— Чёрт, никак не могу до неё дозвониться. Она же собиралась ждать нас дома. Если она так и не добралась, и парень от неё тоже ничего не слышал…

— Да, знаю, — коротко откликнулся Эрдманн.

На улицах царило плотное воскресное движение, и они тащились еле-еле. Солнце в этот день пекло неожиданно жарко для такого времени года и выманило толпы горожан на прогулку — в городской парк, на берега Внешнего и Внутреннего Альстера. Туда же лежал их путь, и было совершенно ясно, что дорога займёт не меньше сорока пяти минут.

Маттиссен держала телефон в руке, но больше не звонила. Эрдманн снова мысленно вернулся в подвал Яна.

— Можешь организовать фотосъёмку у Яна в подвале? Вдруг это действительно поможет.

— Сделаю. — Она помолчала. — Хотя я сомневаюсь, что этот псих стал бы воспроизводить помещение в точности. Зачем ему? Он же должен быть уверен, что мы никогда не найдём тот подвал. Ему достаточно, чтобы совпали те детали, которые мы сможем увидеть. Понимаешь?

— Не уверен, Андреа. Если человек настолько безумен, я бы не стал ничего исключать. Кто бы это ни делал — он мыслит совершенно иначе, чем мы. Это точно.

Маттиссен пожала плечами и сделала следующий звонок — договорилась насчёт фотографа. Едва она убрала трубку, телефон зазвонил сам.

— Маттиссен… да… да, верно. — По её голосу было понятно: новости плохие. — Да. Это я распорядилась… Нет, с моей точки зрения в этом уже не было необходимости… Но как заместитель руководителя… Да, знаю, конечно… Нет, на тот момент мы никак не могли… Да… Да, хорошо.

Некоторое время она молчала. Эрдманн не спрашивал — было понятно, с кем она только что говорила.

— Шторман пригрозил дисциплинарной комиссией.

— Что?! — Эрдманн резко повернул голову. — На каком основании?

— Двое коллег у квартиры Нины Хартманн. Он узнал, что я их сняла. Если её действительно похитили… Сказал, что это логическое продолжение моих прежних промахов.

— Погоди. Это я подтолкнул тебя к тому решению. Почему ты не сказала Шторману? Не может же быть, чтобы ты ещё и отвечала за то, в чём виноват я.

— Это ошибка мышления, Стефан. Отвечать должна я — потому что приказ отдала я.

Эрдманн вздохнул, но возражать не стал. Он прекрасно понимал: Маттиссен без труда могла бы назвать Шторману его имя. Но не назвала. Прикрыла — хотя наверняка знала, что Шторман воспользуется этим против неё. Я должен ей кое-что рассказать, — решил Эрдманн. — Всё, что сегодня утром сообщил мне Шторман. Без утайки — включая историю про молодого коллегу, смерть которого он вешает на неё. Он был ей это должен.

— В любом случае не стоит слишком отвлекаться на всё это, — произнесла Маттиссен ровным голосом. — У нас и без того сейчас дел хватает.

— Да, ты права. — Эрдманн помолчал. — Но порой мне кажется, что Шторман получает от этого настоящее удовольствие — мешать нашей работе.

На это Маттиссен не ответила ничего.

VIII.

Ранее.

Она никогда прежде не задумывалась о том, какую дозу первобытной жестокости способна вынести человеческая психика. Где находится та грань, за которой разум окончательно капитулирует, получая необратимые повреждения?

Сейчас она задавалась вопросом: «Неужели я уже достигла этой точки?»

Нет, пожалуй, это был уже не вопрос. Она пребывала в леденящей уверенности, что рубеж пройден. Иначе как объяснить эти безумные, абсолютно неуместные в её положении мысли? Они могли родиться лишь в воспалённом, сломанном сознании.

Только что на её глазах с человека содрали кожу.

Поначалу, когда чудовище сделало первые надрезы, когда рука в резиновой перчатке ухватила окровавленный лоскут и потянула его вверх — небрежно и обыденно, словно растягивая тесто для пиццы, — её мозг, без какого-либо сознательного приказа, скомандовал телу отключиться.

Замереть. Остановить мыслительный процесс, прекратить любые движения. Перестать дышать.

Она так и стояла: воздев руки, слегка расставив ноги. Неподвижная. Окоченевшая, будто мертвец.

Её широко распахнутые, невыносимо саднящие глаза смотрели на то, что творило это чудовище (веки невозможно было сомкнуть — они были плотно зафиксированы). Но жуткие образы доходили до сознания словно обрывки чужого, незнакомого языка. Языка, в котором она не понимала ни единого слова.

Так продолжалось до тех пор, пока до синапсов её мозга не добрался этот звук.

Он напоминал монотонный, мучительно долгий треск разрываемой плотной ткани. В одно ужасающее мгновение в её голове выстроилась чёткая связь: вид холодного скальпеля, скользящего туда-сюда под человеческой кожей, и этот омерзительный звук.

