— Я перед ним извинился.

— Да, это я слышал. И, по-моему, это было достойно. Но что он вам ответил?

— Он не принял моих извинений и подробно объяснил почему, — сказал Хармсен, направляясь к патрульной машине. — Пойдёмте. У нас есть дело поважнее.

Йохен без труда мог представить, каким удовольствием для Альтмайера было высказать Хармсену всё, что он о нём думает. Неудивительно, что после этого он выглядел таким довольным.

Йохен дождался, пока машина Вагенера медленно проедет мимо него и скроется в чреве парома.

Потом пошёл вслед за Хармсеном, уже подошедшим к автомобилю. Но прежде чем сесть, ещё раз оглянулся на паром — и увидел одинокого мужчину, поднимавшегося по трапу.

Йохен знал этого человека.

Это был Адам Дамеров.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 51

Он стоит у релинга, положив руки на деревянный поручень, и смотрит на остров, который медленно остаётся позади.

Снаружи слишком холодно, поэтому он один.

И всё же он вполне доволен собой, хотя так и не узнал того, что хотел узнать. Впрочем, триумф над полицией вообще и над Хармсеном в частности с избытком это компенсировал.

Хармсен. Какой же всё-таки тупица.

До чего легко он позволил собой манипулировать — дёргать себя, как марионетку, за ниточки, которые тот тянул, когда ему было угодно.

Разумеется, именно этого он в конечном счёте и добивался: чтобы полиция плясала под его дудку. И всё же Хармсен мог бы оказаться противником посерьёзнее.

Мог бы заняться и другими возможными подозреваемыми. Мог бы напрячь воображение, вместо того чтобы слепо и жадно заглатывать одну наживку за другой — всё то, что ему подбрасывали.

Бумажник, серьга…

Улики были настолько грубыми, что он и представить не мог, будто опытный полицейский всерьёз на них купится.

План окончательно сложился в ту минуту, когда он заметил у той женщины приметные серьги — такие на острове продавались повсюду.

Он украл в сувенирной лавке точно такую же пару и подарил её Юлии. А потом сделал так, чтобы одна серьга исчезла и позже нашлась на рукаве его собственной куртки.

Какой же это был восхитительный миг, когда Хармсен решил, будто наконец его разоблачил.

И уже в следующее мгновение ему со всей ясностью показали, кто здесь ведёт игру.

С невольной помощью Юлии.

Юлия…

Он тихо усмехается.

С каким мастерством он уже много лет изображает любящего партнёра. И это при том, что всего лишь копирует увиденное у других.

Поведение, мимику, жесты…

Но ничего из того, чем на самом деле выражается любовь, он не понимает. И всё же день за днём играет эту роль так убедительно, что никто ничего не замечает.

К несчастью, придётся продолжать и дальше, потому что своей второй большой цели он так и не достиг.

Понять любовь.

Он надеялся постичь самую суть этого чувства с помощью своих испытуемых. Узнать его, так сказать, из вторых рук.

В тот миг, когда до них доходило, что они теряют любовь всей своей жизни, чувство должно было проявляться сильнее всего. Должно было ощущаться особенно остро.

Но все они потерпели неудачу.

Даже последняя попытка с Юлией не принесла результата, хотя шансов здесь было куда больше, чем у прежних пар.

Он напряжённо вслушивался в себя, не отзовётся ли внутри хоть какая-нибудь неведомая эмоция, но не обнаружил ничего, кроме любопытства.

Ну разве что лёгкое развлечение при виде того, как Юлия старается как можно дольше не дышать.

То, что полицейские могут их обнаружить, он заранее учитывал как один из возможных вариантов. Лишь точный момент не мог предвидеть даже он.

Появись они чуть позже — Юлии уже не было бы в живых.

Что ж, теперь она и дальше останется рядом с ним. Впрочем, это не имеет значения: обычно она всё равно оказывается ему полезной.

Он наклоняется чуть сильнее, смотрит на белые гребни волн и улыбается.

Он совершил не просто идеальное убийство — он совершил идеальную серию убийств.

Хармсен знает, кто преступник. Но доказать ничего не может. И сам это прекрасно понимает.

Вот что значит подлинная гениальность.

Убить человека и выдать это за несчастный случай — дело нехитрое. Но он убил нескольких испытуемых и сам же оставил следы, ведущие к нему.

И всё равно не дал полиции ни единого шанса доказать его вину.

Как безупречно всё было продумано.

Снотворное в вечернем вине, от которого Юлия и Вагенеры спали всю ночь мёртвым сном, пока он уходил.

Другое средство, подмешанное в вино за ужином у Меннинга, — именно оно вызвало у Юлии и Меннинга тошноту незадолго до того, как погас свет.

Укол седативного препарата, который он сделал Меннингу в плечо, — поэтому тот пробыл без сознания значительно дольше и даже не успел подумать о том, чтобы кому-нибудь позвонить, пока Михаэль закапывал Юлию на пляже.

