Глава 22

Лед под ногами даже не скрипел, а звенел. Коротким, высоким, хрустальным звоном, который тут же глушился густым, будто ватным воздухом Мертвого Царства. Он был черным, этот лед, прошитым кровавыми прожилками замерзшей, древней магии и мертвыми пузырьками того, что когда-то было жизнью. Мы ступали по нему, и с каждым шагом мне казалось, что я наступаю на окаменевшую, но не потерявшую способность чувствовать и страдать плоть.

Дорога вилась змеей между исполинских остроконечных скал из того же черного льда. Они вздымались в багровое, беззвездное небо, где клубились тучи, похожие на синяки на теле мира. Света не было. Вернее, он был — фосфоресцирующий, призрачный, исходящий от самого льда и от идущих нас. Он бросал длинные, корчащиеся тени, которые, казалось, жили своей собственной, злобной жизнью.

Я шел первым. В груди бушевала метель из ярости, долга и той острой, режущей боли, которую называют совестью. Позади, уже далеко, за поворотом ущелья, в ледяных вратах, что мы проломили, гремела Война. Не битва — именно Война. Гулкий, непрекращающийся грохот, от которого содрогалась твердь. Визг рассекаемого эфира, вспышки ядерного света, пробивавшие багрянец туч, и… тишина. Страшные паузы между раскатами, которые были красноречивее любых криков.

В те мгновения тишины я слышал, как гаснут души. Светлые духи, сошедшие с Небесных Холмов, наши предки, наша последняя надежда до прихода сюда — они стояли насмерть, сдерживая всю черную рать Мораны, всю выплеснутую навстречу нам мощь Мертвого Царства.

Каждый взрыв там, каждый щемящий всполох света отзывался во мне горячей иглой под ребрами. Ноги сами хотели развернуться. Руки сжимали древко родового знамени, вонзенного в лед вместо посоха, так, что древний дуб трещал. С ним мы тогда тысячу лет назад ходили на врага, и с ним я вновь шел в бой сейчас. Я был воином. Моё место было там, в самой гуще, плечом к плечу с теми, кто умирал за мой проход.

— Не оглядывайся, Мстислав.

Голос отца. Не звук, а прямое вливание смысла в сознание, холодное и четкое, как гравировка на стали. Его дух, полупрозрачный, мерцающий синим холодным пламенем, плыл слева от меня. В его призрачных чертах не было ничего, кроме сосредоточенной, ледяной ярости.

— Каждый твой взгляд назад — это шаг, который мы не сделали вперед. Это дыхание, которое ты потратил не на бой, а на сожаление. Они гибнут не для того, чтобы ты скорбел. Они гибнут, чтобы ты успел.

— Я знаю! — сорвалось у меня, голос прозвучал хрипло, дико в этой давящей тишине. — Но слышать это… Отец, я слышу, как рвут их святую плоть! Как гаснет их свет!

— А я слышал, как захлопывалась крышка твоего гроба, — ударил его голос, безжалостный, как удар бича. — И не дрогнул. Потому что должен был вытащить из-под обломков империю. Сейчас ты вытаскиваешь сам ее душу. Иди. Или уступи дорогу мне.

Справа от меня, тяжело дыша, шел Видар. Мой брат. Не по крови, но по ярости. По той всепоглощающей ненависти к предательству, что пылала в его глазах ярче любого светового столба позади. Его мощная фигура, одетая в серые одежды, исписанные рунами защиты, была скалой, от которой отскакивали тени. В своих руках он сжимал меч, который горел яростным огнем и желанием битвы

— Твой отец прав, — проскрежетал Видар, даже не глядя на меня.

Его взгляд впился в конец тропы, туда, где среди ледяных пиков угадывалось нечто циклопическое, темное и жадно втягивающее в себя тот жалкий свет, что еще оставался здесь. Холодный Храм.

— Чем быстрее мы дойдем, тем быстрее все это кончится. И я лично вырву сердце из груди Мораны.

Мы шли. За нами бесшумной, грозной рекой, текла Сотня. Духи-маги. Не призраки в привычном смысле. Это были воплощенные клятвы, сгустки родовой памяти и воли, облеченные в формы воинов разных эпох. Здесь был витязь в доспехах времен Вещего Олега, и стрелец в зерцальной броне, и гвардеец Петра в заиндевевшем мундире, и партизан Великой Войны в обмотках. Они не говорили. Они просто были. Живая стена из стали, магии и непоколебимой решимости. Их молчание было громче любого боевого клича.

