Но тревога оказывается напрасной. Полминуты спустя Эрик кладёт передо мной на стол содержимое конверта: флешку — чёрную, узкую.

— У нас в фирме такими часто пользовались, — говорит он.

Мы переглядываемся и молча киваем друг другу. Наверное, флешку следовало бы сразу отдать полиции. Но не раньше, чем мы узнаем, что на ней.

Эрик ставит ноутбук на журнальный столик, открывает его и вставляет флешку в USB-разъём.

Пять файлов. Три изображения в формате JPEG, одна аудиозапись. И документ Word под названием «Для Джоанны.doc».

Я указываю на него пальцем.

— Сначала это. Пожалуйста.

Эрик медлит лишь секунду, потом открывает файл.

Текст занимает не больше половины страницы. В нём полно опечаток, некоторые слова слеплены, заглавных букв почти нет.

Мне очень жаль. Эрик мёртв, и отчасти в этом виноват и я. Я допустил это ради дела, в которое верю и чьи цели для нашей страны были и моими тоже, — но не методы, которыми этих целей добиваются. Я не думал, что моя организация способна на нечто вроде теракта на мюнхенском вокзале, меня не посвящали, прошу вас, поверьте мне.

Но я ещё могу хотя бы предупредить вас, Джоанна. Мы говорили по телефону несколько часов назад; может быть, вы уже скрываетесь, и я очень надеюсь, что это так. Вероятно, вы никогда не прочтёте того, что я здесь пишу, но мне необходимо сказать вам то, что я знаю.

В тот вечер я не пришёл не потому, что у меня были проблемы с компьютером, а потому, что должен был проверить, что пошло не так. Прослушайте запись, которую я приложил, — тогда вы всё поймёте.

Удачи. Я уезжаю за границу. Мне правда очень жаль.

Бернхард Морбах

Эрик обнимает меня за плечи. Мы быстро переглядываемся.

— Сначала фотографии, — говорю я.

Почему — и сама не знаю. Но одна мысль об этой записи наполняет меня ужасом. Тогда вы всё поймёте. С одной стороны, я хочу и должна это услышать. С другой — до смерти боюсь того, что могу узнать. Что, если выяснится, что я и правда была заодно с фон Риттеком, Габором и остальными — и просто всё забыла? Так же, как забыла Эрика?

Первая фотография. Очень много зелени. Пышная прибрежная растительность. Пальмы. И вдалеке — две фигуры. Одна из них я. Или кто-то, поразительно на меня похожий. Вторая — мужчина, точнее, скорее юноша с кожей цвета кофе.

Я понятия не имею, где и когда это снято.

— У нас дома пляжи выглядят иначе, — бормочу я.

Эрик смотрит на меня искоса.

— Это Антигуа.

Он открывает следующий снимок. Теперь юношу и меня видно лучше: он смеётся и показывает рукой в сторону моря. Я стою рядом, засунув руки в карманы шорт, и смотрю туда, куда он показывает.

— Это ты снимал? — спрашиваю я. — Тогда понятно, почему тебя нет в кадре.

— Нет.

Он увеличивает фото.

— В этой бухте я, кажется, никогда не был.

Внутри у меня что-то начинает звенеть — беззвучно, глухо, как натянутая струна. Имя. Но не воспоминание.

На третьем снимке я стою по щиколотку в воде, а справа в кадр входит что-то похожее на нос лодки. И рука, протянутая ко мне.

— Ты ведь тогда пропала, — говорит Эрик.

Он кладёт ладонь мне на колено, и мне приходится взять себя в руки, чтобы не отстраниться.

То, что я так раздражена, не его вина. Просто эта фотография не отзывается во мне ничем. Антигуа мне совершенно незнакома. Ещё совсем недавно я поклялась бы, что никогда в жизни не ступала на этот остров. Не говоря уже об этом пляже. И всё же вот я — несомненно я — стою там и смеюсь.

