Глава 15

Сводки с восточного фронта были благоприятными, словно редкое солнце в ноябрьский день. Циньцы отступали, опаленные внезапным ударом кёрейских легионов с фланга.

Я ставил резолюции: «Утверждаю», «Исполнить», «Представить списки отличившихся». Каждая такая пометка была кирпичиком в стене нашей, пока еще шаткой, победы. Но за этой стеной бушевал океан, готовый в любой момент прорвать плотину. Война на несколько фронтов… Это был кошмар любого стратега, медленный, но верный распад. Империя была сильна, но не всесильна.

Ручка в моей руке замерла над донесением о поставках зерна из южных провинций, когда дверь кабинета отворилась, пропуская знакомую могучую фигуру в парадном мундире, усыпанном орденами. Генерал Алексей Петрович Громов вошел так, будто пересекал плац — широко, твердо, его седая, подстриженная щеткой голова была гордо поднята, но в глазах, привыкших к стратегическим картам и виду крови, читалась тяжелая, каменная усталость.

— Ваше Величество, — его голос, глухой и низкий, подобный гулу далекой канонады, заполнил комнату. — Прошу прощения за вторжение в столь поздний час. Но откладывать нельзя.

— Никогда не нужно просить прощения за исполнение долга, Алексей Петрович, — я отложил ручку и жестом пригласил его к столу. — Что стряслось? Циньцы контратаковали?

— Хуже, — Громов тяжело опустился в кресло, и дерево жалобно скрипнуло. — Пока вы отсутствовали, по вашему приказу было проведено экстренное заседание Генерального штаба. Сводки… не просто плохие. Они катастрофические.

Он развернул передо мной кожаную папку с золотым тиснением — гербом Генштаба. Внутри лежала карта, но не привычная карта наших рубежей, а нечто иное. Карта всего известного мира, и на ней, словно язвы, полыхали алым десятки флагов. От морских королевств Запада до степных ханств Юга.

— Сначала северные королевства Скандинавов, под предлогом нарушения договоров о рыбной ловле. Затем Тройственный союз — их посол вручил ноту, обвиняющую нас в «нечестивой магии и попрании святынь». Сегодня был курьер от горных кланов Кавказа — они объявляют джихад. Даже пиратские республики Островов Африканского Рога, которые мы считали нейтральными, прислали ультиматум с требованием открыть порты.

Я смотрел на эту карту, и холодная пустота разливалась у меня внутри. Мы были в кольце. Огромное, могучее государство, зажатое в тиски единым порывом.

— Причины? Все разные. А настоящая, как понимаю, одна?..

— Религия, — отчеканил Громов. — Верховный жрец Нормандии объявил нас «Империей Безбожников», чье существование оскорбляет богов. Его проповеди разносят по всем странам. Нас обвиняют в том, что мы отвернулись от ликов богов, в своей гордыне оскорбив их и лишив их защиты Землю. Это священная война, война за веру, государь. Самая настоящая.

Я медленно поднялся и подошел к окну. Ночь была черной, беззвездной. Где-то там, за этой тьмой, собирались армии, точились мечи, короли и полководцы, вдохновленные святой яростью, строили планы по разделу наших земель.

— Воевать на всех фронтах одновременно мы не сможем, — констатировал я, глядя на свое отражение в стекле. — Растянуть армию — значит потерять все. Даже наши дивизии не всесильны.

— Штаб предлагает стратегию упреждающих оборонительных ударов, — начал Громов, доставая другую карту, испещренную стрелами. — Сконцентрировать силы здесь, на севере, разбить скандинавов, пока они не соединились с фракийцами и саксами, затем…

— Затем мы получим удар в спину от горцев Кавказа, которых поддержат османы, а с моря высадят десант пираты, — оборвал я его, поворачиваясь. — Нет, Алексей Петрович. Мы не будем играть в шахматы на их доске. Мы поменяем правила.

Я вернулся к столу и взял небольшой кинжал-стилет, что лежал у меня вместо пресс-папье. Острием я ткнул в центр карты.

— Они объединились под одним знаменем. Знаменем веры. Но что объединяет любую империю, любое королевство? Единая воля. Воля одного человека. Короля. Императора. Шаха. Отнимите эту волю — и армия превратится в толпу, союз — в кучку враждующих между собой князьков.

