— Запомни это. И подумай дважды, прежде чем орать и швыряться оскорблениями. А теперь хватит вилять. Ты предал нас, лицемерная тварь. Пару часов назад тыкал в меня пальцем — мол, я проболтался. А сам? На твоём фоне наша Ману — ангел.

Франк перевёл взгляд на Мануэлу. Она медленно выпрямлялась, и даже в тусклом свете были отчётливо видны тёмные потёки вокруг её рта. Франк рывком подался вперёд — шея полыхнула болью.

— Что с лицом? Кровь?

Мануэла промолчала. За неё ответил Торстен:

— Ману кинулась тебя защищать. Полезла на меня. Рука и сорвалась.

— Ты… — Мразь. Слово уже стояло на языке, но Франк стиснул зубы и проглотил его. Одной схватки на сегодня довольно.

Он поднялся и обошёл стол. Рядом с Мануэлой запах старого халата ударил с новой силой — тяжёлый, прогорклый. Она не поднимала глаз. Франк подвёл палец ей под подбородок и бережно приподнял лицо. Она позволила.

Губа рассечена — в одном месте точно, во втором, похоже, тоже. Больше ничего.

— Сильно болит?

Она молча качнула головой.

Франк провёл тыльной стороной ладони по её щеке, задержал руку на мгновение, потом отвернулся и вернулся на своё место.

Торстен хмыкнул — коротко, желчно.

— Молодец. Быстро учишься. Ну а теперь — твоё предательство. Зачем ты это сделал? Со страху?

Франк с удовольствием послал бы его куда подальше. Но смысла не было ни на грош. Слишком многое стояло на кону этой ночью, чтобы поддаваться порыву. Чем кончаются порывы, он только что испытал на собственном горле.

— Я рассказал отцу на тот случай, если бы Фестуса нашли, — произнёс он, стараясь держать голос ровно. — Дело было не во мне. В нём. Во всей семье. Всплыви моя причастность — его бы выкинули с работы. Я обязан был сказать правду и дать ему возможность действовать.

Он сглотнул. Больно.

— Далось это нелегко. Отец пришёл в ярость. Впервые в жизни едва не поднял на меня руку. Но я знаю — он никому не проговорился. Никому.

— Ну разумеется, — процедил Торстен. — А маньяк у нас тут — чистое совпадение. Этот психопат знает всё, Фрэнки. От папаши. Или от кого-то, кому твой папаша выложил всё по горячим следам. Очко ты заслужил сполна. Подлее некуда.

— Что? — Ладонь машинально легла на пульсирующее горло. — То есть теперь уже не Фестус? Не он за всем этим стоит?

Торстен не ответил. Лишь раздражённо дёрнул рукой.

И тогда заговорил Йенс — тихо, почти безучастно:

— Думаю, очко достанется мне.

Все обернулись к нему.

— С чего вдруг? — Торстен даже не потрудился скрыть пренебрежение в голосе.

Йенс пожал плечами.

— Потому что это я позаботился о том, чтобы Фестуса убрали.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 20

22:48

Тишина — абсолютная, звенящая.

Что Йенс только что сказал? Франк силился осмыслить услышанное, но разум отказывался впускать эти слова.

Мануэла застыла с приоткрытым ртом, и в тусклом свете казалось, будто нижнюю часть её лица рассекла рваная рана. Торстен окаменел — было видно, что и он не верит ни единому слову.

— Что значит — Фестуса убрали? — с трудом выдавил Франк.

Свет погас разом: аккумулятор телефона Мануэлы сдох.

— Дерьмо, — выругался Торстен.

— Фестус мёртв, — произнёс Йенс в кромешную темноту, и мрак придал его словам чудовищный вес. — Он лежал под завалами. Я позаботился, чтобы его не нашли.

— У меня тоже разрядился, — глухо отозвался Франк.

Он имел в виду телефон. Откликнуться на слова Йенса не хватало сил.

