Уже полчаса он сидел в своей машине, припаркованной чуть поодаль у обочины, и наблюдал. Вошла ли в дом Джейн он не видел — приехал слишком поздно, — но ни на секунду не усомнился, что она находится внутри.

А потом появились двое полицейских.

Предсказания Доктора оправдались в каждом пункте с абсолютной точностью. Впрочем, Ганс и не ждал иного: всё, что Доктор замышлял, всегда срабатывало именно так, как тот себе представлял.

До тех пор, пока перед домом что-нибудь произойдёт, могло пройти немало времени. Ганс откинулся на спинку сиденья. При этом ни одно, даже малейшее движение в окрестностях дома не ускользало от его внимания.

С Доктором Ганс впервые встретился в 2002 году, через несколько недель после того, как добровольно покинул Иностранный легион — отслужив более двадцати лет на действительной службе.

В девяносто первом он воевал в Персидском заливе против Хусейна, потом — в Сомали, позднее — в Косово, Боснии и Македонии. А потом вдруг оказался непригоден для войны.

Во время уличных боёв в Грбавице — яростно оспариваемом квартале Сараева — его завалило в подвальном этаже многоэтажного дома. Трое суток он пролежал под обломками, в непроглядной, чернильной тьме, какую только можно себе вообразить: правое предплечье и таз переломаны в нескольких местах, на раненом бедре — тяжёлая бетонная глыба.

Поначалу он кричал. Не от боли — это из них выбили ещё во время подготовки. Нет, он пытался привлечь внимание товарищей, чтобы те его вытащили и он как можно скорее мог вернуться в бой.

В какой-то момент из его горла перестали вырываться звуки, и он просто ждал. Ждал и ждал.

А потом, после бесконечно долгого времени в крохотной чёрной пещере из обломков, где воздух загустел настолько, что при каждом вдохе вползал в трахею, словно старое масло, и склеивал лёгкие, — посреди этой кромешной тьмы он ощутил нечто, чего нельзя было увидеть.

Быть может, как следствие чрезвычайных обстоятельств, его чувства обострились до такой степени, какая дарована лишь единицам среди живущих. Внезапно, одним ослепительным озарением, ему открылась истинная природа его окружения, его жизни — как скопление событий, состоящих из бесчисленных элементов, тысячекратно сталкивающихся друг с другом в каждую секунду.

Это откровение было столь ошеломляющим, что он расхохотался — хрипло, надсаженным голосом, — и смех его отразился от бетонных обломков.

Так, впервые в жизни, он начал размышлять о вещах по-настоящему важных.

А потом его поразила ослепительная вспышка света. Товарищи нашли его.

Долгое время он провёл в госпиталях. Даже после того, как кости более или менее срослись. Снова и снова беседовал с врачами, снова и снова отвечал на одни и те же странные вопросы.

В конце концов ему разрешили вернуться.

Но все вокруг изменились. Его капитан объявил, что войны для него кончились. Отныне его ждут новые обязанности — в канцелярии. А товарищи? Они вдруг перестали его слушать. Стоило ему попытаться поделиться своим новым знанием, как они просто уходили, оставляя его стоять одного, будто прокажённого.

С грубыми шрамами на предплечье он ещё мог что-то сделать. Со шрамами внутри — нет.

После долгих лет унижений он покинул подразделение и товарищей из Второго пехотного полка Иностранного легиона, не имея ни малейшего представления о том, что станет с его жизнью дальше.

Согласно кодексу Légion étrangère, он до конца своих дней оставался частью большой семьи, и Легион выплачивал ему скромную пенсию — за более чем восемнадцать лет службы. Но что ему это давало?

Вернувшись в Германию, он обнаружил, что жизнь невыносимо тяжела, когда некому отдавать тебе приказы, на которые можно положиться. У большинства людей не было ни чести, ни достоинства.

Когда после кабацкой драки с тремя хлипкими молодчиками он угодил в лапы немецкой Фемиды, в его жизни появился Доктор.

Незадолго до судебного заседания по обвинению в причинении телесных повреждений этот человек возник на пороге его аскетичной, безупречно прибранной квартиры на окраине Мюнхена. Сказал, что, возможно, может предложить ему работу, — есть ли интерес?

Доктор излучал власть — Ганс почувствовал это с первого взгляда. И ещё он почувствовал, что счастлив сидеть напротив такого человека. Он едва не вскочил, чтобы ответить: «Oui, mon Capitaine!»

На суде Доктор выступил в его защиту и объяснил судье, что у подсудимого есть постоянное место работы — должность начальника охраны. Обязанности, скрывавшиеся за этой формулировкой, состояли в безоговорочном исполнении поручений, которые Ганс получал исключительно от Доктора.

Ганс выпрямился. Наискосок через улицу отворилась входная дверь, и полицейские вышли из дома вместе с Джейн.

Один из них схватил её за руку и повёл к машине, на которой они приехали. Джейн выглядела растерянной и напуганной.

