Дирк Шефер коротко усмехнулся.

— Ах да, Нина и правда думает, что это может быть…

— Дирк, пожалуйста… — Нина посмотрела на него почти умоляюще, и тот виновато пожал плечами, замолчал.

— В последние дни не было ничего необычного, помимо этой посылки? — Маттиссен снова обратилась к Нине. — Может, вы с кем-то познакомились? Или поступали странные звонки?

— Странные звонки? Что вы имеете в виду?

— Госпожа старший комиссар хочет знать, не звонил ли тебе злой дядя, Нина, — снова подал голос Цендер. Он театрально прижал ладони к щекам и распахнул глаза как можно шире. Сквозь толстые линзы он теперь и вправду выглядел как человек, переступивший тонкую черту. — Тот… писатель-кожаный-криминальный-преступник.

Эрдманн покосился на Маттиссен и заметил, что та ошарашена не меньше его. Он искренне надеялся, что странное поведение парня — не более чем результат послеобеденного пива.

— Извините, — произнёс Цендер, и тон его неожиданно сменился на почти серьёзный. — Но мне кажется несправедливым, что вы задаёте нашей Нине вопросы, не объясняя, в чём вообще дело. Ведь должны же быть причины, по которым вы думаете, что она как-то связана с этим похищением.

— Мы сообщили фрау Хартман всё, что можем сообщить на данный момент, господин Цендер. — Голос Маттиссен стал заметно жёстче. — Если вы продолжите вмешиваться, мы продолжим беседу с ней наедине — в управлении.

— Ладно, ладно. — Он отмахнулся и с видом мученика покачал головой. Но в следующую секунду, судя по всему, передумал: наклонился вперёд, опёрся предплечьями о стол и уставился на следователей с неожиданной сосредоточенностью.

— Manus manum lavat. Рука руку моет. Как вам такая идея — для разнообразия? — Он переводил взгляд с Маттиссен на Эрдманна, потом на Нину, которая явно не понимала, к чему он клонит.

Эрдманн гадал, что вытворяет этот франт — и главное, зачем.

— Если вы хотите что-то узнать от Нины, она имеет полное право знать, в чём дело. Вы должны…

— Крис. — На этот раз Нина Хартман сама его перебила. На лице у неё ясно читалась неловкость. — Хватит. Я могу говорить за себя.

— Знаю, но дай мне закончить. — Он снова повернулся к Маттиссен. — Должно же быть что-то, что связывает похищение Хайке Кленкамп с этой штукой, которую получила Нина. Вы же не увидели утром этот подрамник и тут же решили: «О, это точно связано с делом Кленкамп», правда?

Эрдманн почувствовал, как раздражение поднимается в нём тёмной волной.

— То, что мы думали и делали, вас не касается, господин Цендер. Похищение вас не касается, и вопросы, которые мы намерены задать фрау Хартман — если мы когда-нибудь до них доберёмся, — тоже вас не касаются. Мы опрашиваем её как свидетеля, поэтому у неё…

— …нет права отказаться от дачи показаний, поскольку она не является подозреваемой. Знаю, я будущий юрист. — Цендер поднял палец. — Однако, возможно, здесь применимо право на отказ от дачи сведений по параграфу 55 Уголовно-процессуального кодекса — если своими показаниями она рискует подвергнуться уголовному преследованию. Только Нина этого не знает, потому что вы не объяснили ей суть дела. И право это вы ей тоже не разъяснили. Contra legem.

Эрдманн закатил глаза. Будущий юрист. Только этого ему не хватало. Но потом он вспомнил о татуировке Хайке Кленкамп — розе — и о том, что будет значить, если окажется…

— Эта девушка исчезла почти четыре дня назад. Возможно, фрау Хартман владеет той самой зацепкой, от которой зависит — выживет Хайке Кленкамп или умрёт. Господин Цендер.

Вечная ухмылка сползла с лица Цендера. Эрдманн отчётливо увидел, как самоуверенность покидает его — медленно, точно воздух из проколотого шара.

— Я лишь хочу, чтобы вы объяснили Нине, во что её втягивают, — голос Цендера утратил требовательный тон, стал заметно спокойнее. — Что это за рамка? Нина сказала, выглядело очень странно, похоже на… кожу.

Прежде чем Эрдман успел что-либо ответить, вмешалась Маттиссен:

— Возможно, свиная кожа. Мы пока не знаем.

Она смотрела Цендеру прямо в глаза, но тот выдержал её взгляд лишь несколько секунд.

Сопляк, — подумал Эрдманн.

Маттиссен перевернула страницу отчёта и снова подняла взгляд на Нину Хартман.

— Итак, ещё раз. Вы не знаете Хайке Кленкамп — и исключено, что вы учились с ней в одной школе? Состояли в одном клубе, организации? Ничего подобного?

— Но как я могу это знать наверняка? Я только могу сказать, что лично с ней не знакома.

— Хорошо. А в последние дни — были какие-нибудь необычные встречи, звонки, что-то, что показалось вам странным?

— Нет. Всё как обычно.