И тропа начала сопротивляться.

Сначала это были просто тени. Они сгущались по краям пути, тянулись к нам длинными, костлявыми пальцами. От них веяло таким холодом, что замерзал не воздух, а сама мысль, намерение.

Но Сотня даже не замедлила шага. В первых рядах вспыхнули слабые, но нестерпимо четкие огоньки — духи, чьей специализацией был свет и очищение. Тени, коснувшись этого света, исчезали с тихим шипением, как иней на раскаленной плите.

Потом из трещин в черном льду полезли твари.

Порождения самого холода, отчаяния и злобы Нави. Бесформенные, шевелящиеся сгустки инея с горящими точками глаз. Сколопендры, чьи гротескные тела состояли из множества ледяных сегментов, стремительные и ядовитые. Что-то, напоминающее раздувшихся, прозрачных пауков, в брюшках которых плавали замерзшие человеческие лица.

Их атака была тихой и оттого еще более противной.

Первая волна накатилась слева. Сотня ответила мгновенно. Не было суеты, не было команд. Просто несколько фигур в древнерусских доспехах плавно выдвинулись вперед. Щиты с изображением огненных колес вспыхнули ослепительным белым светом. Лезвия мечей, казалось, пели от предвкушения нового боя. Работа закипела.

Не было звона металла. Был хруст ломающегося льда. Шипение испаряющейся скверны. Тихие, щелкающие звуки рвущихся хитиновых панцирей.

Духи-маги работали с ужасающей, бездушной эффективностью. Каждый удар — точный, каждый блок — непробиваемый. Они не уничтожали тварей. Они расчищали путь. Как бульдозер. Как пламя.

Но твари лезли и лезли. Их было неисчислимое множество. Они выползали из каждой щели, падали сверху, со скал, капали с ледяных сталактитов. И с каждым уничтоженным уродцем я чувствовал, как Сотня тратит силу. Не много. Каплю. Но капля за каплей…

«Не останавливаться! — мысленно крикнул я, и моя воля, усиленная знаменем, рванулась вперед волной. — Пробиваться! Вперед!»

Мы ускорились. Теперь это был не марш, а стремительный, тяжелый бег сквозь строй врага. Я бил древком знамени, напитанным магией, и с каждым ударом лед вокруг трескался, а твари, попавшие в зону удара, рассыпались в пыль. Видар, рыча, крушил мечом целые группы, обращая их в ледяную крошку. Дух отца не бил. Он указывал. Его призрачная рука взмывала, и в указанном месте лед взрывался изнутри синим пламенем, выжигая гнезда тварей.

Но их становилось только больше. Они начали сливаться, образуя более крупных, более жутких монстров. Перед нами выросла стена из спутанных ледяных щупалец и блестящих, как черный жемчуг, глаз.

— Пролом! — скомандовал я.

Из глубин Сотни выдвинулись три духа в длинных монашеских рясах с нашитыми на грудь солнцами. Маги света. Они подняли руки, и между их пальцами вспыхнули три крошечных, но ослепительных солнца. Они слились в одну сферу, которая с тихим гулом рванулась вперед.

Ослепительная вспышка. Ревущее белое пламя, пожирающее тьму. Стена тварей испарилась, оставив после себя лишь водяную пыль, которая тут же замерзла и осыпалась бриллиантовой пылью.

Мы ворвались в проход. Но цена… Я видел, как троица магов после этого удара померкли, стали почти прозрачными. Их сила, их суть была израсходована.

Дорога пошла вверх, превратившись в крутую, скользкую ледяную лестницу, вырезанную в отвесной скале. С одной стороны — черный лед, с другой — бездонная пропасть, из которой доносился вой ледяного ветра. И по этой лестнице навстречу нам катилась лавина. Не снега. Живая волна из тех же тварей, сплетенных в один огромный, шевелящийся ком.

Останавливаться было нельзя. Отступить — означало быть сброшенным в пропасть.

— Щит! — выкрикнул Видар, вонзая меч в лед перед собой.