— Ладно. Давай послушаем.

Эрик открывает файл, и на экране появляется аудиоплеер. Я опускаю взгляд: сердце колотится так сильно, что мне кажется — я вижу его удары. Я закрываю глаза.

Сначала шум. Только шум. То нарастающий, то стихающий. Море.

Потом шорох и голос, который становится всё ближе по мере того, как говорит:

— Это было пятьдесят миллиграммов скополамина, от такого она вообще-то не должна была заснуть.

Голос Бартша, смешанный со скрежещущим звуком, словно кто-то придвигает стул.

— Запись идёт?

— Да, идёт.

Рядом со мной Эрик резко втягивает воздух и останавливает запись.

— Это Бернхард. Не верится… Он и Бартш были на Антигуа? С нами, в одно время?

— Похоже на то.

Я вспоминаю, что сказал Габор там, в ангаре. Они просто рвались в самолёт.

— Пожалуйста, включи дальше.

Эрик нажимает воспроизведение, и снова звучит этот голос. Бартш. На миг мне даже кажется, будто я чувствую запах его лосьона после бритья.

— Хорошо. Для меня важно, чтобы всё было задокументировано.

Короткая пауза, затем он продолжает уже другим тоном — мягче, почти сердечно:

— Здравствуйте, Джоанна. Я очень рад, что вы у нас на борту.

— Да. Я… я тоже рада.

Это я. Без всяких сомнений. Мой голос. Мой лёгкий акцент, который, как мне всегда кажется, давно исчез, — до тех пор, пока я не услышу себя со стороны.

Я прижимаюсь к Эрику; он обнимает меня, и только теперь я понимаю, что дрожу.

— Итак, Джоанна. Вам удобно лежать? Да? Очень хорошо. Вы расслаблены. Вам спокойно. Посмотрите, пожалуйста, на этот маленький огонёк.

— Хорошо.

— Следите за ним глазами. Да, вот так. У вас отлично получается.

Я хватаюсь за руку Эрика, вцепляюсь в неё, потому что внезапно начинаю терять связь с окружающим. Словно сила тяжести для меня одной перестала существовать.

— Вы совершенно спокойны. Всё, что вас тревожило, осталось далеко. Вы сосредоточены только на этом свете и на моём голосе.

Эрик проводит ладонью по моему лицу, осторожно касается разбитой губы.

— Не уплывай, Джо. Посмотри на меня. Всё в порядке?

Я скованно киваю, ещё крепче сжимаю его руку — и ощущение невесомости слабеет.

— А теперь слушай меня внимательно, Джоанна, — произносит Бартш тоном дружелюбным, но не допускающим возражений. — Будет раннее утро, и зазвонит телефон. Ты услышишь мой голос, и он скажет тебе только два слова: «Мёртвый свет». Ты положишь трубку. С тобой всё хорошо. Ты чувствуешь себя прекрасно. Ты проведёшь спокойный, насыщенный день. В семнадцать часов ты пойдёшь на кухню. Ты сделаешь…

Что-то его прерывает. Шум, глухой грохот. Потом голоса — не немецкие, а английские. Двое мужчин, один моложе, другой старше; слышно их хуже, чем Бартша. Возможно, между ними и мной стена. А может, просто расстояние. Эти голоса мне совершенно незнакомы.

— Бен? Где Бен?

— Убирайся отсюда. Немедленно.

— Но я не могу его найти, он…

— Забудь о нём. Ты меня понял? Забудь, что вообще его встречал, забудь, что он существует. И избавься от его вещей. От всех. Быстро.

— Но…

— Это важно. Делай, что я сказал. Сейчас.

Снова грохот. Возмущённый вскрик, а затем всплеск — будто в воду упало что-то. Или кто-то.

Всё это длится не больше десяти секунд. Потом снова тишина, и вскоре её нарушают покашливание и голос Бартша — совсем рядом.

