздухе крошечными, острыми кристалликами.

— Они не дадут нам просто спуститься. Нужно идти не через них. Нужно идти сквозь них. Быстро. Жестко. Не ввязываясь в затяжные стычки. Наша цель — ворота. Только ворота. Понятно?

Мои слова были обращены ко всем. Духи молча склонили головы в знак согласия. Видар хрустнул шеей.

— Веду я. Ты, Мстислав, в центре. Старик прикрывает сзади. Духи — клином, пробивают дорогу. Не слишком мудрено, но этим за глаза хватит.

Он был прав. Изящных решений не осталось. Только кулак, стремительным и беспощадным ударом которого нужно было проломить эту стену из плоти и льда.

Я вытащил из-за спины два меча — свои Свет и Тьму, внимательно посмотрел на них и убрал обратно. Вместо них в моей руке появился меч Артура — с ним я начинал свою битву в этом мире, с ним же и закончу. Меч это заслужил, и он в моей руке был маленьким островком жизни в этом царстве смерти.

— Тогда пошли. Не тратьте силы на мелочь. Бейте по тому, что преграждает путь. И не останавливаться. Никогда.

Я сделал первый шаг на самую верхнюю ступень. Лед под ногой ахнул, и от этого звука по всему склону, как круги по воде, пробежала волна… внимания. Пристального, недоброго.

Тысячи голов медленно повернулись в нашу сторону. Сидящие монстры поднялись. Воздушные твари перестали издавать визгливые вопли, зависли в воздухе. Наступила напряженная тишина, еще более зловещая, чем стоявший до этого гул.

Мы начали спуск. Бодрым, мерным, неуклонным шагом. Как на параде. Как на казнь. Тридцать существ против целого царства.

Первыми в атаку ринулись те твари, что парили в воздухе. С десяток костяных «мух» с ледяными жалами пикировали на нас с оглушительным визгом. Но еще до того, как они долетели, из строя духов выдвинулись две фигуры в одеяниях, напоминающих рясы. Духи-заклинатели. Они не произнесли ни слова, просто подняли руки. Воздух перед нашим клином сгустился и задрожал, а затем взорвался восходящим потоком разряженного, раскаленного воздуха. Костяные мухи, угодив в эту невидимую стену, с треском разлетелись на острые обломки, которые дождем посыпались вниз.

Но это был только первый звук симфонии битвы. Ступени ожили. Многочисленные твари с рычанием, шипением и молчаливой яростью бросились на нас. Словно ревущий, бурлящий поток воды из прорванной дамбы.

И наш клин ударил в эту массу тел. Видар с ревом первым врубился в нее. Его меч, сверкавший подобно молнии, описывал широкие, сокрушительные дуги, с каждым ударом разбрасывая ледяные обломки тел и клубы сизой пыли.

Я шел за ним, вертясь как юла. Не рубил — колол, пробивая узкие коридоры в стене плоти, целясь острием в «пуповины» более крупных тварей, тем самым заставляя их рассыпаться.

Духи с флангов тоже били без устали, их призрачное оружие резало мертвую плоть, а щиты парировали удары когтей и ледяных клинков.

Мы спускались. Шаг за шагом. Ступень за ступенью. Нас облепляли, на нас взбирались, пытаясь сбить с ног, задавить массой. Воздух гудел от магии, трещал от ударов, наполнялся нечеловеческими звуками гибнущей нежити и… тихим гулом от наших собственных потерь. Еще один дух, пронзенный ледяным копьем, рассыпался светящимся туманом. Второй, утянутый в толпу, был разорван на части.

Но мы не останавливались. Мы не могли этого себе позволить. Остановка — смерть. Мы были тем самым тараном, который должен был снести врата, пока не истаял полностью.

И по мере нашего спуска, по мере того, как мы вгрызались во все более плотные ряды защитников, я всё яснее понимал одну простую, ужасную вещь. Разумовский выбрал это место не только из-за его силы. Он выбрал его потому, что каждая ступень, каждый шаг к порогу Храма, будет стоить нам немалой крови, пота и части души. Он хотел, чтобы мы приползли к его ногам изможденными, обескровленными, отчаявшимися. Чтобы последняя битва началась не с молнии и грома, а с хриплого предсмертного вздоха.