Несколькими секундами позже вспыхнул экран Торстена. Тот швырнул аппарат на стол.

— Что ты мелешь, Купфер? Откуда тебе знать? Ты вконец рехнулся?

— Он мёртв. — Рот Йенса растянулся в кривой ухмылке.

— Не вижу повода скалиться, — отрезал Франк. — И если это шутка — самая идиотская в моей жизни.

Ухмылка погасла. Лицо Йенса сделалось потерянным.

— Нет. Не шутка. — Он уставился в пол. — Просто мне вдруг показалось диким, что мы поступили почти одинаково. По разным причинам. С разными последствиями.

Голова его оставалась опущенной. Секунды тянулись невыносимо — пока резкий звук не заставил Франка вздрогнуть.

Не выстрел. Хлопок ладоней. Торстен.

Франк машинально отметил это и тут же отбросил. Всё его внимание впилось в Йенса. То, на что тот намекал, могло оказаться ответом на вопросы, не дававшие им покоя.

— Дальше, — бросил Торстен. — Говори.

— В тот вечер отец пришёл домой раньше меня. Перехватил на кухне, потребовал ответить, где я был. Врать я не посмел — сказал, что Фестус пропал и мы его искали. Хотел уйти к себе, но старик вцепился в руку.

Йенс сглотнул.

— Он чуял ложь, как собака кровь. Спросил, не знаю ли я, почему Фестус исчез. И тут же: совру — пожалею.

Он обвёл взглядом каждого.

— Вы не представляете, каково это — видеть ярость на его лице. Слышать этот голос. Но мы поклялись. Никому. Ни слова. Я сказал, что ничего не знаю.

Не поверил. Конечно, не поверил.

Тишина. Франк нервно покачивал ногой. Даже Торстен молчал.

— Когда он закончил, я долго лежал на кухонном полу. Не мог пошевелиться. — Голос Йенса истончился. — А когда поднялся, увидел, что он никуда не ушёл. Сидел за столом. Наблюдал.

Дождался, пока я встану. Подошёл. Сжал плечо. Лицо — всё то же, перекошенное. И снова: «Ты что-то знаешь?»

Я… Я…

Всхлип. Шмыганье носом. Ещё один всхлип.

— Я так перепугался, что выложил всё.

Мгновение тишины. Потом — Торстен:

— Значит, и ты тоже. Из нас всех только я сдержал клятву. Только я держал рот на замке. — Его взгляд впился во Франка. — И именно меня вы подозревали. Святоши чёртовы.

— Йенс не закончил, — Франк не принял вызов. — Верно?

Тот качнул головой.

— Когда старик узнал, что произошло, он сломал мне нос. Впрочем, не впервой. Я ждал худшего.

Но он вдруг сел обратно. Уткнулся лицом в ладони. Долго молчал. Потом велел рассказать всё заново, подробно. Я рассказал — со сломанным носом не так-то просто.

Выслушал до конца. И сказал: если мальчишку найдут и ему из-за меня прилетит — он меня убьёт.

Спокойно. Глядя в глаза.

Не угроза. Обещание. Я это понял сразу.

Пауза.

— Трогательно, — процедил Торстен. — Старик пообещал прикончить. Не прикончил — обошлось. А врал ты мне всё это время точно так же, как эти двое. И за это тебе очко?

Он обшарил взглядом углы комнаты, выискивая микрофоны, и заорал:

— За это ублюдок получит очко?! То самое, что спасёт ему жизнь? Или второй ублюдок? Даже ты не настолько туп! Кем бы ты ни был!

Повернулся к Йенсу. Сбавил голос:

— И откуда уверенность, что Фестус лежал там мёртвым? Там, где его — надо же, какое совпадение — никто не нашёл, хотя сутками ворочали каждый чёртов камень?

— Я уже сказал. Его забрали оттуда. Мой старик вынес тело.

— Что?.. — Франк не узнал собственного голоса. — Куда?