Связать самого себя со столбом после того, как он закопал Юлию, оказалось не так-то просто. Но он подготовился заранее и придумал петлю, затягивавшуюся сама, — так, словно её наложил кто-то другой.

Сила разума.

Всё было рассчитано до мельчайшей детали… и всё сработало блестяще.

Изначальный план тоже был безупречен.

Большие надувные игрушки, с помощью которых он удерживал ямы в песке открытыми, так же как насос и препараты, он спрятал в багаже и привёз с собой.

Верёвка же, которую он сунул в карман куртки Андреаса, а потом сам же с притворным удивлением оттуда извлёк, напротив, была чистой импровизацией.

Это был шанс для Мартины выставить мужа перед полицией в дурном свете.

Шанс, которым она не воспользовалась.

Что ж, тем лучше.

Планировать он начал в ту минуту, когда стало ясно, что они отправятся на Амрум вместе с Вагенерами, и его внезапно осенило: вот она, его возможность.

Наконец-то показать кому-то собственную гениальность, вместо того чтобы и дальше скрываться за маской туповатого обывателя.

И заодно попытаться понять это странное, нелепое чувство.

С этим, правда, ничего не вышло.

Досадно, но не смертельно.

Остров уже так далеко, что различить на нём хоть какие-то детали невозможно.

Амрум.

Сколько удивительных впечатлений подарили ему эти дни. Он ещё не раз будет о них вспоминать.

Но стоит смотреть и вперёд. Вернуться к мысли, которая пришла ему несколько дней назад.

Его сестра.

Он навестит её и попробует восстановить прежнюю связь.

Мысли его покидают Амрум, уходят назад, в прошлое. И лишь в тот момент, когда паром начинает швартоваться в Дагебюлле, возвращаются к настоящему.

Он чуть отступает в сторону, чтобы лучше видеть причал.

Там, у ряда припаркованных машин, стоит группа людей и смотрит на паром.

Полицейские.

А впереди всех — Хармсен.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 52

Его разум работает на пределе. С напряжением, к которому он прибегает лишь в редчайших случаях.

Когда тяжёлые дизельные моторы, напоследок заставив корпус судна вздрогнуть, смолкают, решение уже найдено.

Он понимает, что означает присутствие полиции.

Возможен только один-единственный вариант.

Это открытие делает его спокойным. Холодным. Совершенно бесстрастным.

Он сосредоточивается на своём последнем триумфе. На том, чтобы показать Хармсену: и теперь он заранее знает, что произойдёт дальше.

Не обращая внимания на остальных, он сходит с парома.

Идёт прямо к Хармсену и краем глаза замечает, что Юлия, Андреас и Мартина уже стоят там.

Они смотрят на него.

Все смотрят на него.

Это хорошо.

Он останавливается перед Хармсеном и улыбается.

— Вы были с микрофоном? Или носили в кармане диктофон? Впрочем, неважно. Это имеет смысл только в одном случае — если всё записалось. Ну что ж, включайте.

Хармсен молча вынимает руки из карманов. В одной — цифровой диктофон, в другой — смятый провод с маленьким микрофоном; к нему всё ещё прилеплена полоска пластыря.

Хармсен нажимает кнопку и, не сводя глаз с Михаэля, запускает запись.

Сначала слышится шорох, потом голос Хармсена:

— Я хотел бы перед вами извиниться.

Снова шорох, затем Хармсен продолжает:

— Я обошёлся с вами несправедливо, и мне очень жаль. Я так увяз в собственной версии, что даже не заметил: вы на подобное просто не способны.

— Это ещё что должно означать? — звучит его собственный голос.

— Мы ещё раз шаг за шагом разобрали все убийства. Подготовку, исполнение… Всё было продумано настолько безукоризненно, что для этого нужен по-настоящему аналитический ум, и… не поймите меня превратно, но… у вас его нет. Вы славный парень, немного наивный, и, вероятно, именно эту наивность я всё время принимал за идеальную маскировку. Это была моя ошибка, и я искренне сожалею. Скорее всего, это действительно был Меннинг. Уверен, он куда умнее, чем хочет казаться. Но вас это уже не касается. Важно лишь одно: я абсолютно убеждён, что вы не имеете к этим преступлениям никакого отношения, и потому хотел перед вами извиниться.

Возникает короткая пауза, после которой снова слышится его голос.

Тихий, но резкий.

— Вы бездарный, мелочный неудачник. У вас ведь и вправду нет ни малейшего представления, с кем вы имеете дело. Всё это время вы были уверены, что это я, и не отступались, хотя у вас не было ничего, кроме нескольких смехотворно слабых улик. Вы не смогли ничего доказать. Разумеется, не смогли. И до сих пор не можете. Но именно теперь вы вдруг сдаётесь? Почему? Потому что моя девушка торчала в песке, а я сидел рядом связанный — жалкий и беспомощный? Ах, Хармсен, вы ещё более никудышный полицейский, чем я полагал.