— И вы совершенно уверены, что не знаете никого, кто писал или собирался написать роман? Криминальный? Может быть, кто-то пытался что-то опубликовать и получил отказ?

Эрдманн заметил, как девушка на мгновение замерла — едва уловимо, почти неслышно.

— Ну… по крайней мере, мне об этом ничего не известно. — Она выпрямилась и расправила свитер. Ему это показалось или она вдруг стала неуверенной?

— Подумайте ещё раз, — сказал он негромко. — Это может оказаться очень важным. Вы совершенно уверены?

Прежде чем кивнуть, она быстро взглянула на Шефера.

— Да. Совершенно уверена.

Маттиссен уже открыла рот, чтобы задать следующий вопрос, — но её прервал звонок мобильного. Она спокойно поднялась, достала телефон из кармана и вышла из комнаты, коротко бросив: «Да». Эрдманн уже собирался продолжить опрос самостоятельно, однако Маттиссен вернулась почти сразу — с изменившимся лицом.

— Идёмте. Нужно ехать. — Она произнесла это ему, затем повернулась к Нине Хартман: — Большое спасибо за помощь. Мы ещё свяжемся.

Эрдманн дождался, пока они спустятся на пролёт ниже — подальше от двери квартиры Дирка Шефера, — и только тогда спросил:

— Кто звонил? Что случилось?

Маттиссен остановилась и посмотрела на него.

— Дежурный. В городском парке нашли труп. Женский. — Она выдержала короткую паузу. — Кому-то срезали кожу со спины.

ГЛАВА 06.

Труп обнаружили в лесном массиве, раскинувшемся вокруг планетария и спортивной арены. Она сидела всего в нескольких метрах за линией деревьев — на покрытой мхом земле, спиной прижавшись к стволу так плотно, что с опушки её не было видно. Голова свесилась вперёд, подбородок опущен к груди, густые рыжевато-русые волосы. Они ниспадали по обеим щекам, словно тёмные занавеси, отгораживая осунувшееся лицо от остального мира. Она была обнажена.

Эрдманн с трудом мог определить её возраст — лицо почти не просматривалось, — но казалось, ей ещё не исполнилось тридцати.

Когда Маттиссен в подъезде на Хохаллее сообщила ему, что погибшая, по всей видимости, не Хайке Кленкамп, он ощутил нечто похожее на облегчение. Теперь же, глядя на покрытое ссадинами и грязью тело, он спрашивал себя: с какой стати он вообще позволил себе этот миг облегчения? Какая, в сущности, разница, как звали эту молодую женщину и кто её родители? Перед ним на холодной земле сидел человек, которого убили с нечеловеческой жестокостью.

— Что вы уже можете нам сказать? — спросила Маттиссен молодого врача, присевшего на корточки у тела и внимательно осматривавшего руки погибшей.

Тот поднял голову.

— Она мертва как минимум двое суток, трупное окоченение уже частично прошло. На шее следы, характерные для удушения тонкой верёвкой или проволокой. С высокой степенью вероятности смерть наступила не здесь. Трупные пятна сосредоточены преимущественно спереди, распределены довольно равномерно, с характерными участками давления на груди и бёдрах. Это означает, что после смерти она долгое время пролежала на животе — на гладкой поверхности, но никак не на лесной почве.

Он сделал паузу и уставился на мёртвую женщину, словно пытаясь извлечь из памяти что-то ускользающее.

— Можно взглянуть на спину? — спросил Эрдманн.

— Кто-то срезал с неё кожу — грубо, неумело, и при этом глубоко изрезал всю поверхность спины.

Эрдманн видел, как молодого врача потрясло увиденное. Недолго ты в этом деле, — подумал он, пока врач осторожно наклонял верхнюю часть тела погибшей вперёд, придерживая за плечо. Эрдманн сделал два шага и оказался сбоку-сзади от женщины; Маттиссен зашла с другой стороны.

Открывшееся зрелище было чудовищным.

От плеч до бёдер кожа была содрана. Местами разрезы уходили так глубоко в мышечную ткань, что обнажился позвоночник — желтоватый, выступающий из тёмной, неровной массы. Медицинские познания Эрдманна ограничивались тем минимумом, что необходим для первичной оценки трупа, но даже он понял: эти увечья нанесены кем-то, кому было совершенно безразлично, что именно он делает. Вся поверхность производила впечатление ободранной заживо; в одном месте к высохшей мышечной ткани прилипли комки мха и грязи. Правая лопатка выступала бледным костяным гребнем, а из-под неё торчал маленький обломок ветки.

— Господи, — тихо произнесла Маттиссен. — Кто вообще способен на такое?

— Я задаю себе этот вопрос каждый раз, когда осматриваю жертву убийства. Но то, что здесь… — Эрдманн хотел отвернуться — казалось, он не выдержит ни мгновения дольше. Но в эту секунду врач вернул верхнюю часть тела на место, к стволу. — Есть ещё кое-что, на что вам следует посмотреть.

Он обхватил голову мёртвой за виски, осторожно приподнял и прижал затылком к дереву. Затем вопросительно взглянул на обоих детективов.