— Не знаю. Уходя, отец бросил: молись, чтобы до ангара ещё никто не добрался. Вернулся — не помню, через сколько. Зашёл ко мне. «Фестус мёртв. Тело я убрал». Больше ни слова. Я никогда об этом не спрашивал.

— Ублюдок, — Торстен задыхался. — У меня одно желание — довести до конца то, чем твой старик лишь грозился.

— Но я поступил так же, как Франк… Он тоже рассказал отцу. Почему ко мне другой счёт?

Франк смотрел, как Йенс размазывает слёзы по щеке.

Жалости не было. Была злость — густая, давящая, как камень на груди.

— Разница принципиальная, — проговорил он, обращаясь к Йенсу. Голос дрожал, и Франк не пытался это скрыть. — Неужели не понимаешь? Ты всю жизнь держал нас в неведении.

Мы не знали, что стало с Фестусом. Может, он лежал раненый и умирал в муках — потому что мы сбежали и не вызвали помощь. Мы гадали годами. Десятилетиями. Какого дьявола ты молчал? Почему не сказал, что он мёртв? Что твой отец избавился от тела?

— Потому что боялся. И потом — что бы изменилось? Мёртв — это и есть самое страшное.

— Зато мы бы знали наверняка. Могли бы когда-нибудь поставить точку. Перестать просыпаться в холодном поту. Ты обязан был сказать.

— Но я боялся…

— Да. Боялся, — процедил Торстен. Каждое слово — как плевок. — Как всегда. Всю жизнь. Трус.

Он вскинул голову и заорал в потолок:

— Дай ему паршивое очко, психопат! Посмотрим, надолго ли!

Потом повернулся к Йенсу и произнёс тихо — страшнее любого крика:

— Вот теперь тебе стоит бояться по-настоящему. Для этого есть все основания.

Пауза.

— А теперь пошёл вон.

https://nnmclub.to

ГЛАВА 21

23:16

Йенс уставился на Торстена. Перевёл взгляд на Франка. На Мануэлу. Снова на Торстена.

— Что это значит? С чего мне валить? Не тебе решать. Что скажете вы? Франк? Мануэла? Я могу остаться? Вы не можете просто так меня вышвырнуть.

Слова Йенса огибали Франка, как вода огибает камень. Что-то внутри надломилось за последние минуты, и на месте слома выступил холод. Не тот, что сочился из бетонных стен объекта, — другой, глубинный, не имеющий отношения к температуре.

Почти тридцать лет он жил в неизвестности. Провалился ли Фестус вместе с крышей во время испытания на смелость — или нет. Погиб — или выжил. Несколько суток пожарные, техническая служба и полиция прочёсывали территорию. Сотня людей обшаривала каждый сантиметр. Поисковые собаки рыскали среди руин.

Безрезультатно.

Фестус мог лежать где-то внизу, в шахтном стволе, до которого никто не добрался. Но с тем же успехом он мог сбежать — от стыда, что струсил, что даже не попытался.

Далеко ли он ушёл бы? Тринадцатилетний мальчишка с разумом пятилетки?

Год за годом Франк прокручивал возможные сценарии — наяву и во сне. И всё это время не подозревал о том, что Йенс знал с самого начала.

Фестус мёртв.

Одного звонка хватило бы. Одного-единственного — чтобы избавить их от тридцати лет неведения. Да, правда оказалась чудовищной: Фестус погиб, пытаясь пройти их идиотское испытание. Но с правдой можно жить. С пустотой — нельзя.

Франк не мог простить. Не хотел. Не после того, что молчание Йенса сделало с ними со всеми. Тем более теперь, когда на кону — всё. Его жизнь. Жена. Дочь.

Хватит щадить тех, кто сам не знает пощады.

— Тебе лучше уйти, — произнёс он пустым, выскобленным голосом. И тут же повернулся к Торстену: — Где стетоскоп?

Торстен выдохнул тяжело, через нос.

