Только когда жертву подтолкнули еще ближе, она заметила тонкую проволочную петлю на ее шее — подобие гарроты. Концы этой смертоносной удавки Монстр крепко сжимал в своих кулаках. Проволока впилась в плоть. Женщина замерла, издав звук, похожий на скулеж раненого зверя.

Сбоку от головы пленницы появилась рука мучителя. Она ухватила край ленты, закрывающей глаза, и сорвала ее одним безжалостным рывком. Женщина глухо закричала сквозь заклеенный рот. Она затравленно моргала опухшими, слезящимися глазами; по ее грязным щекам текли слезы. Их взгляды встретились. В широко распахнутых глазах жертвы читалась абсолютная, первобытная паника.

— Смотри, — прохрипел Монстр и сделал резкое движение руками.

Стоящая перед ней женщина судорожно выгнулась — петля глубоко врезалась ей в горло. За считаные секунды ее лицо налилось темно-багровым цветом. Жертва подалась назад, и Монстр тут же слегка ослабил натяжение. Потеряв равновесие, она попятилась, зашаталась и с размаху рухнула голым задом на холодный пол.

Но мучитель не дал ей упасть окончательно, тотчас же потянув за удавку вверх. Теперь весь вес ее тела держался лишь на тонкой проволоке. Из тех мест, где металл прорезал кожу, хлынула кровь, за несколько мгновений образовав на шее блестящий темно-красный воротник. Глаза задыхающейся женщины пугающе округлились и, казалось, вот-вот вылезут из орбит.

Смотреть на этот кошмар было невыносимо. Она отчаянно хотела зажмуриться, но проклятый скотч безжалостно удерживал веки распахнутыми. Она отвела взгляд так далеко в сторону, как только могла, но судорожные движения всё равно улавливались периферическим зрением. Какая-то неведомая сила, словно жестокий магнит, снова и снова притягивала ее взор к умирающей. Она плакала, мысленно кричала, умоляла Монстра остановиться — и при этом была вынуждена наблюдать за каждой ужасающей деталью чужой агонии.

Она видела, как Монстр тянет изо всех сил. Тело несчастной теперь полностью висело на петле, ее ноги отчаянно забили по воздуху. Пятки с глухим хрустом бились о каменный пол. Движения становились всё более хаотичными, неконтролируемыми, полными предсмертных судорог. Белки глаз налились кровью, язык вывалился наружу, а в уголках губ запузырилась слюна.

Наблюдая за этой жуткой сценой обнаженным, ничем не защищенным взглядом, она желала лишь одного: чтобы всё это поскорее закончилось.

«Пусть смерть наконец-то избавит эту бедняжку от мук…»

Наконец движения жертвы стали замедляться, делаясь рваными и слабыми. Женщина еще раз выгнулась дугой, ее ноги дернулись в последний раз. А затем из ее горла вырвался звук — звук, непохожий ни на один из тех, что ей доводилось слышать ранее.

«Я никогда не смогу этого забыть», — с ужасом осознала она.

Тело мертвой женщины неподвижно повисло в петле в полусидячем положении. Распухший язык неестественно далеко свисал из уголка рта, а в застывших, остекленевших глазах навечно отпечатался глухой ужас.

Тяжело дыша, Монстр сделал шаг в сторону и отпустил концы проволоки. Безжизненное тело завалилось назад, словно выброшенная сломанная кукла. И когда затылок убитой с глухим стуком ударился об пол, ее вырвало.

ГЛАВА 14.

— Что вы сказали? — переспросил Эрдманн, хотя прекрасно расслышал молодую женщину. — Значит, это вы написали ту рецензию? Почему вы говорите нам об этом только сейчас?

— Ту рецензию? Что значит «ту»? — Нина Хартманн растерянно заморгала. — Я… я ведь до этой самой минуты понятия не имела, что эта ужасная посылка как-то связана с детективом Яна.

Казалось, она вот-вот расплачется.

— Вы правы, простите. — Эрдманн постарался придать голосу успокаивающий тон.

— Мы слышали, что вы довольно жёстко раскритиковали роман Кристофа Яна, — вступила Маттиссен. — Что именно показалось вам настолько плохим?

Нина Хартманн закатила глаза.

— С чего тут начать? Это не детектив — это почти сплэттер. Ян описывает эти чудовищные убийства женщин с такими подробностями, словно упивается зверствами, которые сам же и выдумал. Он даже заставляет жертв наблюдать друг за другом в момент удушения. Эти сцены он будто смакует.

А множество действительно важных вещей упоминает лишь вскользь, парой слов в придаточном предложении. Всё совершенно несбалансированно: фабула тощая, герои — плоские, безликие картонки.

Зато места действия он описывает с маниакальной дотошностью — настолько подробно, что после четырёх страниц, на которых комната расписана до последней пылинки, невольно листаешь вперёд, к тому месту, где наконец-то хоть что-то происходит.