Несколько секунд слышно лишь дыхание Хармсена.

Потом снова раздаётся его голос:

— Что за чушь?

— А вы как думаете? — торжествующе отвечает Михаэль. — Конечно, это был я. Кто же ещё, идиот? Меннинг? Это жалкое полуживое недоразумение?

Михаэль смеётся.

— Что? Вы? Но… бумажник, серьга…

— Всё было подстроено мной. Если бы я этого не сделал, вы бы никогда не вышли на мой след. И никакой игры у нас бы не получилось. Всё, что вы нашли, всё, что привело вас ко мне, — я сам вам и подбросил. И теперь… теперь вы знаете это наверняка, но всё равно ничего не можете сделать, потому что у вас против меня ничего нет. Ах да, и спасибо за извинение — оно меня немало позабавило. На будущее желаю вам побольше удачи в следующих делах и откланиваюсь. Кто знает, быть может, я вошёл во вкус. Просто приглядывайтесь к нераскрытым делам.

Запись обрывается.

Наступает тишина.

Михаэль не отводит взгляда от Хармсена, когда тот выключает диктофон.

— Почему вы всё-таки позволили мне сесть на паром?

— Я хотел, чтобы вы почувствовали себя в безопасности. Хотел, чтобы всю переправу вы упивались мыслью о том, как ловко провели нас всех. Чтобы падение оказалось таким глубоким, что раздавит вас окончательно.

— Раздавит? По крайней мере, у меня остаётся удовлетворение от мысли, что вы бы никогда меня не взяли, если бы я сам не признался. Я просто оказался умнее вас.

Хармсен качает головой.

— Я так не думаю. Я взял вас потому, что вы совершили самую глупую ошибку из всех возможных. Вы выдали себя сами. Я знал: стоит задеть ваше больное место — вашу гордыню, — и вы отреагируете именно так, как мне нужно.

— Я забросил наживку, а вы её проглотили. И вдобавок допустили ещё один промах. На редкость топорный. Очень глупый.

Глупый?

Что-то вспыхивает у него в голове.

Он слышит собственный крик, бросается вперёд, врезается в Хармсена. Руки его взлетают вверх, смыкаются на шее полицейского, сдавливают её.

Со всех сторон на него наваливаются тени, его хватают, отрывают, валят на землю. Мгновенно вокруг оказываются руки, ноги, тела…

Он больше не может шевельнуться. Его переворачивают на живот. На запястьях щёлкают наручники. Его рывком поднимают.

И вот он снова стоит перед Хармсеном, глядя на него в упор. Теперь его держат двое мужчин — по одному с каждой стороны.

— Какую ещё ошибку я, по-вашему, допустил?

— Вот эту, — раздаётся голос Юлии.

Она стоит рядом.

Он резко поворачивает к ней голову.

Юлия молча смотрит ему в глаза, затем протягивает раскрытую ладонь. На ней лежат два маленьких маяка.

Серьги.

— Одна у меня уже была, другая висела у тебя на куртке, — говорит она, и по её щекам текут слёзы.

— Вместе — две. Сегодня утром я хотела помочь тебе собраться. Я уже уложила твоё бельё и носки, когда нашла это в одном из носков.

Она поднимает другую руку, протягивает её ему и разжимает пальцы.

На ладони — маленький прозрачный пакетик, а в нём серьга.

Маяк.

— А вместе — три.

Она отворачивается, делает два шага, потом снова оборачивается к нему.

— Как я могла так страшно в тебе ошибиться?

Он смотрит ей вслед, пока она подходит к остальным, рядом с которыми теперь стоит Адам Дамеров.

— Ты? — спрашивает она. — Почему ты здесь?

— Из-за тебя, — отвечает он.

Михаэль отводит взгляд.

Неинтересно.

— Госпожа Шёнборн позвонила мне сегодня утром и рассказала про серьгу, — говорит Хармсен. — Вот тогда я и понял, что вы у меня в руках. И, должен сказать, из всех безмозглых убийц, которых мне доводилось видеть, вы, безусловно, самый тупой.

Михаэль молча смотрит на Хармсена.

Потом начинает ухмыляться.

Три секунды. Четыре…

Пока двое полицейских, всё ещё удерживающих его, не уводят его прочь.

Он не сопротивляется.

В памяти всплывает та ночь, когда он вернулся с серьгой. Когда вошёл с ней в комнату, где Вагенеры лежали в постели, одурманенные снотворным.

Ухмылка становится ещё шире.

Посмотрим ещё, кто из нас тупой, — думает он. Хотя бы тогда, когда я заявлю, что сделал это признание в состоянии помрачённого сознания. Как следствие психологического давления, которому ты меня подверг.

А самое позднее — когда вы обнаружите на серьге отпечатки пальцев и генетические следы Андреаса Вагенера.