— Не угомонишься, да? Ладно, Фрэнки-бой. Минуту назад я всерьёз подумывал вернуть его. Но раз выяснилось, что вы все трое меня обманули и предали, будет справедливо оставить его себе. Считай компенсацией.

— Это несправедливо, — сказала Мануэла. — Я никого не предавала. Не сознательно. Но тебя ведь это не интересует.

— Совершенно не интересует, малышка Ману.

Торстен даже не повернул головы.

— Тогда проваливай и ты, — бросил Франк.

И осёкся. Остаться вдвоём с Мануэлой, без единого работающего телефона. Закроется дверь — и наступит кромешная тьма.

— Я бы и без приглашения ушёл.

Торстен встал. Подхватил телефон и двинулся к выходу, не оглядываясь. Возле Йенса задержался.

— Удачи с очком. Заслужил. Береги его. И себя береги — здесь никому нельзя доверять.

Толкнул дверь и вышел, не закрыв за собой.

Темнота хлынула в комнату. Что-то загромыхало в углу, и тут же вспыхнул бледный прямоугольник: экран телефона Йенса. В его призрачном свечении Мануэла сидела на столе, вцепившись побелевшими пальцами в край столешницы. Широко раскрытые глаза были прикованы к дверному проёму.

— У вас не останется света, когда я уйду, — сказал Йенс.

— Зато не останется повода для тревоги, — ответил Франк.

Две крысы проскользнули через распахнутую дверь и растворились в полумраке вдоль стены.

— Кто знает, что ты ещё выкинешь от страха…

— ТЫ ВЫПОЛНИЛ ЗАДАНИЕ, ИГРОК.

Жестяной голос обрушился из динамиков, и все трое вздрогнули.

— ТВОЁ ОЧКО ЖДЁТ У ВХОДА.

Йенс вскочил.

— Это про меня. Разбирайтесь тут сами. Я иду за очком. Я выживу.

Он перешагнул через крысу, семенившую из коридора, и обернулся.

— А вам не приходило в голову, что мы так и не выслушали Торстена?

— Уже неважно, — отрезал Франк. — Мы слышали тебя. Очко твоё.

— А если нет? — Йенс задержался в дверном проёме. — Задание требовало признаться, в чём ты сжульничал. С точки зрения этого ублюдка. Я признался. Торстен — нет. Может, дело только в этом. Подумайте.

Он шагнул в темноту коридора, и его силуэт растворился во мраке.

Тишина.

— Ему стоит поторопиться, — сказал Франк. — Торстен наверняка уже на полпути.

— Подойди ближе, — попросила Мануэла.

Глаза понемногу привыкали к темноте. Тусклая полоска света сочилась из-под двери — единственное, что ещё связывало их с внешним миром. Франк нащупал край стола, потом локоть Мануэлы. Её пальцы стиснули его ладонь.

— Думаешь, он прав? — спросила она одними губами. — Вдруг история Торстена оказалась бы страшнее — и очко досталось бы ему?

— Нет. Очко предназначалось Йенсу.

Он помолчал.

— Но меня занимает другое. Йенс предал нас тогда — теперь это известно. Однако голос сказал: двое играют нечестно. Тогда и сейчас.

Пауза повисла между ними, тяжёлая, почти осязаемая.

— Кто играет нечестно сейчас?

Мануэла не ответила. Её дыхание — мерное, тёплое — касалось его виска.

— Два очка потеряны, — прошептала она наконец, придвинувшись вплотную; голос прозвучал неожиданно отчётливо, хотя она едва шевелила губами. — А у нас ни одного. В лучшем случае выживем мы. Но дети… Твоя жена…

— Ночь не кончилась, — голос Франка стал жёстким. — Я не отдам Торстену то, что принадлежит нам.

Каждое слово он чеканил так, словно вколачивал гвоздь. Мысль о безвыходности не подкосила — напротив, выжгла усталость дочиста. Если сдаться — через несколько часов семья будет мертва. И он вместе с ней.