— Джоанна. Ты ещё в порядке?

— Yes. I’m fine.

— Пожалуйста, говори со мной по-немецки.

— Ах да. Да.

— Хорошо. В семнадцать часов ты пойдёшь на кухню. Ты причинишь себе вред. Ударишься головой о край двери, бросишься на него плечом. Ты поранишь себя так, чтобы это было видно. Так, чтобы пошла кровь. Словно ты сопротивлялась. Когда услышишь, что Эрик вернулся домой, возьмёшь самый длинный и самый острый кухонный нож, какой у тебя есть. Ты можешь представить его перед собой?

Я закрываю рот обеими руками, и да — я вижу этот нож. Не буквально, а внутренним взглядом. Вижу, как он входит в плечо Эрика. Запах Бартша снова накрывает меня, и меня едва не выворачивает.

— Да, могу, — шепчет та Джоанна, которой я когда-то была.

— Он побежит к тебе, и ты вонзишь нож сначала ему в живот, а потом в грудь. Глубоко. Ты спокойна и уверена в том, что делаешь, словно уже делала это много раз. Подождёшь пять минут, затем возьмёшь телефон и позвонишь в полицию. Скажешь: «Я убила своего жениха, но это была самооборона».

Короткая пауза.

— Самооборона, — повторяю я.

— Верно. Когда ты сейчас вернёшься в отель, скажешь, что местный житель показал тебе, где гнездятся фрегаты. После этого продолжишь отпуск как ни в чём не бывало.

Тихий щелчок — вероятно, это был фонарик, на свет которого я должна была смотреть. Потом возня, шаги, звук открывающейся двери.

— По-моему, всё прошло неплохо, — говорит Бернхард.

— Да, — отвечает Бартш. — Она не доставила нам хлопот, отключилась сразу. Конечно, помог скополамин — это идеальный усилитель.

— Ладно, тогда я выключаю устройство, — объявляет Бернхард.

Через несколько секунд запись обрывается.

Я хочу пошевелиться, повернуться к Эрику, но не могу. Могу только сидеть и смотреть на экран ноутбука.

— Они тебя загипнотизировали, — тихо говорит он. — И накачали наркотиками. Боже мой.

Да.

Я хватаюсь за голову, упираюсь лбом в ладони. Думаю о том, смогу ли когда-нибудь снова добраться до всего, что скрыто за этим воспоминанием.

— Хочешь, я включу ещё раз?

Я медленно качаю головой, и Эрик закрывает плеер. Под ним снова появляется третья фотография: я стою в воде, рядом юноша, справа — нос лодки и светлая рука, протянутая ко мне.

Юноша. Бен. Да, это точно Бен.

— Они убили его, — бормочу я.

— Кого?

Теперь мне уже не нужно поворачивать голову: Эрик мягко берёт меня за подбородок и разворачивает к себе.

— Моего проводника на острове. Того, с фотографии. Ты разве не слышал, что Бартшу помешали? Что на заднем плане спорили двое мужчин?

Я повторяю эти слова — теперь уже по-английски. Так, как они врезались в моё подсознание. Не стираемо.

— Forget him. Do you understand me? Forget all about him, forget that you ever met him. Get rid of his stuff. All of it. Quickly. (Забудь о нём. Ты меня понимаешь? Забудь о нём всё, забудь, что ты когда-либо с ним встречалась. Избавься от его вещей. От всего. Быстро).

— Но это звучало тихо. И неразборчиво, — возражает Эрик.

Мне удаётся слабо улыбнуться.

— Да. Но это был английский. Мой родной язык. Они убрали беднягу-проводника, чтобы не рисковать, — и именно поэтому план Бартша дал сбой. Два приказа смешались у меня в голове. Поэтому я не убила тебя, а забыла.

Я закрываю глаза. Мир слегка покачивается, словно мы всё ещё на воде.

