На воздухе она несколько раз глубоко вдохнула, прежде чем двинуться дальше. Ветер наконец немного стих, но примерно через час начнёт смеркаться. К тому времени она хотела уже вернуться.

Она обошла дом и по деревянному настилу направилась к пляжу.

Уже через несколько шагов ей снова вспомнился Удо Фельдман. Она обернулась и насторожённо посмотрела на соседний дом. Лишь убедившись, что там никого нет, пошла дальше.

Она позволила мыслям скользить по пустякам, по большей части настолько незначительным, что уже в следующее мгновение забывала о них. Ей было хорошо просто идти через простор дюн, вдыхать холодный солёный воздух и ни о чём важном не думать.

Когда она вышла к пляжу, то уже не могла вспомнить, что видела по дороге.

Она повернула направо и в ту же секунду поняла, что выбрала направление к тому самому месту, где произошло убийство. Более того, стало ясно: она решила это ещё в ту минуту, когда ступила на деревянный настил.

От этого открытия ей стало стыдно. Выходило, что она ничем не лучше зевак у мест аварий, которых всегда презирала. И всё же…

Ей хотелось хотя бы раз увидеть место, где прошлой ночью женщина погибла такой страшной смертью.

Пляж был пуст. Как всегда, ледяной ветер резкими порывами мёл песок, гнал по нему всякий сор или взметал его вверх, к тёмно-серым облакам, словно те обладали необъяснимой притягательностью для пластиковых пакетов и стаканчиков.

Юлия поёжилась, подняла воротник куртки и плотнее запахнула его у горла.

Она не знала, далеко ли до нужного места, но утром Михаэль и Андреас вернулись довольно быстро. Значит, идти оставалось недолго.

Пройдя ещё немного, она подумала, что, возможно, проделывает этот путь напрасно. Вода к тому времени уже поднялась до высшей отметки и начала отступать. А значит, место преступления давно скрылось под водой, и она почти наверняка не распознает его, даже если окажется рядом.

И всё же Юлия продолжала идти. И, как ни странно, это даже приносило ей некоторое облегчение. Кто знает, что вообще чувствуешь, когда смотришь на полоску песка, где ещё несколько часов назад лежала женщина и где она приняла мучительную смерть?

Вдали показалась фигура, двигавшаяся ей навстречу. Слишком далеко, чтобы понять, мужчина это или женщина. Незнакомец шёл вдоль самой кромки воды, а Юлия с усилием пробиралась через рыхлый песок посередине пляжа.

Она подумала о соседе и понадеялась, что это не Фельдман. Встретить его здесь, в этой безлюдной пустоте, ей хотелось меньше всего.

Через две минуты она уже не сомневалась: это мужчина. И не Удо Фельдман. По походке, по осанке… Этот человек, вероятно, был моложе и уж точно — куда спортивнее.

На нём была тёмная куртка, на шее — красный шарф.

Когда между ними оставалось около ста пятидесяти метров, он изменил направление: от воды — к ней.

Сердце Юлии забилось быстрее.

Она быстро огляделась по сторонам и заметила пару, сидевшую в обнимку на гребне дюны и подставлявшую лица ветру. Значит, она не одна на пляже с этим незнакомцем. Это немного её успокоило.

Пятьдесят метров.

У мужчины были тёмные волосы с проседью. На вид — лет пятьдесят пять. Он шёл прямо к ней и не сводил с неё глаз.

Что делать? Повернуть назад? Убежать?

Слишком поздно.

Она попыталась взять в сторону, но он тоже сместился. Через мгновение он уже стоял перед ней.

И хотя сердце у неё колотилось, она вдруг, совершенно некстати, отметила, что он красив. Не красавец в банальном смысле слова, нет… но, безусловно, человек интересный.

— Добрый день. Вы, должно быть, Юлия.

Он знает моё имя? Полицейский?

— Кто… вы?

Его лицо тронула улыбка.

— Одна из немногих постоянных величин в жизни состоит в том, что люди отвечают вопросом на вопрос, когда хотят выиграть время и разобраться в происходящем.

Он всё ещё улыбался, и Юлия ничего не могла поделать с тем, что эта улыбка показалась ей располагающей.

— Меня зовут Адам. Адам Дамеров. Я живу совсем недалеко отсюда и сейчас совершаю одну из своих ежедневных прогулок по пляжу.

Он отвёл взгляд от неё и посмотрел на море.

— Я люблю море. Пляж. Природу.

Потом снова перевёл взгляд на Юлию.

— Природа шуток не понимает; она всегда правдива, всегда серьёзна, всегда строга; она всегда права, а ошибки и заблуждения исходят от человека.

После короткой паузы он добавил:

— Иоганн Вольфганг фон Гёте.

— И откуда человек, который декламирует Гёте на пляже, знает моё имя?

— Думаю, в Норддорфе уже почти все слышали о двух парах, остановившихся в доме Вагенеров, к которым сегодня приходила полиция — вскоре после того, как произошло убийство. Разве вы не знаете, кто ваш сосед?