Громов смотрел на меня, не мигая. Он начинал понимать.

— Ваше Величество, вы предлагаете… целевое устранение верховных правителей?

— Я предлагаю хирургическую операцию, — холодно сказал я. — Война без правил. В той войне, что они нам объявили, не может быть правил. Мы отправляем не армии. Мы отправим Тени. Небольшие группы диверсантов, лучших из лучших. Их цель — не сражения, не битвы. Их цель — голова змеи. Пусть их короли и императоры узнают, что значит бросать вызов нашей империи, не готовясь к ответному удару в самое сердце.

Генерал задумался, его грубые, иссеченные морщинами пальцы сомкнулись на ручках кресла.

— Это… рискованно. В случае провала это даст им еще больший повод для ярости. Святотатство, цареубийство…

— Они уже объявили нас безбожниками и исчадиями ада, — парировал я. — Что может быть хуже? Они не оставили нам выбора для благородной войны. Им нужна бойня? Они ее получат. Но не ту, которую ждут. Однако… — я опустил кинжал, — пока мы можем позволить себе немного подождать.

Я снова посмотрел на карту, но мысленным взором я видел не ее, а мрачные леса Нави, склеенные из теней и страха, и два темных сердца, что бились в ее центре — Кощей и Морана. Источник мертвящей силы, что питала эту божественную истерию.

— Есть корень проблемы, Алексей Петрович. Пока живы Кощей и Морана, пока стоят храмы, боги наших врагов получают их силу, их «благодать». Их мертвяки будут ползти на наши земли, а их жрецы будут черпать энергию из того же источника. Но уничтожь мы их…

— … и боги лишатся поддержки, — закончил за меня Громов, и в его глазах вспыхнул огонек надежды. — Мертвяки обратятся в прах. А короли, лишившиеся божественного покровительства, могут и передумать.

— Именно. Сначала мы выбиваем у них из-под ног магическую опору. Удар по Нави — наш главный приоритет. Атака уже готовится. А потом… — я снова провел острием кинжала по карте, на этот раз медленно, почти лаская ее, — потом мы посмотрим. Если они, лишившись своих покровителей, одумаются и отступят — тем лучше для них. Мы сохраним им жизни и троны. Ну, некоторые троны.

Я встретился взглядом с Громовым. В его взгляде уже не было сомнений. Был холодный, расчетливый азарт старого солдата, увидевшего новый, пусть и жестокий, путь к победе.

— А если нет? — спросил он, хотя ответ знал.

— А если нет, — я уронил кинжал на карту, и он с глухим стуком вонзился точно в сердце Европы, — что ж, не в первый раз нам приходится наказывать тех, кто приходит к нам с мечом. Пусть тогда их престолы опустеют, а их города запомнят цену своей гордыни. Мы дадим им шанс отступить. Но только один.

Громов поднялся, выпрямившись во весь свой богатырский рост. Теперь он снова был не уставшим стариком, а железным генералом Империи.

— Я понял, Ваше Величество. Штаб приступит к разработке диверсионных операций втайне. Будем готовы нанести удар, когда вы отдадите приказ.

— Хорошо. Держите это в строжайшей тайне. Отчеты — только лично мне. И, Алексей Петрович… — я остановил его у двери. — Молиться мы не будем. Но если есть у вас какие-то свои, другие варианты, можете попросить их о нас. Нам понадобится любая удача.

Он усмехнулся, коротко и сухо.

— Я всегда полагался на магию и штыковую атаку, государь. И на волю русского солдата. Этого пока хватало.

Дверь закрылась, и я остался один. Тиканье часов снова заполнило пространство, но теперь оно звучало иначе. Это был не звук ожидания, а отсчет времени до начала большой охоты. Охоты на богов и королей. Я подошел к карте, вытащил стилет и убрал его. На пергаменте осталась маленькая, но зияющая дыра. Первая из многих.

Я потушил лампу на столе, погрузив кабинет в полумрак. Сквозь окно пробивался первый, жидкий свет зари. Рассвет нового дня. И новой войны. Войны, которую будут вести не полки, а тени. И я готовил эти тени к атаке.