— А ведь план был хорош. Очень хорош. Я бы ранила себя, а потом зарезала тебя. Один из тех случаев домашнего насилия, который выглядел бы как самооборона. На Габора и его фирму не легло бы ни малейшей тени.

Перед внутренним взором возникает Бартш — погребённый под тяжёлым металлическим стеллажом и всем, что на нём стояло. В крови. Умирающий.

Жаль, что я не увижу, как вы всё-таки его убьёте.

— И всё же я пройду лечение, — говорю я. — Теперь, когда мы знаем, что произошло, должно быть легче. Правда?

Я ищу взгляд Эрика. Он ободряюще улыбается и кивает, хотя, конечно, не может знать наверняка. Так же, как и я.

— Я скопирую эти файлы, прежде чем мы отдадим флешку полиции, — говорит он, перетаскивая значки в новую папку. — По крайней мере, теперь мы знаем и то, что это ты избавилась от моих вещей, верно? Get rid of his stuff. (Избавьтесь от его вещей).

Он криво усмехается.

— Есть идеи, куда именно? На свалку? В складской бокс? Какую транспортную компанию ты наняла?

Я пожимаю плечами.

— Понятия не имею. К сожалению.

Его усмешка становится теплее.

— Что ж, по крайней мере, сработано было основательно. Моё почтение.

Сейчас ничто не помогает мне так, как эта капля дурашливости. Возможность не относиться ко всему этому кошмару с той тяжестью, которой он, безусловно, заслуживает.

Я шутливо бью Эрика кулаком в плечо.

— Ну да. Я такая. Если уж что-то делаю, то по-настоящему.

Он вытаскивает флешку из разъёма, надевает колпачок и кладёт её на журнальный столик. Потом поворачивается ко мне и заключает в объятия.

— Это правда. Ты всегда была именно такой.

Его поцелуй мне знаком — как и его запах. Я прячу лицо у него на плече.

Я могла бы расплакаться оттого, что у меня почти на год отняли этого мужчину: все наши истории, общие воспоминания, все первые разы.

Он, кажется, чувствует, что моё настроение опять меняется. Слегка отстраняет меня и смотрит с притворным укором.

— Есть ещё кое-что, что я должен узнать.

— Да?

— И я рассчитываю, что ты скажешь мне правду.

Вид его сурово сведённых бровей мешает мне сохранять серьёзность.

— Посмотрим.

— Ты ведь помнишь ту угадайку, которую устроила мне, когда решила, что я грабитель?

— Да, конечно.

— Хочу получить хотя бы один ответ. Скажи мне своё второе имя.

Я решительно качаю головой.

— Ни за что.

— Так. Послушай. Мы помолвлены. Я имею право знать такие жизненно важные вещи.

Я целую его в кончик носа.

— Ты имеешь право угадывать. Давай.

Он улыбается с притворным коварством.

— Имя, которое тебе подходит?

— В каком-то смысле — да.

— Бертгунда, — выпаливает он без паузы.

— Ещё одна такая дерзость — и я снова возьмусь за нож.

— О. Хорошо. Нет, погоди. Наверное, это какое-нибудь совершенно безумное английское имя. Что-нибудь вроде Тиффани-Амнезия. Я прав?

Тут я уже смеюсь по-настоящему.

— Неплохо. Оба варианта. Но всё равно мимо. Просто подумай, на чём мой отец заработал большую часть своего состояния.

Эрик берёт меня за руку.

— На бриллиантах.

— Именно. Но не Diamond, потому что я ещё и… ну?

Эрик снова хмурится.

— Трудная? Утомительная? Опасная для общества?

— Уникальная, дурачок.

Он притягивает меня ближе, гладит по спине. Я не вижу, но чувствую, как он кивает. И знаю: теперь он догадается.

— Солитер.

https://nnmclub.to

ЭПИЛОГ

Разговоры стихли, когда он поднялся.