Эрдманн всё понял сразу. Поперёк лба чем-то острым были выцарапаны узкие раны — почерневшие, слегка вздувшиеся по краям, но совершенно отчётливые: две цифры, соединённые дефисом.

1-2

— Это вам о чём-нибудь говорит?

Маттиссен долго изучала раны, прищурившись.

— Один — два… Нет. Совершенно ни о чём. А вам, господин Эрдманн?

— Хм… Может, что-то религиозное? Какой-нибудь псих с отсылкой к библейской главе?

Маттиссен снова взглянула на лицо женщины и покачала головой.

— Нет, вряд ли. В таком случае он бы указал Евангелие.

Врач медленно опустил голову погибшей.

— Всё остальное — после вскрытия.

Эрдманн отвернулся и принялся осматривать ближайшие окрестности, скользя взглядом по земле в поисках любой детали, которой здесь не должно было быть. Весь бурый ковёр из прошлогодних листьев был усеян мелкими обломанными ветками. Кое-где плотный слой прерывался пучками молодой травы, которая тянула свои острые стрелки вверх, словно стараясь поймать хоть один из светлых пятен, что весеннее солнце бросало сквозь ещё не сомкнувшуюся молодую листву высоко над головой.

Прямо у ствола, наполовину обвиваясь вокруг него, лежала верёвка — неподвижная, как тело мёртвой змеи. Вероятно, тело привязывали к дереву ещё до того, как его обнаружили.

Словно прочтя его мысли, Маттиссен спросила:

— Кто её нашёл?

Голос её снова звучал ровно и твёрдо.

Эрдманн поднял голову и только теперь заметил человека в белом защитном комбинезоне, подошедшего к его коллеге. Лицо было знакомое — он видел его несколько раз на местах преступлений, — но имя куда-то улетело.

— Мужчина с собакой. Он там, за ограждением, рядом с санитаром.

Незнакомец указал в сторону: пожилой господин сидел в открытом багажнике «скорой» и что-то взволнованно объяснял мужчине в белом халате и оранжевой сигнальной жилетке. У ног старика на земле сидел пёс. Издалека Эрдманн решил, что это такса.

— Займитесь им, пожалуйста, — бросила Маттиссен и повернулась обратно к человеку в комбинезоне.

Эрдманн направился к «скорой».

Мужчина лет семидесяти пяти явно пребывал в состоянии шока. Человек в сигнальной жилетке — как выяснилось, не санитар, а врач — попросил задавать вопросы как можно осторожнее.

Когда Эрдманн заговорил, старик долго не реагировал. Потом медленно поднял пустой взгляд. Запинаясь, он подтвердил то, о чём и без того догадывался Эрдманн: да, тело было привязано к дереву той верёвкой, что теперь лежала рядом. Едва договорив, мужчина разрыдался. Врач шагнул вперёд, заслонив его собой. Эрдманн понял: продолжать сейчас бессмысленно. Он кивнул и вернулся к Маттиссен.

Менее чем через час они уже сидели в оперативном зале BAO Heike. В отличие от прошлого раза почти все места были заняты. Шторман собрал всю группу; большинство лиц Эрдманн знал давно. Кроме того, за столом находился криминальный советник Ян Эккес — руководитель LKA 4. Маттиссен и Эрдманн вошли последними — их вызвали в тот момент, когда они уже собирались покинуть место обнаружения трупа. Взгляды присутствующих скользнули по ним, пока они занимали два свободных стула.

По знаку Штормана Маттиссен доложила всё известное на данный момент. О спине погибшей она сообщила кратко: кожу срезали крайне неумело.

— Кроме того, на лбу выцарапаны цифры: один, дефис, два. Пока мы не имеем ни малейшего представления, что это означает. Фотографии будут в ближайшее время.

Эрдманн заметил, как один из сотрудников напротив вздрогнул при упоминании цифр. Это был комиссар Йенс Дидрих — долговязый мужчина лет тридцати, вокруг глаз и рта которого всегда словно таилась готовая вспыхнуть усмешка. Эрдманн знал его примерно два года — с тех пор, как тот появился в уголовном розыске. Дидрих явно хочет что-то сказать. Но Шторман опередил его.

— Только что пришло подтверждение из лаборатории: материал на подрамнике — однозначно человеческая кожа. Сравнение ДНК ещё займёт время, однако татуировка даёт нам веские основания полагать, что этот фрагмент принадлежал Хайке Кленкамп. Связь между ней и погибшей в городском парке очевидна. Таким образом, перед нами уже, по всей видимости, не просто похищение, но и убийство. Поэтому криминальный советник Эккес выделяет нам дополнительных сотрудников LKA 4.

Пока Эккес перечислял имена тех, кого передаёт в группу, Эрдманн украдкой поглядывал на Дидриха. Тот явно колебался. Но когда Эккес откинулся на спинку стула, Дидрих выпрямился.

— Послушайте, это, может, прозвучит натянуто, но вся эта история — с цифрами, с кожей… Я когда-то читал криминальный роман. Там были похожие убийства: женщины, с которых срезали кожу со спины, и цифры на лбу. Читал давно, названия не помню. Знаю только, что отложил книгу страниц через пятьдесят — не понравилась.