Но он просчитался в одном. Не учел той ярости, что копилась в нас веками. Не учел той цены, которую мы уже были готовы заплатить. Мы шли. И мы дошли бы. Даже если бы от всего отряда остался лишь я, Видар и призрак отца. Мы дошли бы. Чтобы выцарапать ему глаза ледяными осколками его собственного черного храма.

Последние десять ступеней мы практически пробежали, почти не встречая сопротивления. Вернее, сопротивление было, но какое-то вялое, формальное. Мелкие твари злобно шипели из темных углов, изредка пытались достать нас из теней когтистыми лапами, извивающимися щупальцами, но не бросались в атаку, как было в начале пути. Более крупные порождения вообще замерли на месте, словно получили неслышный для нас приказ не трогать пришельцев, отступить.

Эта тишина, это внезапно расчистившееся пространство перед черными, готическими вратами Храма вдруг оказалось страшнее любой яростной атаки. Это было затишье перед боем на арене. Месте, предназначенном для кровавого зрелища. И мы, по задумке режиссера — хозяина Храма, явно должны были стать его главными актерами.

Отбросив страхи и сомнения, мы сошли с последней ступени на обширную ледяную площадь, вымощенную гигантскими плитами черного базальта, между которыми струился и переливался ядовито-синий туман. Туман был густой, едкий, пахнущий разложением и озоном, он скрывал детали, но я чувствовал — мы здесь не одни.

Вдруг земля перед нами вздыбилась. Не просто треснула — взорвалась. Глыбы мерзлой земли и льда полетели в разные стороны, и из образовавшейся ямы с низким, переполошившим внутренности гудением, начало подниматься нечто. Огромное, бесформенное, собранное из спрессованных тел мертвяков, обледеневших костей и ржавого железа. Нежить-колосс. Глаз у него не было, только темная впадина, из которой лился голодный, синий свет. Оно ревело, поднимая клуб тумана, и уже заносило гигантскую, скрипящую суставами лапу, чтобы размазать нас по плитам.

Я даже не успел среагировать.

Видар, шедший слева от меня, лишь демонстративно, с преувеличенной скукой на лице, щелкнул пальцами. Не по-человечески громко. Звук этот был похож на лопнувшую стальную струну.

И колосс, этот монумент ужаса, просто… разлетелся. Не взорвался. Не рухнул. Он рассыпался на миллионы мелких, вонючих частичек, будто его на скорую руку слепили из пепла, а теперь дунул ветер. Гора гнили и обломков костей обрушилась обратно в яму с сухим шелестом. Синий свет в глазнице погас, даже не моргнув.

Видар фыркнул, отряхнул рукавицу.

— Выглядит страшно, а по факту пустышка.

Еще две такие же фигуры начали вылезать из других разломов на площади. Видар даже не повернул головы. Два таких же безразличных щелчка. Два таких же бесшумных распада в кучу мусора.

После этого на площади воцарилась мертвая тишина, нарушаемая лишь свистом ледяного ветра, гулявшего между шпилей Храма. Нас больше никто не тревожил. Туман начал медленно рассеиваться, отползая к стенам, словно живое, перепуганное существо.

Мы продолжили идти. Мерным, неспешным шагом. Не как завоеватели, пришедшие с боем. Как судьи, пришедшие вынести приговор. Наши сапоги гулко стучали по базальтовым плитам. Духи следовали за нами бесшумно, их поредевшие ряды теперь собрались призрачным каре вокруг нас.

Мы достигли центра площади. Туман отполз окончательно, открыв то, что он скрывал.

Прямо перед вратами Храма, на невысоком, многоступенчатом подиуме из черного льда, стоял Григорий Андреевич Разумовский. Мой начальник Приказа Тайных Дел. Мой «верный» пес. Тот, кто десятки лет держал в своих тонких пальцах нити имперских интриг. И тот, кто предал меня. Он стоял и молча смотрел на меня.

Но жизни в нем не было…