— Там убивают женщин? Похоже, это книга для меня, — Кристиан Цендер снова ухмыльнулся, ища одобрения окружающих.

Но прежде чем Эрдманн успел дать волю раздражению, студент-юрист повернулся к Нине:

— Слушай, Нина, почему ты мне никогда про это не рассказывала?

— Ещё как рассказывала. Я рассказывала вам обоим, помню точно.

— Вам знакома женщина по имени Мириам Хансен? — быстро спросила Маттиссен, адресуя вопрос молодой женщине и тем самым переключая внимание Эрдманна с Цендера. — Она — владелица книжного магазина.

— Мириам Хансен… владелица книжного… Нет, не знаю такую. А она имеет отношение к этому кошмару?

— Она — большая поклонница Кристофа Яна. И ваша рецензия ей, мягко говоря, не понравилась.

Студентка пожала плечами.

— О вкусах не спорят, а рецензия — вещь субъективная. Лично мне непостижимо, как можно быть фанатом этого автора. Но лучше всего — прочтите что-нибудь у Яна сами и составьте собственное мнение.

— В данный момент мы, можно сказать, читаем его книгу по долгу службы. Хотя, признаюсь, подобная литература и мне не близка.

— Aiunt multum esse, non multa.

Эрдманн больше не мог сдерживаться.

— Ваши латинские изречения начинают меня изрядно раздражать. Ну давайте, покажите, какой вы умный, — переведите.

Цендер лишь ухмыльнулся:

— Это значит: «Говорят, читать нужно много, но не многое», господин комиссар.

— Я — старший комиссар.

— Да-да. Вы, конечно, не можете этого знать, но на юридическом факультете латынь преследует тебя буквально повсюду — ведь наша правовая система исторически восходит к римскому праву. Поэтому огромное количество юридических терминов имеет латинские корни или целиком заимствовано оттуда.

Ах да, и про католическую церковь не забудем — она своим историческим влиянием тоже внесла латинскую лепту в юридический лексикон. Это так, к сведению — объяснение моей любви к латыни. А теперь мне хочется пить.

Прежде чем Эрдманн успел ответить что-либо о том, что он знает, а чего не знает, Цендер поднялся и направился в коридор.

— Извините его, пожалуйста, — сказала Нина Хартманн, когда студент-юрист скрылся за углом. — Может, вам тоже что-нибудь предложить? Выпить?

Маттиссен покачала головой. Эрдманн окинул взглядом хаос из недопитых стаканов и засохших остатков напитков на столе перед собой и отмахнулся.

— Нет, спасибо, не нужно. Скажите, у вас сохранилась та рецензия?

Молодая женщина задумалась на мгновение.

— Да, кажется, сохранилась. Но, разумеется, не здесь.

— Не проблема. Когда вы предположительно будете дома?

Она посмотрела на своего друга. Тот вскинул руки жестом, который недвусмысленно говорил: «Это твоё решение». Нина бросила быстрый взгляд на царящий вокруг беспорядок.

— Если мы тут приберём самое необходимое, я думаю…

— Тебе не нужно тут убирать, ты же знаешь. Скоро придёт Карлота, ей за это платят.

— Хм… тогда, скажем, я выеду через десять минут и примерно через полчаса буду дома. Вас устроит?

— Да, вполне. — Маттиссен поднялась и, отодвигая стул, задела пивной бокал.

Остатки его содержимого — мутноватая желтовато-бурая жидкость — растеклись по паркету.

— Ох, простите, — сказала она, но Шефер лишь махнул рукой: — Ничего страшного. Представляете, сколько всего пролилось на этот паркет прошлой ночью? Я же говорю — Карлота скоро будет.

— И всё же… — Маттиссен повернулась к Нине Хартманн: — Мы позже либо заедем к вам сами, либо пришлём коллег. И ещё — поговорите, пожалуйста, с подругой: не она ли звонила вчера вечером, хорошо?

Когда Маттиссен, выходя из хаоса гостиной впереди Эрдманна, свернула за угол, она едва не столкнулась с Кристианом Цендером, который шёл навстречу с открытой бутылкой пива в руке.

Она остановилась так резко, что Эрдманн чуть не налетел на неё сзади.

Он посмотрел на пивную бутылку, потом — на неизменно ухмыляющегося студента.

— Вам, похоже, уже значительно лучше.

Цендер приподнял бутылку.

— Ad fontes — к истокам. Огонь лучше всего тушить встречным огнем, господин комиссар.

— Возможно. Но, помимо этого, позвольте мне — человеку, не знающему латыни и, по вашему мнению, не способному разбираться в исторических основах правоведения, — дать вам маленький совет. Если вы не научитесь запоминать такие элементарные вещи, как звания, то в будущей профессиональной среде, при всех ваших блестящих познаниях в латыни, друзей себе не наживёте. Всего хорошего.

Вместе с Маттиссен он покинул квартиру — прежде чем студент успел подобрать очередное подходящее латинское изречение.