И тогда инстинкт самосохранения выкрикнул новый приказ: «Кричи!»

Она зашлась в крике. Так истошно и страшно она не кричала ещё никогда в своей жизни.

Сколько времени прошло с того момента? Десять минут? Десять часов? Какое теперь это имеет значение?

В какой-то момент она, словно отстранённая зрительница, заметила, как меняется её собственный голос. Сначала пронзительный вопль перешёл в глухое, надрывное хрипение. Затем звук и вовсе начал пропадать — не резко, а словно отходящий контакт в сломанном приёмнике: голос прорывался жалкими обрывками, пока не стих окончательно.

Чудовище завершило свой кровавый труд. Оно безмолвно сорвало полоски клейкой ленты с её воспалённых век и удалилось.

Казалось бы, сейчас должно было прийти хоть какое-то подобие облегчения, но она не могла его испытать. И на то была одна веская, парализующая разум причина.

Прямо перед ней, заполняя собой всё поле зрения, лежала освежеванная женщина.

ГЛАВА 18.

Едва Шефер открыл дверь, Маттиссен первым делом спросила о Нине Хартманн. Он покачал головой — никаких известий.

Эрдманн рассчитывал застать здесь Кристиана Цендера и почувствовал невольное облегчение, когда Шефер объяснил, что остался один: Цендер ушёл незадолго до того, как ушла Нина.

Эрдманн окинул взглядом гостиную — впервые он видел её в нормальном состоянии. Всё было тщательно убрано, мебель стояла на своих местах, и он невольно отметил, что Шефер — или тот, кто обставлял эту квартиру, — обладал вкусом изысканным, а скорее всего и недешёвым. Комната дышала той редкой атмосферой, когда современный дизайн не вступает в противоречие с уютом, а растворяется в нём.

Эрдманн достал из внутреннего кармана пиджака блокнот, положил его на стол и опустился на то самое место, где сидел утром.

— Вы уже обзвонили всех, у кого могла бы находиться ваша девушка?

Шефер кивнул. Он выглядел измотанным — так выглядит человек, который не спал, но и уснуть не мог.

— Почти всех. Никто ничего не слышал. Большинство и так были здесь вчера вечером.

— А её подруга Керстин? — спросил Эрдманн.

— Ей тоже звонил. Она ничего не знает. — Шефер на секунду стиснул зубы. — Зато призналась, что это она вчера вечером анонимно позвонила вам и рассказала про мои рассказы, дура чёртова. — Он спохватился и взглянул на Маттиссен. — Извините.

Та коротко махнула рукой.

— А родители?

— Нет. — Шефер покачал головой. — Родители Нины живут в Трире, шестьсот километров отсюда. Зачем ей было туда ехать, если она собиралась ждать вас дома? Это не имеет никакого смысла. К тому же они меня почти не знают — виделись всего раз, мельком. Я не могу позвонить им и сказать, что Нину, возможно, похитили.

Эрдманн делал пометки. Маттиссен кивнула.

— Понимаю. Тогда мы сами этим займёмся. Скажите, Нина говорила с родителями о посылке, которую получила вчера?

— Не думаю. Я спрашивал её об этом — она сказала, что ещё не решила, рассказывать ли им. У отца больное сердце, и Нина боялась, что он слишком сильно разволнуется.

— Теперь, к сожалению, уберечь его от этого не получится. — Маттиссен помолчала. — У вас есть их адрес?

— Нет. Даже номера телефона. Как я и сказал — мы едва знакомы.

— Нина родилась в Трире?

— Да.

— Братья, сёстры?

— Нет. Она единственный ребёнок.

— Хорошо. — Маттиссен кивнула несколько раз, словно укладывая информацию по полочкам. — Думаю, семью Хартманн с дочерью по имени Нина мы в Трире найдём.

— А вы не заметили, кто звонил Нине, когда она уходила? — спросил Эрдманн.

— Нет. Телефон зазвонил, когда она была уже почти за дверью. Я только услышал, как она назвала своё имя, — и всё. Потом она ушла.

— По голосу нельзя было понять — она знала того, кто звонил?

Шефер растерянно посмотрел на него.

— Откуда мне это знать? Она только назвала своё имя — больше я ничего не слышал.

— Нина состоит в каких-нибудь клубах, занимается спортом? — вмешалась Маттиссен, мягко, но настойчиво перехватывая нить разговора.

Шефер задумался.

— Иногда ходит плавать, но нечасто. И ещё… — он на мгновение запнулся, — ах да, раз в неделю — курсы испанского в народном университете. Начала примерно тогда, когда мы познакомились. Больше, пожалуй, ничего.

Они договорились поддерживать постоянную телефонную связь. Шефер собирался встретиться с Кристианом Цендером и вместе обойти все кафе и публичные места, где могла оказаться Нина.

Когда они вышли из дома, Маттиссен уже держала телефон у уха.

— Сейчас выясню адрес литературного редактора Яна. Хочу услышать, что он скажет о своём авторе — вдруг это нам что-нибудь даст. Ты займёшься родителями?