Утро застало меня за тем же столом, в кресле, в котором я и задремал на пару часов, свалившись в короткий, тревожный сон, полный теней и невысказанных обвинений. В висках стучало, будто я провел ночь в кузнице, а не над бумагами. Каждое событие последних дней — паутина предательства Разумовского, возвышение Натальи, темная фигура Игнатьева, надвигающаяся буря войны — каждый эпизод ложился на плечи незримым, но ощутимым грузом свинца. Я чувствовал себя не императором на троне, а каменотесом, что долбит гранитную глыбу, зная, что один неверный удар — и все рухнет.

Сегодня предстояло одно из самых неприятных дел. Допрос Арины.

Мысль о ней вызывала во мне странную, двойственную реакцию. Холодную ярость преданного правителя и какую-то глупую, щемящую обиду обманутого человека. Я считал ее своей. Не в смысле собственности, нет. Я считал ее близкой, своей в том замкнутом круге одиночества, что зовется властью. Она была острым умом, смелым взглядом, умелой рукой. И все это оказалось маской. Маской, под которой скрывалась ставленница того, кого я тоже считал опорой, — князя Разумовского. Ее арест был быстрым и тихим. Теперь она томилась в казематах Приказа Тайных Дел, в камере, где пахло сыростью, страхом и тяжелым духом крови.

Я поднялся, кости затрещали. Умылся ледяной водой. Вода не смыла усталости, лишь на мгновение обострила ощущения. Я надел простой темный мундир без знаков отличия. Сегодня я был не императором, вершащим суд, а следователем, ищущим правду. Горькую и опасную.

— В Приказ, — бросил я дежурному офицеру, выходя в коридор. — Позвони и предупреди. Отправляемся немедленно.

Офицер, молодой капитан с умными глазами, кивнул.

— Так точно, Ваше Величество.

Мы вышли на задний двор дворца, где всегда дежурили несколько неприметных, но бронированных машин. Утро было серым, пасмурным, небо налилось свинцом, обещая дождь. Воздух был тяжелым, спертым.

Я шел, уткнув взгляд в каменную кладку мостовой, мысленно прокручивая предстоящий разговор. Что я скажу ей?

«Зачем?» — самый бесполезный из вопросов. «Кто еще?» — вот что было важно. В какую еще щель успело просочиться предательство?

Я не заметил, как мы подошли к машинам. Не заметил, как водитель, щелкнув замками, открыл мне дверь. Мы выехали и неспешно поехали вперед, а я завис, полностью погрузившись в размышления, отрешившись от всего. И вдруг привычный мне мир взорвался.

Не звуком. Светом.

Слева, из переулка, вырвался сконцентрированный сгусток чистого, ослепительного сияния. Он был беззвучным, как падающая звезда, и столь же смертоносным. Луч света, толщиной в столб, на микросекунду коснулся первой машины охраны — и ее не стало. Не было ни взрыва, ни огня — ее просто не стало. Металл, стекло, люди — все обратилось в раскаленный пар и пыль, которую тут же подхватила и отшвырнула ударная волна.

Она пришла следом — тупая, всесокрушающая сила, ударившая по ушам, по груди, по всему телу. Мою бронированную машину подбросило, как щепку. Мир закрутился в бешеном калейдоскопе.

Я ударился головой о потолок, потом о дверь. Стекла треснули, но выдержали. С грохотом, лязгом рвущегося металла мы плюхнулись на крышу, и на мгновение воцарилась оглушительная тишина, в которую тут же ворвались крики, треск огня, и, наконец, отрывистая, беспорядочная стрельба.

Пахнуло озоном, серой и раскаленным железом. Магия. Мощная, прицельная. Кто-то решил взять на вооружение мою же тактику. Устранить императора. Здесь, в самом сердце его империи.

Боль в плече, в боку. Голова гудела. Но яростный адреналин уже гасил все сигналы тела, заливая сознание чистым, белым огнем ярости. Они посмели. Не в бою, не в честном противостоянии. Так. Из-за угла. Как воры!

— Ваше Величество! — закричал офицер, пытаясь выбить покореженную дверь. Его лицо было залито кровью из рассеченной брови.