— Вы о Фельдмане?

Он кивнул.

— Именно. Когда он не занят тем, что строчит жалобы на весь белый свет, то разносит по деревне новости.

— Но…

Она хотела спросить, откуда Фельдману известно, что их утренние посетители были полицейскими, но тут же отбросила эту мысль. Удивляться чему-либо, связанному с этим человеком, уже не имело смысла.

— Впрочем, неважно. И что же в деревне говорят о нас?

Дамеров слегка поджал нижнюю губу.

— Этого я не знаю. Да и, признаться, не придаю подобным разговорам никакого значения.

— Но кто я, вы знали.

— Признаю: я просто догадался. Туристов в это время года здесь немного. Но даже если бы вы оказались не Юлией, у меня всё равно нашёлся бы повод с вами заговорить. Как видите, я ничем не рисковал.

У него были очень ровные и для его возраста необычайно белые зубы. Когда он улыбался, от уголков глаз разбегались бесчисленные мелкие морщинки — двумя веерами почти до самых ушей.

— Полагаю, вы хотели увидеть место, где нашли ту женщину. Не из праздного любопытства, а потому, что вам хотелось понять, каково это — стоять в таком месте.

Юлия изумлённо посмотрела на него.

Откуда он знает?

— Вы не найдёте это место. Море уже поглотило его. Но я мог бы вам его показать. Пройдёмся немного вместе?

— Вы ведь шли в другую сторону. Не хочу вас задерживать.

— По правде говоря, это я вас задержал. И в качестве небольшой компенсации с удовольствием провожу вас туда, куда вы и направлялись. Позволите?

Юлия задумалась, хотя в сущности уже всё решила.

Возможно, после всего случившегося было совершенно неразумно позволить незнакомцу заговорить с ней — да ещё и здесь, там, где всё произошло. На пляже.

Но внутреннее чувство подсказывало: этот человек не желает ей зла. А своему чутью она привыкла доверять.

— Почему бы и нет. Но только если вы расскажете мне ещё несколько мудрых мыслей Гёте.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Чтобы найти мудрость, не обязательно искать её в восемнадцатом веке. Чаще всего она совсем рядом.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 12

От хозяина гостиницы Бенно Бриске они, по сути, не узнали ничего нового о бумажнике Альтмайера. Зато выяснили, что Адам Дамеров — человек странный, из тех, кого без раздумий называют чудаками: замкнутый, нелюдимый, себе на уме.

По словам Бенно, Дамеров купил дорогой дом и уже два года жил в нём. Доходов у него не было — по крайней мере, официальных. Откуда у него деньги на такую безбедную жизнь на острове, никто не знал.

На вопросы о семье и о прежней работе, которую он так рано оставил, Дамеров неизменно отвечал молчанием. Вообще, единственным способом разговорить его были шахматы. Играл он с увлечением, иногда — и здесь, в ресторане Бенно.

Кроме того, Бенно считал, что Дамеров не пропускает женщин. Пытался, мол, заигрывать даже с его Катей.

Заодно им посоветовали присмотреться к некоему Удо Фельдману, жившему с женой по соседству с летним домиком, где остановились Альтмайеры. Тоже, дескать, подозрительный тип, от которого можно ждать чего угодно.

Бывший учитель, досрочно вышедший на пенсию. О причинах его раннего ухода по острову ходили самые разные слухи.

Сплетни.

И всё же Йохен знал: в любой болтовне почти всегда тлеет хотя бы искра правды. Поговорить с этим человеком стоило. Судя по всему, Хармсен был того же мнения.

Когда они вышли из ресторана, Хармсен остановился и огляделся по сторонам, словно не сразу решил, куда идти дальше.

— Фельдманом займёмся позже. Мне нужно сделать несколько звонков: насчёт следственной группы, прокурору, начальнице. Возьмите машину и поезжайте в участок в Небеле. Добейтесь, чтобы нам выделили нормальные помещения. Телефон, интернет, компьютеры… всё как обычно. И как следует внушите местным: ни слова прессе. Идёт следствие — и точка. Они ещё понятия не имеют, что здесь скоро начнётся. Их это попросту раздавит.

Йохен кивнул, хотя сам оценивал местных сотрудников иначе. Да и не очень понимал, зачем Хармсену непременно оставаться одному ради нескольких телефонных разговоров.

Они условились, что Хармсен позвонит, когда за ним нужно будет заехать. Тогда и отправятся к Фельдману.

До Небеля было всего несколько минут езды. Участок располагался в узком переулке и с виду больше походил на один из здешних дачных домиков. Кнеппер и Зеебальд сидели за столами, поставленными у противоположных стен маленькой комнаты.

Когда Йохен вошёл, Зеебальд поднялся и приветливо его встретил.

— Вы без старшего комиссара?

— Да. Он занимается организацией следственной группы. И прокурор ждёт первый отчёт.

Йохен сел на один из двух свободных деревянных стульев у стены, рядом с дверью, и с благодарностью принял чашку кофе, которую протянул ему Зеебальд.