— Хорошо.

У машины Эрдманн вытащил блокнот и набрал номер оперативного штаба. Ответила коллега. Он передал ей те немногие данные о родителях Нины, которыми они располагали, и попросил связаться с трирским управлением. Там через базы регистрации населения найдут адрес семьи Хартманн и пришлют местных коллег — выяснить, не появлялась ли девушка.

Родители Нины со страхом спросят, что происходит. Почему полиция разыскивает их дочь. И тогда этим сотрудникам придётся объяснить, что девушку, возможно, похитил человек с нездоровым рассудком.

Эрдманн не завидовал коллегам.

Он знал обе стороны этой сцены — и ту, что разыгрывается на пороге, и ту, что происходит за ним. Знал, каково стоять перед родственниками и произносить слова, которые навсегда разделят их жизнь на «до» и «после». И знал, каково это — самому открыть дверь и увидеть перед собой людей в форме с опущенными взглядами.

Ему только что исполнилось пятнадцать.

Двое полицейских стоят у них на пороге. Коллеги отца. Спрашивают маму. По их лицам он — несмотря на возраст, несмотря на то что ещё почти ребёнок — понимает: случилось что-то непоправимое. Мать, видимо, понимает то же самое, потому что отсылает его в дом.

Он останавливается за дверью гостиной и слушает.

Несчастный случай по дороге на вызов. Отец был за рулём — сирена, мигалка. Перекрёсток. Водитель грузовика не заметил его — наверное, музыка в кабине была слишком громкой. Удар на полной скорости в водительскую дверь. Мгновенная смерть.

Он знал, каково это — когда двое полицейских с потупленными взглядами стоят перед твоей дверью.

И знал кое-что ещё. Четырнадцать лет спустя он впервые сам позвонил в чужую дверь — рядом с коллегой, с таким же непроницаемым лицом.

— Вернер Лорт живёт в Айдельштедте, Пиннебергер-шоссе, — голос Маттиссен вытащил его из темноты воспоминаний. — Всё в порядке?

— Да, — сказал он, помедлив. — Просто вспомнилось кое-что. Давнее. Айдельштедт — это ведь совсем рядом. Прости, я не заметил… ты уже звонила ему?

— Да, он в курсе, что мы едем.

— Тогда поехали.

Какое-то время они ехали молча. Город за окнами скользил мимо — витрины, прохожие, светофоры, — и всё это казалось Эрдманну странно далёким, как декорации к чужому спектаклю.

— Расскажешь? — тихо спросила Маттиссен.

— О чём?

— О чём ты только что думал.

Он коротко взглянул на неё — и начал рассказывать.

ГЛАВА 19.

Есть люди, которые нравятся Стефану Эрдманну с первого взгляда — необъяснимо, вопреки всякой логике. Достаточно перекинуться парой слов, и либо что-то щёлкает само собой, либо по крайней мере мерцает обещание: химия может сработать.

Вернер Лорт к таким людям не относился. Если бы человечество и впрямь делилось на два лагеря, этот редактор занял бы место на самом дальнем, самом тёмном краю противоположного.

Квартира Лорта располагалась на первом этаже трёхэтажного дома — обшарпанного, точно давно махнувшего на себя рукой. Эрдманн невольно задержал взгляд на двери: снаружи у неё имелась ручка. Странно. Хозяин встретил их с наигранной улыбкой — той особой разновидностью фальши, которая хуже открытой неприязни. Сальные тёмные волосы, вытянутое лицо с лопнувшими капиллярами на носу и щеках, худощавая фигура, тонущая в мешковатых джинсах и непомерно большом свитшоте. Поначалу Эрдманна отталкивал лишь чисто эстетический аспект.

Всё изменилось в тот момент, когда Маттиссен представила себя и коллегу, а Лорт принялся разглядывать её так, словно мысленно примерял, как она выглядит без одежды.

— Да-да, я знаю, вы предупредили по телефону. Хотя для меня по-прежнему загадка, что полиции от меня нужно — да ещё в воскресенье. Ладно, проходите, чтобы поскорее покончить с этим.

Этого оказалось достаточно. Терпеть не могу, — признал себе Эрдманн с той холодной ясностью, которая не оставляет сомнений. И это было совсем не то, что он чувствовал к Кристиану Цендеру: тот просто действовал ему на нервы. Лорт вызывал нечто иное — тягучее и глухое, как запах застоявшегося табака.

— Мы можем разобраться со всем этим и в управлении полиции, господин Лорт, — произнёс он с нажимом, почти не повышая голоса, что порой звучит убедительнее крика.

Лорт снова попытался изобразить улыбку — столь же неудачно.

— Ого, сразу злой полицейский. Ладно-ладно, я ничего не говорил. Прошу, проходите.

Эрдманн прошёл мимо, не удостоив его взглядом — только скользнул по нему боковым зрением, давая понять: наглость здесь не сработает.