Ганс несколько раз провёл ладонями по лицу, а потом — по голове с миллиметровым белокурым ёжиком, точно так же, как делал всегда, снимая свой képi blanc.

Когда они тронулись, он выждал ещё мгновение, завёл мотор и последовал за ними.

ГЛАВА 07.

Сибилла сидела на заднем сиденье машины, которую вёл комиссар Виттшорек, и смотрела в боковое окно. В конечном счёте она не стала сопротивляться, когда полицейские предложили ей проехать с ними.

Может, так даже лучше. Может, они наконец прольют свет на эту чудовищную ситуацию.

Йоханнес остался дома. Взгляд, которым он проводил её, когда она выходила из дома, был полон ненависти. Но сейчас ей было всё равно.

За окном тянулись бетонные лица пригородных домов. Сквозь треск и шипение помех до неё долетали обрывки голосов из динамика где-то в передней части салона — словно кто-то говорил в жестяное ведро на другом конце света. Неразборчиво. Не для её ушей.

Фасады домов расплывались перед глазами. Она отступала из мира, который по непостижимым причинам перестал быть её миром. Мысли вращались только вокруг одного.

Лукас.

Она видела его перед собой — он лежал на полу гостиной, на мягком одеяле. Тогда они ещё снимали квартиру на втором этаже многоквартирного дома.

Она слышала его нетерпеливые вскрики, когда он раз за разом пытался подняться на ноги и снова шлёпался на попу. Ему было мало — хотелось быстрее. Ему всегда хотелось быстрее. Когда она кормила его и не успевала вовремя набрать кашу на ложку, он хлопал по ней своими маленькими, сладкими пальчиками и яростно отчитывал её на своём младенческом языке.

Позже, когда он учился кататься на велосипеде, — та же история: всё было слишком медленно. Как он плакал, когда не получилось с первого раза! Ей приходилось бежать рядом, придерживая его за багажник маленького велосипеда, — снова и снова. Уже стемнело, когда наконец получилось и он смог сам нарезать круги по двору.

Картинки расплылись — Лукас. Мой Лукас — и уступили место другой сцене.

Наша прогулка на кораблике, тогда… Лукасу только-только исполнилось три, он сидит на плечах у отца и смотрит с разинутым ртом на проплывающий берег. Над палубой натянута длинная верёвка с разноцветными флажками, которые танцуют на ветру. Мой сын…

Она отчётливо видела лицо своего мальчика — на нём была написана та незамутнённая, распахнутая восторженность перед миром, на какую способны только дети.

Луч её памяти скользнул к мужчине, на чьих плечах сидел Лукас, — и она вздрогнула. Там, где должны были быть глаза, нос и рот Ханнеса, на неё смотрело бесконтурное овальное пятно. Она попыталась разглядеть в воспоминании детали, но образ становился всё более размытым, чем сильнее она вглядывалась.

И вдруг — исчез совсем.

Вместо картинки — только белый шум. Рябь пустого экрана.

Рябь.

— Что с вами? Вам нехорошо?

Сибилла распахнула глаза. Гроэ обернулся к ней, а взгляд Виттшорека метался между зеркалом заднего вида и дорогой.

Видимо, она громко застонала.

— Нет… То есть да. Всё в порядке.

Гроэ смотрел на неё в упор, и в его взгляде не было ни капли сочувствия.

— Пожалуйста, — произнесла она умоляюще, — отвезите меня в больницу возле Остентора. Я покажу вам подвальную комнату, где меня держали. И этого доктора Мюльхауса… Господи, ведь если человек сошёл с ума и воображает себя кем-то другим, он же не может помнить каждую мелочь из этой воображаемой жизни! А мой сын… Лукас… его рождение, крещение… — Понимаете, я помню каждое мгновение его жизни! Я не могу выдумать собственного ребёнка, чёрт возьми! Я не знаю, что со мной произошло, но мой мальчик — он-то тут ни при чём. Помогите мне. Пожалуйста.

— Вы подозреваетесь в причастности к исчезновению фрау Аурих, — бесстрастно объяснил Гроэ. — Сначала мы поедем в управление и запишем ваши показания. А потом посмотрим.

— Конечно, я причастна к исчезновению! — вспыхнула Сибилла. — Потому что я и есть Сибилла Аурих, которая исчезла! Господи, это же полное безумие.

Гроэ с тяжёлым вздохом отвернулся и уставился вперёд. Через некоторое время Виттшорек бросил на него взгляд и сказал:

— Что мешает нам ненадолго заглянуть в больницу? По крайней мере, в этом вопросе мы получим ясность. Это может сэкономить нам кучу времени.

Гроэ промолчал. Потом снова обернулся к ней.

— Ладно. Но пока мы туда едем, расскажите нам во всех подробностях, что якобы с вами делали в этой больнице.

Сибилла торопливо кивнула, начала рассказ со сна и закончила десять минут спустя — в тот самый момент, когда Виттшорек повернул ключ зажигания и мотор заглох. Она описала все события этого дня в мельчайших деталях, однако по какому-то безотчётному наитию умолчала об имени Рози.