Я воткнул знамя рядом. Дух отца раскинул руки. И мы втроем, вместе с десятком духов-щитоносцев из Сотни, создали магический барьер. Не твердый, а вязкий, упругий, как стальная пружина.

Лавина ударила.

Мир погрузился в грохот и скрежет. Барьер прогнулся под давлением тысяч тел, затрещал. Лед под ногами застонал.

Я слышал, как несколько духов позади меня, не удержавшись, сорвались с лестницы, мелькнув напоследок беззвучными серебристыми вспышками, мгновенно пропали в бездне.

Мы держались. Секунду. Две. Десять. Казалось, что это вечность. Поток тварей начал иссякать. И в этот момент я почувствовал не слабость, а новую, концентрированную злобу. Где-то выше, на гребне лестницы, нас ждало нечто большее.

Лавина схлынула. Барьер рухнул. Мы, тяжело дыша, стояли на изуродованной, залитой слизью и засыпанной ледяной крошкой лестнице. Сотня поредела. Немного, но поредела.

Я поднял голову. До вершины, до того места, где лестница упиралась в гигантскую, черную как смоль ледяную арку, оставалось не больше сотни ступеней. За аркой бушевало марево, искаженное пространство — преддверие Храма.

«Перегруппироваться, — вновь отдал я мысленный приказ, и остатки Сотни сомкнулись вокруг нас теснее. — Следующая атака будет последней перед входом в Храм. Берегите силы для того, что ждет нас внутри».

Видар вытер с лица ледяную грязь, смешанную с чужой кровью.

— У них их много. А у нас… не безгранично.

— Нам и не нужно безгранично, — проговорил дух отца, его форма снова стала четче, холодное пламя в глазах разгорелось ярче. — Нам нужно ровно столько, чтобы дойти до него. И хватит.

Он был прав. Все расчеты, все стратегии отпали. Осталась только простая, жестокая арифметика пути — сколько нас должно дойти, чтобы хватило сил убить предателя и, уничтожить саму Хозяйку этого места.

Я взглянул на знамя в своей руке. Древко было теплое, пульсирующее, как живое. В нем бился дух всей России, всех, кто верил, кто погиб, кто ждал. Оглядываться на гибнущих позади я больше не мог. Теперь можно было смотреть только вперед.

— Пошли, — сказал я тихо.

И мы снова двинулись вверх, навстречу последнему заслону перед вратами ада, оставляя за спиной звон уходящих в небытие душ и гул великой битвы, которая теперь казалась лишь отдаленным, чужим громом. Наша битва была здесь. И она только начиналась.

Мы стояли на пороге. Нет, не пороге Храма. На пороге той черты, за которой кончалась война с шелухой и начиналась охота на суть. Крутая ледяная лестница вздымалась перед нами, теряясь в багровом мареве нависших ледяных сталактитов. Каждая ступень была вырезана из черного, как совесть предателя, льда, и на каждой мерцал иней, сложившийся в руны страдания. Подъем был настолько крут, что казалось — идешь не вперед, а в небо, в самое сердце этой замерзшей пытки.

— Здесь, — голос духа отца прозвучал прямо в уме, беззвучно и четко. — Они устроят последнюю пробку перед вратами. Здесь биться будем.

Я кивнул, сжимая древко знамени. Ладонь прилипла к обледеневшему дереву.

Сзади, внизу, осталась растоптанная, залитая синеватой слизью площадка, где мы только что разметали очередную волну тварей. Сотня стояла, переформировываясь. Их ряды стали заметно реже. Не критично, но все же… Некоторые духи бледнели, их формы теряли четкость, как рисунок на воде. Они тратили силу не на существование — на борьбу. И это было страшнее любой физической раны.

— Вперед, — скрепя сердце, скомандовал я, и первым ступил на нижнюю ступень.

Лед не был скользким. Он был… липким. Будто желал удержать на месте, присосаться, втянуть в себя. С каждым шагом из него выползали крошечные нитевидные щупальца инея, которые обвивали сапоги, пытаясь сковать движение. Приходилось отрывать ноги с усилием, с глухим чавкающим звуком.

Мы поднимались молча. Только тяжелое дыхание Видара, только шелест призрачных одеяний духов позади, только тот противный звук отлипания подошв от льда. Давила тишина. Та самая, что бывает перед бурей. Она была гуще, чем мгла вокруг, и звонче любого грохота битвы позади.