По дороге к машине Эрдманн сказал:

— Странно, что Мириам Хансен не вспомнила имя, когда мы спрашивали её о Нине Хартманн.

— Да, я тоже только что об этом подумала. Притом что рецензия привела её в такую ярость.

— Ну, по крайней мере, теперь мы с высокой вероятностью знаем, почему именно Нина Хартманн получила первую посылку.

— Верно. И, пожалуй, можно предположить, что преступнику написанное Ниной Хартманн тоже пришлось не по вкусу.

Они дошли до «Гольфа» и сели в машину.

Сорок минут спустя они снова стояли перед домом в Фольксдорфе. Как и накануне, дверь открыла экономка Яна — с приветливой улыбкой. Накрахмаленный белоснежный передник выглядел свежим.

— Ах, добрый день! Вы опять к господину Яну?

Маттиссен кивнула.

— Добрый день, фрау Йегер. Да, у нас к нему ещё несколько вопросов. Он дома?

Выражение лица Хельги Йегер сменилось так мгновенно, словно кто-то щёлкнул мышкой, перелистнув фотографию в компьютерной галерее. Теперь она выглядела как человек, которому предстоит сообщить ребёнку, что долгожданного рождественского подарка не будет.

— Нет, к сожалению, его сейчас нет. — И тут же на её губах вновь заиграла материнская улыбка. — Но вы можете подождать его за чашкой кофе. Он ненадолго отлучился и должен вернуться самое позднее через четверть часа.

Эрдманн обменялся с Маттиссен коротким взглядом, и они вошли в дом.

Они опустились в массивные английские кожаные кресла и с благодарностью приняли предложение кофе. Когда Хельга Йегер поразительно быстро поставила перед ними дымящиеся чашки, Маттиссен сказала:

— Присядьте, пожалуйста, с нами на минуту.

Экономка на мгновение растерялась, но тут же привычным, чуть смущённым жестом разгладила передник на бёдрах.

— У меня кое-что в духовке — вот-вот подгорит. Если позволите, я быстро этим займусь и тотчас к вам вернусь.

— Конечно, мы подождём.

Эрдманн воспользовался паузой и принялся разглядывать битком набитый книжный стеллаж, занимавший едва ли не целую стену гостиной. Современных романов там почти не было. Зато от Генриха фон Клейста через Фридриха Ницше и Теодора Шторма до Райнера Марии Рильке, Томаса Манна и Макса Фриша — здесь было представлено всё, что составляет славу немецкоязычной литературы.

Впечатляет, — подумал Эрдманн, хотя сам читал немного.

Маттиссен тем временем сосредоточенно набирала что-то на телефоне — он заметил это мельком.

Через четверть часа Хельга Йегер вернулась, извинилась за долгое отсутствие и опустилась на диван.

— Фрау Йегер, как давно вы ведёте хозяйство у господина Яна? — без предисловий спросила Маттиссен.

— Я начала работать у него примерно через год после того, как он переехал в Гамбург. Он дал объявление в газету.

— Вы тоже живёте в этом доме?

— Да, у меня небольшая квартирка — две комнаты — на другой стороне дома.

— Понятно. И вы довольны? Он — приятный хозяин?

Она снова провела рукой по переднику — но теперь, сидя, разгладила ткань не на бёдрах, а на коленях.

— О да. Мне действительно не на что жаловаться. Конечно, иногда он бывает немного капризен, — она усмехнулась, — но ведь все мужчины после определённого возраста такие, правда?

В свои неполные сорок Эрдманн не счёл замечание относящимся к себе.

— Он когда-нибудь говорил с вами о той истории в Кёльне? — спросил он.

— Вы имеете в виду то преступление, когда кто-то повторил сюжет из его книги? Нет, ну… «говорил» — это было бы слишком сильно сказано.

Она помолчала, собираясь с мыслями.

— Я с самого начала видела, что его что-то мучает. Ни разу — ни единого раза — я не видела, чтобы он улыбнулся. А через несколько недель после того, как я у него поселилась, однажды вечером я собралась с духом и спросила: что же на белом свете так ужасно его печалит?

Это было непросто — я ведь только-только заняла эту должность, и он вполне мог бы счесть меня любопытной и прогнать. Но он лишь посмотрел на меня печально и рассказал, что в Кёльне какой-то безумец совершил преступление из его романа. В точности так, как оно описано в книге.

Для него это было страшным ударом, понимаете? Настолько страшным, что он перестал писать. Я больше никогда не заговаривала с ним об этом.

— Но ведь сейчас он снова работает над новым романом, — заметил Эрдманн. — Он лучше справляется с этим? Всё-таки прошло уже несколько лет.

— Если честно… — Хельга Йегер понизила голос, словно в доме был кто-то, кто мог её услышать. — Я думаю, дело в том, что ему нужны деньги. Писать книги ему больше не доставляет радости. Раньше, мне кажется, доставляло. Теперь — нет. Но, прошу вас, не выдавайте меня — не говорите ему, что я это сказала.