Теперь она смотрела в боковое стекло. За окном стояла больница.

— Что ж, давайте посмотрим, что там с этим подвалом, — сказал Виттшорек и ободряюще ей подмигнул.

Сибилла была ему благодарна.

Она потянулась к двери, но та не открывалась. Гроэ открыл ей снаружи и произнёс:

— С нетерпением жажду увидеть ужасную темницу, в которую вас заточили.

У информационной стойки в вестибюле больницы им приветливо улыбнулась молодая круглолицая женщина с тёмным каре, стоявшая за П-образной стойкой. Тонкая дужка гарнитуры тянулась вдоль её щеки ко рту.

Гроэ вытащил удостоверение из заднего кармана и протянул ей.

— Старший комиссар Оливер Гроэ, уголовная полиция. Мы хотели бы поговорить с доктором Мюльхаусом.

Дежурная улыбка исчезла с её лица, сменившись выражением рвения. Набирая номер на огромном телефонном коммутаторе, она спросила:

— Мне нужно уточнить, на месте ли он. По какому вопросу?

— Вас это не касается, — отрезал Гроэ, и она обиженно уставилась на клавиатуру.

После короткого разговора по телефону девушка сообщила:

— Доктор Мюльхаус будет через несколько минут. Можете пока присесть вон там.

Гроэ молча развернулся и направился к группе оранжевых пластиковых стульев посреди холла. Виттшорек улыбнулся девушке и поблагодарил, что явно её смягчило — она улыбнулась в ответ.

Сибилла не могла усидеть на месте. С каждой минутой нервозность нарастала. Интересно, как этот Мюльхаус отреагирует, когда она снова возникнет перед ним. Шишка у него наверняка знатная.

Оглядываясь в очередной раз, она заметила мужчину с тёмными волосами, закрывавшими уши по бокам. Он стоял у стены рядом с маленьким больничным киоском и неотрывно смотрел на неё. Ему было лет тридцать пять, спортивное телосложение, светлые хлопковые брюки, белая футболка.

Когда она посмотрела ему прямо в глаза, он не отвёл взгляда. Если она правильно разглядела на таком расстоянии, в его глазах было что-то вроде сочувствия. Или жалости.

Это он на меня смотрит? Я его знаю? Или должна знать?

Пульс Сибиллы участился. Она повернулась к Виттшореку, сидевшему через два стула от неё, и хотела обратить его внимание на незнакомца, но комиссар кивнул в сторону информационной стойки.

Там высокий, полноватый мужчина в белом халате разговаривал с молодой сотрудницей, которая как раз указывала в их сторону. Он кивнул и направился к ним.

Мюльхаус, видимо, послал одного из своих врачей за нами.

Мужчина остановился перед ними и обратился к старшему комиссару:

— Добрый день, — произнёс он приветливо. — Мюльхаус. Чем могу помочь?

Сибилла уставилась на него. Этот кошмар. Она вскочила и выпалила:

— Вы… вы не тот доктор Мюльхаус, которого я имела в виду! Где другой доктор Мюльхаус? Который был здесь сегодня утром? Главный врач?

Мужчина вопросительно посмотрел на полицейских. Гроэ поднялся и сказал:

— Я старший комиссар Гроэ, мой коллега — комиссар Виттшорек. Мы отнимем у вас совсем немного времени, доктор Мюльхаус. Вы знаете эту женщину?

Врач внимательно оглядел Сибиллу и покачал головой.

— Нет, не знаю.

Его взгляд вернулся к её глазам.

— Что вы имели в виду под «другим доктором Мюльхаусом»? Кроме меня, здесь никого с такой фамилией нет. А руководитель клиники — профессор доктор Кляйншмитт.

Гроэ бросил на коллегу торжествующий взгляд.

— Ну что, убедились? Можем ехать?

— Нет! — в ужасе крикнула Сибилла. — Пожалуйста! Значит, кто-то другой выдавал себя за доктора Мюльхауса. Тот человек — стройный, невысокий, лет пятидесяти, чёрные волосы. Подвал! Нам нужно спуститься в подвал, и тогда вы увидите, что я говорю правду.

Виттшорек обратился к высокому мужчине:

— Можно ли взглянуть на подвальные помещения?

— Это нелепо, — вмешался Гроэ, не дав доктору Мюльхаусу ответить.

Виттшорек проигнорировал замечание и вопросительно посмотрел на врача. Тот был явно озадачен.

— Ну… да, конечно. Что вы хотите увидеть? Патологоанатомическое отделение? Морг? Водолечебницу? У нас здесь два подвальных этажа. Что именно вы ищете, если позволите спросить?

— Нам нужно с задней стороны, — быстро сказала Сибилла, — через сад. Помещение, которое я имею в виду, можно попасть, по-моему, только через лестничную клетку с тыльной стороны здания.