И буря пришла. Не снизу. Сверху.

Сначала посыпалась ледяная крошка. Потом — куски размером с кулак. Потом с голову. Мы пригнулись, прикрываясь щитами и поднятыми руками. А потом из багровой мглы над лестницей на нас обрушилось оно.

Это не была тварь. Это было место. Оторванный кусок мира, обращенный в оружие. Гигантская, плоская глыба черного льда, усеянная торчащими, как иглы дикобраза, кристаллами. И на этой глыбе, вмурованные в лед по пояс, стояли фигуры. Двенадцать фигур. Воины в доспехах, знакомых до боли. Русские доспехи. Разных эпох, но наши. Их лица, сквозь толщу льда, были искажены не смертной мукой, а бесконечной, застывшей яростью. В их глазницах горел не свет, а холодное, синее пламя Мораны. Это были не порождения Нави. Это были пленники. Души павших воинов, захваченные, оскверненные и обречённые стать живым бастионом тьмы.

Ледяная платформа с грохотом врезалась в лестницу в двадцати шагах выше нас, перекрывая путь. Лед треснул, ступени под нами дрогнули. Двенадцать пар синих глаз медленно повернулись к нам.

— Предатели! — рявкнул Видар, но в его голосе было больше боли, чем гнева.

— Нет, — ледяным тоном поправил дух отца. — Жертвы. Освободи их.

Первый из вмурованных воинов, богатырь в чешуйчатом доспехе и шишаке, разинул рот. Из горла вырвался не крик, а сосущий душу вой, в котором смешались ярость и невыразимые страдания. Он рванулся вперед, и лед вокруг его торса лопнул. Он вырвался на свободу, но не весь — лед тянулся за ним тягучими, не рвущимися нитями, как пуповина. В его руке материализовался огромный обледеневший меч-кладенец.

За ним освободился второй. Третий. Все двенадцать.

— Щиты! Клин! — скомандовал я, отступая на шаг и втыкая знамя в лед.

Сотня сомкнулась, приняв форму острого клина. Мы оказались на узкой лестнице против двенадцати исчадий, каждое из которых было когда-то своим.

Первый богатырь, влекомый ледяными нитями, ринулся вниз. Его удар был могучим, простым, как удар тарана. Видар встретил его молотом в который превратился меч.

Звон был не металлический. Он был похож на удар колокола, вылитого из льда. Видар отшатнулся, сапоги пропахали по ступеням борозды. Богатырь замер, его синее пламя в глазах вспыхнуло ярче. Он занес меч для второго удара.

Я не позволил нанести его. Вложив в свой удар всю ярость и боль от вида оскверненных предков, я ринулся вперед, со знаменем наперевес. Древко, пульсирующее святой яростью России, пронзило воздух и вонзилось не в доспехи, а в ту самую ледяную «пуповину», что тянулась от воина к платформе.

Раздался звук, похожий на всхлип. Не от воина — от самой Нави. Ледяная нить вспыхнула ослепительным белым светом и рассыпалась. Богатырь замер. Синий огонь в его глазах дрогнул, помутнел. На мгновение в них мелькнуло что-то человеческое — недоумение, освобождение, благодарность. И затем его форма — и доспех, и меч — рассыпались в облако серебристого инея, которое тут же унесло ледяным ветром.

Но остальные уже были возле нас.

Лед превратился в ад. Одиннадцать неживых мастеров боя, связанных с неиссякаемым источником силы Нави, против нашей уставшей, потрепанной Сотни. Они бились без страха, без устали. Их удары ломали лед, их синие взгляды наводили морозный ужас, цепляющийся за душу.

Духи-маги сражались отчаянно. Видящий в кольчуге парировал удар обледеневшей сабли, а дух-знаменосец времен Первого Царя пронзил нападавшего древком с иконой. Тот, крича, отступил, его «пуповина» дымилась. Но другой оскверненный воин, в форме времен Первой Магической, выстрелил из ледяного мушкета. Свинцово-холодная пуля, выточенная из скверны, пробила щит духа-монаха, и тот, беззвучно ахнув, рассыпался в светящуюся пыль.

— К пуповинам! Цельтесь в связи! — заорал я, отбиваясь знаменем от ударов двуручного ледяного топора. — Иначе нас сомнут!!! Поднажме-е-ем!!!..