Я оттолкнул его руку. Гнев требовал выхода. Немедленного. Физического. Сконцентрировался, ощущая внутри ту самую древнюю силу, что досталась мне не от богов, а от диких предков, что бегали в шкурах по снегам. Жар разлился по жилам, сжигая остатки усталости и боли. Кожа загудела, будто под ней закипела лава.

Я зарычал. Звук был низким, исходящим из самой груди, нечеловеческим. И тогда образ мой поплыл, изменился. Я не превратился в зверя — нет. Я стал им, оставаясь собой. Вокруг моего тела сгустился, замерцал контур огромного волка, сплетенного из багрового пламени и ярости. Огненный шерстяной покров, горящие глаза, оскаленная пасть. Образ Древнего Хищника.

Я рванул дверь. Не открыл — сорвал с петель одним движением, с ревом выкатившись из перевернутой, уже начинавшей полыхать машины. Холодный утренний воздух обжег легкие.

Хаос. Дым. Валяющиеся обломки. Вторая машина охраны была на боку, из нее стреляли мои гвардейцы, укрываясь за колесами. С крыш и из окон противоположного здания строчили автоматы. Магический след был еще ярок — где-то там, в глубине квартала, притаился заклинатель, готовя новый удар.

Мгновенная оценка. Цель — я. Способ — диверсия. Силы противника — группа боевиков с огнестрельным оружием, минимум один боевой маг уровня не ниже второй ступени. Мои силы — уцелевшая часть охраны, и… я.

Ярость требовала немедленно ринуться туда, на крыши, рвать и жечь. Но холодный осколок разума, все еще работавший в пылающем сознании, диктовал тактику. Маг — главная угроза.

— Прикрыть! — проревел я, и мой голос прозвучал как раскат грома, смешанный с рыком. — Давите огнем на верхних этажах! Маг — мой!

Я не побежал. Я рванул с места, как из катапульты. Образ огненного волка делал меня не просто быстрым — он делал меня размытым пятном, живым смерчем. Пули пролетали мимо, отскакивали от ауры раскаленного магического поля. Я несся по мостовой, оставляя за собой опаленные следы, и влетел в подъезд того самого здания, откуда велся огонь.

Внутри пахло пылью, мочой и страхом. На лестничной площадке лежал труп в гражданской одежде, с автоматом в руках — работа кого-то из моих людей. Я мчался наверх, на пятый этаж, откуда, как я чувствовал, лился тот самый мерзкий, маслянистый поток чужеродной магии.

Дверь в квартиру была выбита. Влетаю внутрь. Пустая комната с голыми стенами. И посреди — он. Худой, в темном плаще, с руками, поднятыми для каста. Его глаза, голубые и бездонные, расширились от удивления. Он не ожидал, что я явлюсь сам. И так быстро.

— Гори, — прошипел он, и между его ладоней сформировался новый сгусток энергии, на этот раз багровый, пахнущий кровью и сталью.

Я не дал ему закончить. Мой огненный образ сжался, а затем выплеснулся вперед не сгустком, а волной, ураганом живого пламени. Он ударил в заклинателя, сметая его заклинание, как паутину.

Плащ вспыхнул факелом. Он закричал, высоко и жалко, пытаясь сбить огонь, катаясь по полу.

Я подошел, вновь обретая человеческий облик. Ярость моя никуда не делась, но теперь она была холодной, сконцентрированной. Я поставил ногу на его грудь, пригвоздив к полу.

— Кто? — спросил я. Всего одно слово, прозвучавшее тише шепота, но в нем была вся тяжесть имперского гнева.

Он, обугленный, задыхаясь, лишь хрипел. В его глазах читался не просто страх, а фанатичная преданность. Плевок. Кровь. И тихий, последний хрип:

— Пошел в жо…

Я не дал ему договорить. Моя рука, все еще хранящая жар трансформации, опустилась на его лоб. Быстро. Решительно. Хруст. Все кончено.

Стрельба на улице стала редеть. Мои гвардейцы делали свое дело. Я стоял над трупом мага, дыша тяжело, чувствуя, как адреналин отступает, а на его место возвращается усталость, тяжелее прежней.

Это было не просто нападение. Послание. Война — грязная, подлая — пришла к моему порогу. И теперь правил не будет вовсе.

Чуть отвлекшись, я не заметил, как в комнату неслышной змеей проскользнула тень…