— С господином старшим комиссаром, я так понимаю, каши не сваришь? — с ухмылкой спросил Кнеппер.

Похоже, первое потрясение после встречи с Хармсеном уже прошло. Кнеппер нравился Йохену: открытый, живой, располагающий к себе.

— Бывает, он резковат.

— Резковат? Ну да… — ухмылка Кнеппера стала шире. — Я бы нашёл и другие слова. Угрюмый. Вечно не в духе. Не слишком-то дружелюбный…

— Дитмар, — негромко, но с явным упрёком произнёс Зеебальд.

— Простите. У Дитмара иногда язык бежит впереди мысли.

Йохен рассмеялся.

— При Хармсене от этой привычки лучше избавляться заранее.

Он встал, шагнул к Кнепперу и протянул руку.

— Я Йохен.

— Дитмар. Слава богу, ты не такой чопорный, как… э-э… извини.

— Ничего. Я знаю, какое впечатление Хармсен производит на людей.

— Мы уже думали: может, вы там, во Фленсбурге, все друг другу «выкаете» и зовёте друг друга только по званию. Забавная, наверное, картина.

— Нет, не все. Хармсен, пожалуй, почти единственный, кто так держится за формальности.

— Должно быть, у него на это свои причины, — заметил Зеебальд и тоже протянул Йохену руку. — Фите. Если не возражаешь.

— Ну, если это не самое северное имя на свете. Нам нужно несколько помещений для следственной группы. И жильё. Коллеги прибудут завтра первым паромом.

— Сколько человек?

— Точно не знаю, но рассчитывайте на десять-пятнадцать. Нам нужны по меньшей мере две большие комнаты под штаб. Желательно ещё несколько компьютеров. Найдётся у вас что-нибудь подходящее? И обязательно нужен доступ к Wi‑Fi. Коллеги привезут ноутбуки.

— Wi‑Fi у нас, боюсь, нет, — сказал Зеебальд. — Но, думаю, что-нибудь придумаем. Лучше всего снять в Норддорфе большой дом для отдыха с несколькими квартирами. Сейчас они почти все пустуют.

Йохену эта мысль показалась удачной.

— Хорошо. Сможете сделать так, чтобы к завтрашнему утру всё было готово?

Зеебальд быстро что-то нацарапал в блокноте.

— Сделаем. А на эту ночь я уже поселил вас обоих у Бенно, в маленьком пляжном отеле.

Главное было улажено. Йохен уже собирался подняться, когда вспомнил недавний эпизод.

— Сегодня мы столкнулись с одним из ваших коллег, когда опрашивали мужчину, пострадавшего по делу. Имя я забыл. Он сказал, что пока не годен к службе… Что у него произошло?

— Ты про Ханса-Петера? Меннинга?

— Да, точно. Он вдруг появился у доктора Мерфельда и хотел помочь, хотя, насколько я понял, официально всё ещё отстранён от службы.

Они переглянулись, и даже лицо Кнеппера сразу стало серьёзным.

— С Хансом-Петером всё непросто, — наконец сказал Зеебальд. — Он хороший человек, но судьба его не баловала. Лет восемь назад распался брак. Жена встретила другого — туриста из Ганновера — и уехала с ним на материк. Сказала Хансу-Петеру, что островная жизнь не для неё. Да и сама она была не здешняя.

Это сильно его надломило. Он замкнулся, отдалился от всех. Время от времени его, конечно, видели то с одной женщиной, то с другой, но ни во что серьёзное это так и не вылилось.

А потом, год назад, прозвучал диагноз — рак. Химиотерапия, облучение, всё, что только можно. Наверное, ему повезло — если о таком вообще допустимо говорить как о везении. Но последствия лечения он ощущает до сих пор. Врач сказал, что до возвращения к работе должно пройти ещё как минимум два-три месяца. И даже потом — только кабинетная служба.

— А наш дорогой Ханс-Петер вбил себе в голову, что должен немедленно вернуться к охоте на преступников, — подхватил Кнеппер. — Уже которую неделю круги у нас под дверью нарезает. Почти каждый день приходит и уговаривает дать ему хоть немного поучаствовать. Хотя официально всё ещё признан негодным к службе.

— Да брось, Дитмар, не говори о нём так, — возразил Зеебальд. — Наверное, он чувствует себя совершенно бесполезным и просто хочет снова заняться чем-то настоящим. И потом, я и сам буду рад, когда он вернётся. По нему, может, с первого взгляда и не скажешь, но Ханс-Петер — хороший полицейский. Очень добросовестный и предусмотрительный. Если в сезон где-нибудь вспыхивает драка, именно Ханс-Петер умеет всё быстро уладить. Да и вообще… он точно знает, как найти подход к людям.

— Понимаю, — сказал Йохен.

Меннинг вызывал у него искреннее сочувствие.

— Какой у него был рак?

— Лейкемия.

— Я не слишком разбираюсь в онкологии, но, насколько помню, это особенно тяжёлый случай. Верно?